Лоно Мадонны, или Полтора года в Тоскане

Визуализация. Краткое описание героев

Барон Владимир Иванович КОРФ

Женат на воспитаннице своего отца, Анне Петровне Платоновой. Бывший офицер, служил на Кавказе. Разжалован вместе с другом князем Михаилом Репниным за участие в дуэли с Наследником российского престола. Оба приговорены к расстрелу за угрозу жизни Престолонаследника, но в последний момент расстрел был заменён разжалованием и приказом уехать из столицы. После освобождения из Петропавловской крепости Владимир пригласил Михаила Репнина погостить в родовое поместье Корфов, где тот начал активно ухаживать за воспитанницей старшего барона Анной, в которую давно тайно был влюблён сам Владимир. Открыто проявлять чувства к девушке гордый аристократ считал ниже своего достоинства - ведь при рождении Анна была записана крепостной. Со всех домочадцев отец Владимира взял клятву не открывать этой тайны. Чтобы подавить в себе тайную страсть к неровне, младший барон отвлекается на многочисленные мимолётные романы, в свете считается покорителем дамских сердец.

Случайно увидев поцелуй Михаила и своей тайной возлюбленной, Владимир решает открыть другу положение девушки в доме жестоким способом - пригласив Михаила с его дядей князем Оболенским на званый ужин, Владимир правом барина приказывает Анне после трапезы танцевать для гостей танец Семи Вуалей (танец Саломеи) в откровенном полупрозрачном наряде.

Михаил чувствует себя обманутым, одураченным. Между друзьями состоялась дуэль. Впрочем, кончилась она ничем. После множества приключений, не имеющих отношения к данному сюжету, Анна ответила Владимиру взаимностью и они поженились.

Баронесса Анна Петровна КОРФ (Платонова) 
Воспитывалась как крепостная барона Ивана Ивановича Корфа (отца Владимира Корфа) на особом положении. Получила превосходное образование, знает несколько иностранных языков, талантливая певица, обладает ярким актёрским дарованием. Воспитатель прочил Анне блестящую карьеру театральной актрисы в Петербурге и на европейских подмостках. Воспитанница постоянно исполняла главные роли в созданном бароном крепостном театре.

Анна - плод связи соседа Корфов князя Петра Михайловича Долгорукого и крепостной Марфы. Долгорукий уговорил Корфа-старшего купить у него Марфу и устраивать им любовные свидания в поместье Корфов, подальше от строгого взора жены, княгини Марии Алексеевны Долгорукой. В законном браке Пётр Михайлович имеет сына Андрея и дочерей Елизавету и Софью. Таким образом, у Анны есть единокровные брат и две сестры. Родство Анны с Долгорукими открылось только перед самой свадьбой Анны и Владимира.
Марфа родила Анну (которую хотела наречь Анастасией, от этого и происходит загадка названия сериала) в избушке местной ведьмы Сычихи. Сычиха лжёт мечущейся в родовой горячке Марфе, что её дочь умерла. Младенец попадает в руки старшего барона Корфа, который записывает девочку своей крепостной, чтобы защитить от мести властной княгини Долгорукой, и отдаёт в семью своих крестьян Платоновых, подальше от глаз местного дворянства. После родов Марфа получает от Ивана Ивановича Корфа вольную и надолго исчезает.

После смерти приёмных родителей Анны Иван Иванович Корф забирает девочку в свой дом на правах воспитанницы. Девочка называет опекуна «дядюшкой», её статус в доме близок скорее к положению дальней родственницы, чем простой безродной сироты. Некоторое время Анна растёт вместе с юным бароном Владимиром, вплоть до его отъезда на учёбу в Кадетский корпус. Тогда же зарождается любовь Владимира к Анне. Но когда юноша осознаёт, что Анна - крепостная и между ними сословная пропасть, то пытается грубостью и пренебрежением изжить в себе «недостойное дворянина» чуство к «холопке». Одновременно Владимир зол на отца за то, что принуждает всех близких лгать, скрывая крепостное положение Анны. До знакомства девушки с князем Репниным и её увлечения первым кавалером, обратившим на барышню пристальное внимание, внешне отношение Владимира к Анне было негативным. И только страх перед более удачливым соперником побудил барона открыть свои чувства к Анне.

