Логика чувств

Глава 1. Коэффициент помех

Логическая ошибка №1: Допущение сторонней переменной в контролируемую среду.

Шарлотта Браун ненавидела беспорядок. Беспорядок — это неразложенные в нужном порядке пробирки, это шум выше 45 децибел, это неучтённые факторы, вносящие погрешность в чистый эксперимент. Льюис Уилсон, как она сразу же для себя определила, был ходячим, говорящим и навязчиво улыбающимся фактором погрешности.

Он вошёл в её лабораторию так, будто это была не цитадель науки, а его личная гостиная. Без халата, разумеется. Его тёмные волосы были нарочито небрежно растрёпаны, а в углу глаз собирались так называемые «гусиные лапки» — верный признак частой и бессмысленной мимической активности. Активист, подумала Шарлотта, тут же классифицировав его. Экстраверт, интуит, чувствующий, воспринимающий. Наихудшая возможная комбинация для рабочего процесса.

— Доктор Браун, я полагаю? — его голос был тёплым и бархатным, с лёгкой хрипотцой, явно отточенной на тысячах подобных приветствий. — Льюис Уилсон. Очарован. Мне сказали, вы наш местный гений.

Он протянул руку. Шарлотта взглянула на неё, затем на свои руки в латексных перчатках.

— Стерильность, мистер Уилсон. И гений — это преувеличение. Я компетентный специалист. Вы опоздали на семь минут.

Льюис не смутился, просто убрал руку и засунул её в карман узких джинсов. Его улыбка лишь стала шире.

—Простите, виноват пробка на Парк-авеню. Или моё врождённое обаяние, которое заставляет мир останавливаться. Я ещё не решил.

— Первое — следствие плохого планирования, второе — проявление нарциссического расстройства. Рекомендую литературу по теме.

Она повернулась к микроскопу, давая ему понять, что время для светской беседы исчерпано. Но фактор погрешности не исчез. Он принялся бродить по лаборатории, рассматривая всё с видом искусствоведа в музее современного искусства.

— Итак, Шарлотта… Вы не против, если я буду звать вас Шарлотта? «Доктор Браун» звучит так… формально.

— Я против. Доктор Браун — моё профессиональное звание. Оно точно определяет мою роль в этом пространстве.

— Как вам удобно, доктор. — Он подошёл к стеллажу с аккуратно промаркированными образцами мозга мышей. — И что мы здесь ищем? Ключ к человеческой душе?

— Мы изучаем нейронные связи, отвечающие за формирование долговременной памяти. Не души, мистер Уилсон, а конкретных электрохимических сигналов.

— Скучновато, — заключил он, и Шарлотта почувствовала, как сжались её челюсти. — Шучу! Это потрясающе. Просто людям, тем, кто будет смотреть мой фотоотчёт, нужно это прочувствовать. Увидеть страсть.

Шарлотта медленно сняла перчатки, положила их в специальный контейнер для отходов и наконец повернулась к нему лицом к лицу.

— Мистер Уилсон, позвольте мне прояснить. Страсть — это не научный термин. Это эволюционный механизм, призванный обеспечить спаривание. Ваша задача — сделать визуально привлекательные фотографии нашего оборудования, наших процессов и нас, сотрудников, за работой. Не более того. Вам не нужно «прочувствовать» синапс. Вам нужно его сфотографировать при правильном освещении.

Льюис прислонился к столешнице, и она мысленно отметила нарушение правила №7 по технике безопасности.

— Видите ли, доктор, в этом и есть ваша ошибка. Люди не покупают сухие факты. Они покупают эмоции. Мои фотографии должны рассказать историю. Историю о… — он сделал паузу, его глаза игриво блеснули, — …о любви. О любви к науке.

Шарлотта вздохнула. Это было ещё хуже, чем она предполагала.

— Любовь к науке — это оксюморон. Наука не требует любви. Она требует строгости, доказательств и повторяемости результатов. То, что вы называете «любовью» — это просто устойчивый интерес, подпитываемый дофаминовыми всплесками при получении новых данных.

