Лохмач потив судьбы

Лохмач потив судьбы

Коленьке было всего четыре года, но ему уже было суждено умереть. Ничего не поделаешь: так на роду написано, так решили на небесах. Сегодня был как раз тот самый день – его последний день. Само собой, сам Коленька об этом ничего не знал и знать не мог. Для него это был обычный солнечный летний денёк, который он славно проводил, играя со своими деревенскими друзьями.

Мальчишка жил в дальнем конце деревни: неподалёку от места, где единственная деревенская улица упирается в лес и теряется там, средь раскидистых берёз и осин. Играл он, в основном, там же, поблизости: далеко от дома бабушка его не отпускала. Компанию ему составляли соседские ребятишки: шести-семилетние мальчишки, которых Коленька считал совсем взрослыми, и потому смотрел на них с благоговением, стремясь всеми силами заслужить их расположение.

На другом конце деревни жил Лохмач – беспородный прыткий пёс, в основном ошивавшийся у придорожного кафе, но ходивший столоваться всюду по деревне. Везде здесь был его дом, и везде был он желанным гостем. Оттого, наверное, что люди не видели в нём опасности: славный малый, ходит-бродит себе – вот и пусть бродит. Жить ведь никому не мешает.

И действительно: с людьми Лохмач практически не конфликтовал. Разве что с этими машинами, проезжавшими мимо по дороге, по которой в ту же минуту семенил Лохмач. Едва какой-нибудь Москвич или Волга проносились мимо, Лохмач кидался за ними вслед, лаял и рвался догнать эти прыткие железные повозки. Говоря по-честному, Лохмач и сам не знал, зачем он за ними гнался. То было будто бы программой, заданной свыше, с которой он никак не мог бороться. Иронично, что именно на долю Лохмача тем жарким летом девяносто девятого года выпала схватка с самой судьбой, с роком, с тем, кого люди называют Господом.

Коленька и старшие ребята занимались тем, чем по обыкновению занимались все деревенские ребята: всякой ерундой. Игры их строились вокруг того, что они видели, а видели они там и тут предостаточно. В момент описываемых событий, например, они исследовали исполинских размеров комбайн, стоявший у дома, соседствовавшего с домом Коленькиной бабушки. По комбайну можно было лазать, вокруг него можно было играть в догонялки, но больше всего ребятам нравилось понемногу выпускать воздух из его колёс. Однажды их научил этому кто-то, и теперь они не могли остановиться: всё теребили и теребили этот ниппель на левом колесе, без конца переслушивая этот шипящий звук, завораживавший их пуще любой музыки.

Ребята постарше уже вовсю ругались. Арсенал матершины у них был пребогатый: всё-таки, скоро в школу, в первый класс, нужно соответствовать. Коленька же плохих слов сторонился и даже побаивался: конечно, выглядело и звучало всё это в его глазах очень круто, но быть наказанным за словцо из трёх или четырёх букв – не очень-то замечательно. В садике на его глазах кое-кому уже прилетало – ничего хорошего. К тому же, у бабушки по части крепких выражений тоже были весьма строгие правила. Коленька даже представить боялся, что бабушка сделает с ним, если узнает, что он когда-то где-то сматерился. А уж если он сделает это при ней… В общем, несмотря на искушение сказать что-нибудь эдакое в порыве веселья, чтобы завоевать расположение старших ребят, Коленька отчаянно боролся с собой, стараясь оставаться в рамках ребяческих приличий.

Но вот, случилось нечто: он не удержался. Им всем было так хорошо и так смешно, что Коленьке захотелось умножить это счастье, сказав что-нибудь, от чего его друзья придут в восторг. И он сделал это. Слово начиналось на «Б» и заканчивалось на мягкий знак. Он забыл точно, откуда именно он узнал о нём, но в моменте это не имело никакого значения. Слово на букву «Б» птицей выпорхнуло из его уст и облетело старших ребят, поначалу приведя их в замешательство. Затем раздался взрыв хохота.

Коленька думал, что только что пошутил самую смешную шутку всех времён и народов, и теперь он – настоящая звезда и заводила их компании. Он ещё не знал, что ребята смеялись не вместе с ним, а над ним – несуразным пухлым малышом, ругнувшимся, будто заправский матрос. Он ещё не знал, куда заведёт его эта роковая «Б» и всё другое, что последовало за ней.

Вдруг, вволю нахохотавшись, один из ребят – самый старший – придумал следующую хохму.

– Мы всё твоей бабушке расскажем! – сказал он Коленьке, чтобы увидеть, как тот побледнеет, испугавшись до полусмерти.

Компания снова взорвалась хохотом, и только Коленьке теперь было совсем не весело.

– Не надо! – взмолился он.

– Расскажем-расскажем! Всё, пошёл рассказывать! – сказал на это старший парнишка, чуть отойдя в сторону и таким образом провоцируя Коленьку погнаться за ним.

– Ну не-ет! – пищал Коленька, послушно следуя за старшим мальчишкой.

Остальные подхватили линию старшего товарища и тоже стали убегать от Коленьки. Ноги их были длиннее и сильнее, отчего им не составляло никакого труда держать Коленьку на внушительном расстоянии от себя. Сам Коленька же не унимался: он вкладывал все силы, всю свою малышачью прыть, чтобы догнать убегающих ребят, которых он только что считал своими друзьями, и в которых теперь жестоко разочаровался. Разочарование его росло с каждой секундой и быстро превратилось в обиду: горькую, щиплющую обиду до солёных слёз. Он всё гнался и гнался за ребятами, всё дальше и дальше удалявшимися в лес, совершенно не спрашивая себя, почему они убегают в сторону леса, а не идут сразу к дому бабушки, чтобы обо всём ей рассказать.

Мало-помалу он стал выбиваться из сил. Ребята бежали всё дальше, дальше и дальше, пока наконец не скрылись из виду. Смех их ещё какое-то время эхом доносился до Коленьки, но вскоре и он смолк, оставив четырёхлетнего мальчишку одного на кривой, поросшей травой дороге. Он стал судорожно соображать, куда же свернули ребята. Может, туда, на тропинку к оврагу? «Попробую поискать там!» – подумал Коленька несколько раз, и несколько же раз поменял направление своих поисков, пока, наконец, окончательно не перестал понимать, где он находится.