Князь Михаил Александрович РЕПНИН

Друг барона Владимира Корфа. До роковой дуэли барона Корфа и Цесревича Александра (будущего Александра II «Освободителя») служил адьютантом Цесаревича. Разжалован за участие в дуэли в качестве секунданта Его Высочества (со стороны Корфа секундантом выступил князь Андрей Долгорукий, но его участие в дуэли удалось скрыть, и он не пострадал). Сестра Михаила Наталия служит фрейлиной сначала императрице Александре Фёдоровне, позже - невесте Цесаревича принцессе Марии Гессен-Дармштадской.

Разжалованный Михаил Репнин приезжает в гости в поместье Корфов, где активно ухаживает за воспитанницей отца Владимира Анной. Девушка окутана некоей тайной, которая лишь подогревает интерес князя к красавице. Ревнующий Владимир открывает факт крепостного положения Анны другу, а заодно выдаёт себя в собственных сильных чувствах к ней. Между друзьями происходит неудачная дуэль.

Разочарованный в собственных чувствах Михаил уезжает к соседям Корфов князьям Долгоруким на правах бужущего родственника - его сестра Наташа собирается замуж за князя Андрея. Но свадьба Наташи и Андрея впоследствии расстраивается, невеста отказывает жениху прямо у алтаря. Тот факт, что Андрей так и не стал Михаилу родственником через брак сестры благотворно влияет на личную жизнь Репнина: он влюбляется в Лизу Долгорукую и они играют свадьбу в один день с Анной и Владимиром Корфами.

Пролог и глава 1

      Пролог

      Небо Тосканы. Конец июля. Ночное южное небо, усеянное огромными, словно драгоценные камни в короне российского императора, лениво мигающими на тёмно-синем бархате звёздами. Рай художников и поэтов, благодатная итальянская земля!

      Владимир Корф нынче возвращался домой поздно, огромная круглая южная луна уже позолотила неширокую мощёную дорогу к вилле, на которой они с Анной жили второй год. На виноградниках со дня на день начнётся сбор ранних сортов. Сегодня с управляющим Паоло Рамони, не по-итальянски степенным синьором, чья лошадка трусила немногим позади горячего вороного Диабло барона, успели объехать четыре участка, остались всего два. Возможно, завтра успеется домой засветло. Вот и служебные постройки имения выплыли из ночной мглы. Кинул поводья заспанному конюху, выскочившему с безбожно чадящим фонарём при стуке копыт хозяйской лошади, достал из седельной сумки бережно завёрнутую в холщовую тряпицу первую созревшую гроздь, найденную на самом дальнем склоне снизу крайней лозы, укрытой от лишних ветров соседством с апельсиновым деревом. Кивнул Паоло на прощание и направился к дому.

      Проходя мимо колодца, вырытого прямо у бокового входа в виллу, Владимир задержался – непреодолимо захотелось холодной воды. Ледяной, до ломоты в зубах, какая была лишь в России зимой, когда Варвара только вернулась с мороза с двумя вёдрами на коромысле. Ловко повертел колесо, достав свежей водицы, которая жарким итальянским летом даже в самом глубоком колодце не бывала холоднее ступенек парадной лестницы петербургского особняка на Фонтанке, на которых сиживал по ночам в детстве, бывало, улизнув от мсье, в ожидании родителей с бала. Пусть дневная жара и спа́ла с закатом, но еле-еле прохладная вода не принесла ни свежести, ни удовольствия. Остатками собственноручно добытой влаги Владимир ополоснул налитую солнечно-янтарным соком гроздь и вошёл в прохладу виллы.

      Жена уже спала. Она лежала на просторном супружеском ложе спиной к нему, голенькая, сбив простыни в изножье, в свете полной луны соблазнительная попка так и манила прикоснуться, огладить. Присев на край постели, мужчина любовался расцвеченной золотом лучами ночного светила атласной кожей, сдержанным сиянием рассыпанных по подушке волос, тёмная полоска вогнутости позвоночника вызвала в кончиках пальцев жаркий зуд от желания прикоснуться, а хрупкость и изящество тонких щиколоток наполнила рот, будто слюной, непреодолимой потребностью поцеловать, лизнуть, ощутить позабытую с утра их беззащитность в своих властных ладонях. Припомнив, как страстно началось сегодня их утро, Владимир едва не застонал от мгновенно накрывшего желания. Положил на подушку ещё влажную гроздь, быстро скинул одежду и мысленно поблагодарил Паоло, предложившего смыть усталость в речушке, что протекала в четверти часа пути от дома. Он не привык прикасаться к любимой, не приведя себя в порядок – если бы не та речка, пришлось бы идти в купальню. Потревоженная смелыми ласками женщина чувственно потянулась, запустила пальцы в тёмные волосы целующего сзади шейку мужа.