Он смотрел на неё с странным, заинтригованным выражением лица, будто рассматривал редкий вид бабочки.

— Боже. Вы действительно в это верите, не так ли? Что всё сводится к химии и алгоритмам.

— Я не «верю». Я опираюсь на данные. И данные, мистер Уилсон, не оставляют места для сантиментов.

В этот момент в лабораторию заглянула Эмили, младший лаборант. Увидев Льюиса, она зарделась.

— О, мистер Уилсон! Я так люблю ваши работы! Особенно серию про львов в Серенгети!

Льюис повернулся к ней, и его улыбка стала на тридцать процентов ярче. Расчётливая демонстрация зубов, отметила про себя Шарлотта.

— Эмили, прекрасная Эмили! Львы — мои старые знакомые. Но поверьте, то, что я вижу здесь, в вашей лаборатории… это куда более загадочно и прекрасно.

Эмили засмеялась. Шарлотта наблюдала за этим обменом сигналами с холодным любопытством. Явный признак ухаживания. Примитивно.

— Доктор Браун, — снова обратился к ней Льюис, поймав её взгляд. — Я предлагаю пари.

— Я не играю в азартные игры. Вероятности всегда против игрока.

— Не в деньгах. В знаниях. Я бьюсь об заклад, что за время нашей совместной работы я найду хоть одну вещь, которую вы не сможете объяснить своей наукой. Одну-единственную, иррациональную, безумную и совершенно нелогичную вещь, которая заставит ваш строгий мир пошатнуться.

Шарлотта посмотрела на его самоуверенное лицо, на его вызывающую улыбку. Это было не просто раздражение. Это был вызов её системе миропонимания.

— Это невозможно, — холодно ответила она. — Но если это заставит вас выполнить свою работу без дальнейших философских экскурсов, я принимаю ваш вызов. Подготовьте своё оборудование. Завтра в 8:00 утра мы начинаем. И опоздания недопустимы.

— Как скажете, доктор, — он сделал ей легкий, почти насмешливый кивок и направился к выходу, бросив на прощание: — Обещаю, будет весело.

Глава 2. Эмпирические аномалии

Логическая ошибка №2: Игнорирование ковариации между независимыми переменными.

Ровно в 8:00 утра Льюис Уилсон снова пересек порог её лаборатории. На этот раз он был в темной футболке и с двумя дорогими фотоаппаратами на шее. Его энергия, казалось, заполняла пространство еще до того, как он входил в дверь, нарушая акустический комфорт помещения.

— Точно по расписанию, доктор, — объявил он с торжествующим видом, будто совершил невозможный подвиг. — Готов к вскрытию.

— Мы не проводим вскрытий на живых субъектах, мистер Уилсон, — парировала Шарлотта, не отрываясь от монитора, где выстраивался график активности нейронов. — И ваша пунктуальность — это не достижение, а базовое ожидание.

— О, я обожаю ваши ожидания. Они такие... низкие. Это легко превзойти.

Он начал расставлять оборудование. Шарлотта наблюдала за ним краем глаза, анализируя движения. Он был ловок и эффективен, что было несколько неожиданно. Его болтовня создавала иллюзию легкомысленности, но его руки работали с точностью и знанием дела. Несоответствие между вербальным и невербальным поведением, отметила она. Интересно.

— Итак, с чего начнем? С этих жужжащих штуковин? — он указал объективом на спектрометр.

— Масс-спектрометр, — поправила она. — И нет. Мы начнем с процесса подготовки образцов. Это основа основ. Без чистоты процедуры все последующие данные бессмысленны.

— Отлично! Покажите мне ваш... ритуал чистоты.

Шарлотта натянула новые перчатки с щелчком. Она решила обращаться с ним как с нерадивым студентом-первокурсником. Четко, методично, без эмоций.

— Это не ритуал. Это протокол. Шаг первый: дезинфекция поверхности. Шаг второй: подготовка питательной среды...

