Livor Mortis

Пролог

Пролог

...Вокруг было темно настолько, что казалось, пространство могло поглотить все сущее, выпотрошить наизнанку и истереть материю в прах. По небу волнами низко неслись тяжелые тучи, в которых периодически грохотал гром. Блестели молнии, дотягивающиеся до земли и освещающие проселочную, размытую дорогу и раскачивающиеся из стороны в сторону от сильного ветра желтеющие деревья.

Воздух был свежим и чистым, но ощущение, что это всего лишь затишье перед бурей, становилось все сильнее. Словно вся природа чувствовала что-то зловещее и всеми силами стремилась воспротивиться происходящему и предотвратить это. Она изливала свой бунтарский нрав в каждой капле дождя и неистовствовала в каждом порыве холодного осеннего ветра, который быстро проносился над потемневшей землей, подхватывая желто-красные листья. Они легко подлетали в воздухе, описывая странные фигуры, сталкивались друг с другом и снова ненадолго опускались вниз. Многие из них бессильно падали на землю, некоторые ‒ продолжали свой бессмысленный путь в никуда, а некоторые, сделав несколько замысловатых пируэтов, пролетев еще немного из последних сил, врезались в обшарпанное каменное крыльцо с множеством мелких трещин, ведущее в огромный, мрачный, готический особняк высотой в четыре этажа.

Здание стояло чуть поодаль от дороги, но любой горожанин, въезжая в город, непременно проезжал мимо него. Его остроконечные башни и фасад со сложными узорами были хорошо известны в городе, но, к сожалению, не своей красотой, а тем, что десяток лет назад его владелец скончался, и с тех пор особняк постепенно разрушался и зарастал плющом. За темными, замутненными окнами, покрытыми пылью, которые освещали только редкие всполохи молний, с замысловатыми рамовыми переплетами, казалось, уже давно не было света. Массивная дубовая дверь здания была чуть приоткрыта, но завлекала случайных прохожих скрывающейся за ней темнотой и тишиной.

На расстоянии в несколько сот метров от особняка не было ни души, и лишь одинокая повозка возле дома с впряженной в нее вороной лошадью намекала на то, что где-то поблизости все же должны быть люди. Лошадь иногда нервно дергала головой и косилась на выделяющийся в наступающей темноте дом, словно ожидала, что от туда появится что-то невообразимое, но ничего не происходило, и она продолжала мокнуть под дождем, выдыхая пар из ноздрей. Она иногда рыла копытами землю и как будто бы пыталась отступить назад, но крепко держащая ее сбруя не позволяла ей этого сделать.

В какой-то момент снова блеснула молния, выхватив возле заднего колеса повозки, небрежно прислоненную деревянную доску, потемневшую от дождя, с крестом на одной из сторон...

И если заблудшему путнику все же не посчастливилось бы заглянуть за тяжелую дверь, то у него бы перехватило дыхание от душного, затхлого, пыльного воздуха. И всего несколько минут хватило бы, чтобы распознать еще один странный, но пока еще едва уловимый запах. Высоко под потолком заброшенного особняка мрачно высились люстры с огарками свечей, на полу в беспорядке лежала разбросанная поломанная, упутанная паутиной мебель, на практически черных стенах, цвет обоев которых уже был не различим, висели потемневшие портреты давно умерших людей.

Если бы случайный гость поднялся по деревянным, скрипучим лестницам с резными перилами, прошелся по длинным коридорам на верхние этажи, то он попал бы в еще более пыльные и темные комнаты с почерневшими от грязи диванами и постельным бельем, небрежно разброшенным на кроватях.

Казалось, ничто не нарушало гнетущую тишину покинутого всеми особняка. Однако стоило лишь немного напрячь слух, как становились различимы всхлипы, раздающиеся откуда-то из глубин первого этажа, в хаотичной обстановке которого было что-то странное и явно не принадлежащее этому дому. В углу комнаты, на огромном столе, помимо стоявшего на нем подсвечника, тремя свечами слабо освещавшего комнату, россыпью лежали склянки от лекарств: некоторые были пусты, в некоторых можно было разглядеть растворы различных оттенков. Рядом с ними кем-то были брошены скальпели, грязный от земли жгут и ворох кровавых бинтов. Возле стола на полу лежал моток длинных, спутанных тонких проводов.