      - Вернулся… – сонный голосок сладкой музыкой прокатился по нервам, отозвался внизу живота приятным напряжением.

      - Любимая, я так соскучился.

      Впрочем, подтверждение его слов уже красноречиво упиралось в низ Аниной спины, ровно туда, где сходились две упругие половинки, от одного вида которых у любимого всегда начинали хищно блестеть глаза и руки сами непроизвольно тянулись ласкать, гладить, властно проникать бесстыжими пальцами ниже, дальше, туда, где горячие влажные складки женской плоти уже ожидали их власти и нежности. Не обманув ожиданий своей обожаемой девочки, Владимир потёрся возбуждённым жезлом об манящую попку, чуть отодвинул плавным жестом округлое бедро. Ножка послушно скользнула по постели согнутым коленом, открывая мужу доступ в горячее лоно, уже жаждущее своего желанного гостя. Но Владимир рассудил иначе. Резко сев, он потянул лёгкое тело жены на себя, призывая встать на колени, наклонившись вперёд. Анна блаженно застонала в предвкушении, она безошибочно угадала желания супруга: в этой позе он бывал особенно неистов, предпочитая быстрые, резкие движения, сотрясающие всё тело, сводящие с ума силой страсти. Когда исторгнув громкий, тягучий, ничем не сдерживаемый крик, она уткнулась без сил лицом в подушку, Владимир не дал ей долгой паузы. Вот муж уже переворачивает, тянется за янтарной гроздью, играет с невероятно чувствительными сосками жены, проводя по ним нижней виноградинкой.

      - Виноград? Уже? – только и хватает сил выдохнуть Анне.

      Кивнув с лёгкой улыбкой, муж отрывает от грозди пару ягод, протягивает к распахнутому ротику, но не кладёт, дразня, обводя вокруг губ, целует легонько. Зажимает одну виноградину зубами и в поцелуе кормит любимую жидкой сладостью, раздавив дар итальянского солнца языком прямо во рту жены. Повторив угощение несколько раз, проводит тёплой гроздью ниже, под налитой, высокой грудью, спускаясь к твёрдости пока ещё совсем немного выступающего животика, округляющегося с каждым днём. Следом за ласкающими ягодами перемещаются и жадные, страстные губы.

      - Любимая, ты угостишь меня виноградным десертом?

      - Конечно, любимый… – Анна в трепетном ожидании прикрывает глаза, расслабляясь, и раскрывается перед мужем полностью, широко разводя колени.

      Ещё не остывшее от вихря страсти лоно слегка подрагивает под ласковыми мужскими пальцами. Гроздь уложена возле самых женских ягодиц. Откусывая по одной ягодке, Владимир греет их теплом своего рта, а затем осторожно, предварительно целуя вход, проталкивает языком в сладкую пещерку возлюбленной, заполняя её тёплым лакомством, заставляя истекать любовными соками ещё сильней, ещё обильней. Когда Анна почувствует внутри напряжение наполненностью овальными плодами, она положит ножки на плечи мужа и станет кормить его приготовленным десертом. Лёгкое движение бёдер, умелое сокращение мышц – и очередная виноградинка окажется во рту ожидающего угощения супруга. Сладчайшая солнечная ягодка, приправленная соусом женского вожделения – самый желанный десерт супругов Корф поры созревания винограда на личных владениях. Едва покончив со столь пикантной трапезой, два перевозбуждённых тела рвутся друг к другу, желая как можно скорее потушить в страстных объятиях умело разожжённый огонь. Взлетев к небесам в процессе приготовления экзотического десерта не менее четырёх раз, Анна алчет простого удовлетворения плоти, без изысков, без премудростей – быстро, жадно, грубо! Владимир чувствует потребности любимой, читая их во взгляде, в нетерпеливо изогнутой шее, в обнявших его бёдра ножках, в неистовом дрожании тонких рук на плечах. И он даёт жене то, что ей сейчас необходимо, просто и без затей накрывая собою, врываясь всей мощью своего желания, и любит, любит, любит не сдерживаясь, почти зверски, но это приводит их обоих к пику практически одновременно, спустя всего несколько минут. Укладывает её, не находящую сил пошевелиться, усталую на бок, чувствуя ее спинку и попку животом.