Она говорила, двигаясь по лаборатории с отработанной грацией, её голос был ровным и монотонным, как аудиокнига по технике безопасности. Льюис слушал, но не так, как слушают лекцию. Его глаза следили не за пробирками, а за ней. За концентрацией в её глазах, за точными движениями пальцев, за легкой складкой сосредоточенности между бровей.

Щелк. Щелк-щелк.

Звук затвора фотоаппарата прозвучал как выстрел в тишине.

Шарлотта вздрогнула. — Вы что делаете?

— Фотографирую. Моя работа, помните? — он снова поднял камеру. — Ваши руки. Они очень... выразительные.

— Мои руки выполняют механическую задачу. В них нет ничего выразительного.

— Ошибаетесь. В них есть уверенность. Точность. Я вижу историю в этих движениях. Историю о том, как кто-то так сильно контролирует мир, что может заставить молекулы танцевать под свою дудку.

Его слова были нелепы. Глупы. Но они задели какую-то струну. Не потому, что были комплиментом, а потому, что были... точным наблюдением. Именно так она и чувствовала себя в лаборатории: дирижёром симфонии атомов и молекул.

— Пожалуйста, сосредоточьтесь на объектах, а не на мне. Я — не часть вашего фотоотчёта.

— Но вы — его мозг, доктор Браун. Без вас это просто коллекция металла и стекла.

Он продолжил снимать, но теперь его комментарии стали другой формы вторжения. Он задавал вопросы. Не о науке, а о ней.

— Почему вы решили изучать память? Что такого особенного в этих электрических импульсах?

Шарлотта вздохнула, продолжая работу. — Память — это то, что делает нас нами. Без нее мы — всего лишь набор рефлексов. Это основа обучения, адаптации...

— ...любви? — вставил он, и в его голосе снова зазвенел тот самый вызывающий смешок.

— Привязанность, ошибочно называемая любовью — это отчасти и результат работы памяти. Вы помните приятные ощущения, связанные с объектом, и ваш мозг стремится к их повторению. Это не более чем положительное подкрепление.

— Божественно романтично, — проворчал он, снимая крупным планом, как она пипеткой наносит каплю жидкости на предметное стекло. — Значит, если я кого-то люблю, это просто потому, что мой мозг вспоминает, как хорошо ему было с этим человеком?

— В упрощённой форме — да.

— А ненависть? Это отрицательное подкрепление?

— Разумеется.

— А скука? Что такое скука, великий ученый?

Шарлотта на мгновение задумалась. — Скука — это недостаток стимуляции в окружающей среде, который приводит к понижению уровня дофамина и норадреналина...

Внезапно Льюис опустил камеру и посмотрел на нее прямо. Его взгляд стал серьезным, игривость исчезла.

— А что такое раздражение, доктор Браун? Каков его химический состав?

Она замолкла. Ее пальцы замерли над клавиатурой. Он поймал ее. Он наблюдал за ней так же внимательно, как она наблюдала за своими мышами, и заметил её физиологическую реакцию — учащенное дыхание, напряжение в плечах.

Она встретила его взгляд. — Раздражение — это стрессовая реакция на помеху, нарушающую запланированный когнитивный процесс. Выброс кортизола.

Уголки его губ дрогнули. — Я так и думал. Значит, я — источник кортизола. Прямо как пробка на Парк-авеню.

— С точностью до p меньше пяти сотых. — сухо ответила она, возвращаясь к монитору.

Он рассмеялся. И этот смех был не таким, как вчера. Он был тише, глубже, и, к её величайшему изумлению, заразнее. Уголок её рта непроизвольно дёрнулся. Всего на миллиметр. На столько, что этого никто не мог бы заметить.

Кроме Льюиса Уилсона.

— Эврика, — тихо прошептал он, поднимая камеру. Щелчок. — Поймал.

— Что вы поймали? — спросила она, чувствуя странный, стремительный укол тревоги.

— Аномалию, доктор. Микро-выражение. Почти улыбку. Я начинаю собирать данные.

Шарлотта резко отвернулась, её сердце забилось чаще, и она тут же мысленно осудила эту физиологическую реакцию. Выброс адреналина. Реакция "бей или беги" на вторжение в личное пространство.