Просторная гостиная, некогда отличавшаяся своим дорогим убранством, вела к широкому, стены которого были обшиты деревом ценной породы, коридору, разветвляющегося на обе стороны здания. Если бы в особняке было чуть светлее, то на стенах и косяках можно было бы разглядеть отпечатки чьих-то грязных рук, словно кто-то пытался опереться и не дать себе упасть. В левое крыло особняка прямо от входной двери тянулись дорожки смазанных мокрых следов ботинок и чего-то еще, что тащили по полу.

По мере приближения к самой большой комнате на первом этаже в этой части здания, стенания и мольбы становились все отчетливее и громче. Свет от многочисленных свечей, которыми было заставлено все пространство, делали ее чуть более живой, но это не скрашивало того ужаса, что творился прямо посреди нее.

На длинном столе, выдвинутом в спешке в середину комнаты, лежал труп молодого человека, которому на вид было чуть больше двадцати. На нем были черные брюки, перепачканные в земле, белая рубашка, местами намертво прилипшая к телу, пропитавшаяся темно-бордовыми пятнами крови, рукава которой были закатаны по локоть, и черный жилет.

С момента смерти прошло не так много времени, и в нем еще можно было рассмотреть следы былой красоты. На его все быстрее бледневшей с каждым часом коже лица появились маленькие, фиолетовые волдыри возле носа и губ, пока еще едва заметные на фоне множества сине-красных и голубоватых кровоподтеков, особенно сильно проявляющихся в области скул, подбородка и на выступающих из-под воротника рубашки ключицах. На одной из бледно-синих кистей почти полностью отсутствовала кожа, словно ее кто-то снял как перчатку. Посиневшие губы покрылись корками, а из разбитой нижней губы медленно сочилась темно-красная кровь.

Глава 1. Куст шиповника

17. 10. 1824, Кентербери, Кент

Возле большого, скрытого в тени раскинувшихся дубов, деревянного амбара, ворота которого были распахнуты, стоял до смерти испуганный паренек в синем комбинезоне на широких лямках и бледно-голубой рубашке. Его тонкие руки дрожали, но совсем не от осеннего прохладного воздуха. Он переминался с ноги на ногу, не решаясь зайти внутрь. Периодически парень посматривал на дорогу, где стояла повозка, запряженная его любимой вороной лошадью по кличке Эстер. Лошадь смотрела на своего хозяина и словно спрашивала, что они здесь делают. Юноша иногда хмурился, как будто бы борясь с желанием бросится на утек и уехать отсюда, но что-то останавливало его от этого поступка. Когда где-то в амбаре что-то с грохотом упало, парень вздрогнул, и светлая челка упала ему на глаза. Он с опасением снова заглянул внутрь сельскохозяйственной постройки.

‒ Дядя? ‒ нерешительно позвал он кого-то, где-то в глубине души желая, чтобы на его зов никто не откликнулся. ‒ Дядя, пойдем домой. Все ждут тебя.

‒ Конечно, мы пойдем домой, Сэм, но чуть позже, ‒ раздался мужской голос. ‒ Мне просто нужно найти лопаты побольше!

‒ Дядя, нет! Как ты можешь... Это же неправильно! Ты же шутишь? Скажи мне, что ты шутишь?

‒ О чем ты? ‒ на пороге амбара с двумя лопатами в руках появился высокий, статный молодой человек с острыми скулами и совершенно безумным взглядом карих глаз. Его каштановые волосы, обычно всегда аккуратно уложенные, были взлохмачены. Верхние пуговицы белой рубашки, на которую он сразу натянул легкое пальто, где-то оставив свой пиджак, были расстегнуты.

‒ Про кладбище, ‒ умоляющим голосом начал юноша. ‒ Ты говорил про кладбище, когда мы ехали сюда. Что ты имел в виду? Ты же не всерьез про Лиама?