Глава 2

       Увидав в конце долгого пути белоснежную двухэтажную виллу, утопающую в зелени, Анна испытала почти детский восторг. Наконец-то! Путешествие было, бесспорно, самым необычайным приключением в её жизни, тем более что раньше она никуда не уезжала далее Петербурга, но баронесса искренне радовалась, что они достигли, наконец, его цели. Последний день поездки показался ей самым длинным, только с вечерними сумерками карета путешественников пересекла ворота обширного парка, разбитого вокруг сказочно-белого крошечного дворца.

      Поначалу она почти не испытывала интереса к пейзажам, мелькавшим за окном кареты, выехавшей из Двугорского, но по мере отдаления от родных мест, где осталось всё, что было дорогого в её жизни, Анна понемногу забывала и свою тоску, и боль, словно бы заново учась видеть мир вокруг. Барон внимательно наблюдал за женою день за днём. Любимая не жаловалась ни на отсутствие остановок от рассвета до заката, ибо Владимир предлагал утолять голод холодными закусками прямо в карете, чтобы поскорее оказаться как можно дальше от мест, хранивших для них с супругой столь много печальных воспоминаний, ни на скромность комнат на постоялых дворах, где им приходилось устраиваться на ночлег. Но с каждым днём, с каждой верстою, отделявшей её от могильного камня, под которым упокоился несчастный их младенец, на лице жены проявлялись всё чаще и всё ярче разнообразные чувства. Вот в глазах Анны мелькнуло удовольствие при виде чудного изгиба полноводной реки с белокаменным храмом на высоком берегу, а назавтра на прекрасном лице отразилось недовольство отвратительным ужином, поданным на постоялом дворе. Жена равнодушно переносила все дорожные неудобства, односложно отвечая на его вопросы, но уже не была совершенно безучастной к происходящему вокруг.

      Первую за много недель улыбку у Анны вызвало море. Прохладные тёмные волны, накатывающие на каменистый берег, и огромное красное солнце, раскалённым шаром, уставшим сиять за долгий день, опускающееся в блестящую пучину – зрелище и вправду было завораживающим. При виде исполненного восторга лица жены барон вознёс мысленную молитву с благодарностью Небесам. Анна оживала!

      На следующий день, когда Владимир вернулся с пристани, решив вопрос их отплытия в Афины, что должно состояться через одиннадцать дней, Анна впервые за всё время путешествия обратилась к мужу с просьбой:

      - Отведи меня на прогулку к морю, пожалуйста.

      Готовый достать для любимой хоть луну с неба, барон с радостью согласился.

      Дни до отплытия промелькнули спокойной чередою, не принесшей ничего нового. Супруги гуляли, отдыхали от многодневного сидения в экипаже, вместе дышали морским воздухом. Других желаний жена более не высказывала. Но Владимир не отчаивался, уповая на время, своё терпение и любовь, да на Божью помощь.

      Морское путешествие оказалось не столь приятным, как ожидал барон – у Анны дважды открывалась морская болезнь. Потому он ничуть не менее супруги был рад оказаться, наконец, в конечной точке их длительного вояжа.

      У входа в виллу их ожидали, судя по полученным с последним письмом от флорентийского поверенного пояснениям, супруги Рамони, Паоло и Лукреция. Высокий, сухопарый итальянец около сорока лет от роду служил долгие годы у прежнего хозяина имения управляющим и надеялся сохранить своё место при новом владельце, так же как и его жена, статная дородная брюнетка лет тридцати с весёлыми глазами и чрезвычайно подвижным лицом, исполняющая обязанности экономки.

      - Добро пожаловать, синьоры, – с улыбкой присела женщина в вежливом поклоне. – Я Лукреция, это мой муж Паоло. К вашим услугам.

       Неторопливым движением Паоло снял потрёпанную, сильно выгоревшую на южном солнце шляпу и скупо поклонился одной лишь головой, снова водрузив на макушку головной убор.