‒ Что значит «не всерьез»? ‒ возмущенно посмотрел на своего племянника молодой человек и снова скрылся в амбаре. ‒ Конечно, я серьезно!

Когда он снова появился перед юношей, в руках у него, помимо двух лопат, был гвоздодёр.

‒ А это для чего? ‒ с ужасом спросил паренек.

Молодой мужчина не ответил и только улыбнулся по известной лишь ему одному причине.

‒ Дядя, поедем домой. Ты устал... ‒ подросток вцепился в рукав человека, задумавшего неладное.

‒ Ты совсем меня не слышишь, Сэм, ‒ раздраженно произнес он, закидывая лопаты в повозку. ‒ Чем быстрее мы все сделаем, тем быстрее вернемся домой.

‒ Но зачем нам вообще это все делать? ‒ казалось, что юноша вот-вот разрыдается.

Был уже поздний вечер, и значительно похолодало. В этот день из-за клубящихся на небе, тяжелых туч темнело слишком быстро. Откуда-то издалека донеслись приглушенные раскаты грома, и это привлекло внимание шатена. Он на несколько секунд, задрав голову, уставился в стремительно меняющееся небо.

‒ Видишь, и погода портится...

‒ Верно, ‒ согласился молодой человек. ‒ Поэтому нужно поторапливаться. Садись в повозку, Сэм, ‒ он ловко забрался на место кучера и схватил вожжи. ‒ Ну, же! ‒ металл в голосе прорезал тишину, воцарившуюся перед надвигающейся бурей.

Подросток, поджав губы, покорно сел рядом со своим дядей, не сводя с него взгляда. Поводья опустились на спину лошади, и она, также как и ее хозяин, смирилась с требованиями сумасшедшего. И все же для Эстер эта поездка была более приятной. Мягко покатившаяся вперед по пыльной дороге повозка оставила позади амбар с растерянно распахнутыми воротами, величественный дом хозяина амбара, владелец которого уже никогда не вернется туда, проехала еще несколько двух- и трехэтажных соседских особняков окруженных резными, местами сплошняком заросшими плющом, оградами, и теперь катила по проселочной дороге с высокими, растущими вдоль нее дубами и раскинувшимися кустами акации.

Они миновали дом с широким крыльцом и двумя колоннами, из которого некоторое время назад в состоянии, граничащем с потерей реальности, вышел Эдвард Сиэл, один из лучших молодых ученых Великобритании, не раз признанный настоящим «светилом науки девятнадцатого века». В свои двадцать четыре года он уже читал курс лекций в Оксфорде и целом ряде высших учебных заведений Лондона по судебной анатомии человека и гальвинизму, ставшему такой популярной дисциплиной в научном сообществе.

У него в руках был большой темно-бордовый чемодан, который еле закрывался из-за переполняющих его вещей, из котрого торчали хирургические щипцы и медицинский бинт. Молодой человек с растерянным видом некоторое время постоял возле летней беседки, расположенной перед особняком, глянул на окна, чтобы убедиться, что никто не видел, что он ушел из дома, а затем решительно вышел за ворота на проселочную дорогу, пустынную в этот момент. Никого из соседей не было, кто мог бы его подвезти, и Эдвард пошел пешком вниз по улице, иногда цепляя носками туфель дорожную пыль.

Погрузившись в свои мысли, Сиэл мог еще долго так идти, уже почти позабыв, куда и зачем он направился, но тут он поравнялся с домом, где раньше жил Лиам. Молодой человек остановился, замерев и опустив голову. Казалось, мелкие камни на часто размываемой дождем дороге занимают его больше всего на свете в этот момент. Наконец, Эдвард повернулся и посмотрел на здание. Это был трехэтажный особняк из белого кирпича, выстроенный предками Морриса несколько десятков лет назад. На верхних этажах дома было несколько небольших балкончиков с резными перилами, обвитых вьюнками. Все окна были занавешены бежевыми шторами, и некоторое время Сиэл ждал, когда где-нибудь занавески отодвинутся, став символом того, что дом все еще обитаем.