      - Мы взяли смелость пригласить из деревни двух горничных, которые обычно прислуживали синьору графу, когда он жил на вилле, – быстро щебетала Лукреция, Корфы едва успевали понимать не столь привычный для себя, как французский, итальянский язык. – Разумеется, вы можете поменять всю прислугу, если пожелаете, – несколько робко улыбнулась экономка снова.

      Горничные, о которых зашла речь, подошли ближе по её знаку. Анна тут же поймала откровенные взгляды, которыми окинули красавца-барона две обладательницы аппетитных форм, что претендовали на право появляться в её будущем доме каждый день. Со стыдом подумав, какие ещё услуги, помимо уборки, оказывали бабёнки в самом соку с похотливыми глазищами холостяку графу, Анна вдруг замерла. Её посетила мысль, после которой она с ужасом перевела взгляд на мужа. Напряжённо сглотнув, слегка побледневший Владимир резко отвернулся от представленных его взору в глубоких вырезах расшитых рубах прелестей и обратился к супругам Рамони:

      - Насчёт горничных решит синьора Анна, я в это вмешиваться не буду. Вас же мне представили как отличных работников, синьоры, поэтому я, если в ближайшее время не найду опровержений данным рекомендациям, намерен предложить вам остаться работать на прежних местах с тем же жалованьем, какое платил предыдущий владелец имения.

      - Благодарю, синьор, – флегматично приподнял управляющий шляпу ещё раз и прикрикнул на горничных: – Чего уставились, марш разбирать вещи господ!

      Синхронно качнув бёдрами, служанки отправились к багажу. Анна, почувствовав руку мужа, что положил её ладонь себе на сгиб локтя с намерением сопроводить внутрь дома, слегка вздрогнула. Последние две минуты она лихорадочно вспоминала, когда они с Владимиром были последний раз близки как муж и жена. Выходило, что ещё в Двугорском! У неё всё закружилось перед глазами: муж молодой, сильный, здоровый, привлекательный мужчина, вокруг столько женщин, готовых абсолютно на всё ради внимания такого обаятельного господина, а она… А что она? Пока она перебирала на все лады внутри себя своё горе, её брак, наверное, уже потерпел полный крах! Ведь за всё это время Владимир ни разу… Боже мой, дома он хоть и довольно редко и весьма деликатно, явно каждый раз готовый смириться с отказом, но стремился к близости с женой. Но с тех пор, как они покинули поместье в Двугорском… Ни на секунду не допустив мысли, что за всё это длительное время Владимир ни разу не испытывал плотского влечения, Анна похолодела: с кем же тогда, как, где, когда?

Глава 3

       Анну сильно изменил приезд в Италию, она заметно повеселела. Теперь Владимир вновь будил любимую по утрам поцелуем, как в первые недели их супружества, не боясь наткнуться на холодный или даже раздражённый взгляд разбуженной жены и её короткое: «прости, мне вновь нездоровится». Всё реже они засыпали по вечерам, не став близки. Анна ещё стеснялась откровенно говорить о своих телесных желаниях, но безмолвный призыв её сияющих глаз сквозь зеркало на туалетном столике, перед которым баронесса расчёсывала длинные белокурые волосы на ночь, не понял бы только полный идиот. Поскольку Владимир таковым не был, он умело превращал каждый сигнал о желании супруги их близости в волшебную прелюдию к бурной чувственной вакханалии. Под южным небом, не успевающим остыть после знойного дня, супружеское ложе Корфов сделалось необычайно жарким. В родовом имении в медовый месяц Владимир не осмелился бы предложить неопытной жене и половины из того, что нынче супруги легко и с неизменным удовольствием проделывали регулярно, уже и не понимая, как же раньше обходились без некоторых «изюминок», теперь составляющих для них едва ли не обычные вещи при чувственных любовных играх. Каким-то шестым чувством Владимир угадывал, что не шокирует возлюбленную ничем из того, что желает от неё и хочет дать ей сам. Любые ласки не были им запретны, любые прикосновения. Анна ни в чём не противилась мужу, находя всё новые и новые оттенки телесных удовольствий в действиях неистощимого на выдумки Владимира.

      Они всё сильнее чувствовали себя единым целым. И это касалось не только постели. Анна живо интересовалась всем, чем занимался муж в течение дня на виноградниках и как продвигается ремонт винодельни, сама в свою очередь подробно рассказывала о том, куда отправлялись с Лукрецией или что они с экономкой успели сделать за прошедший день для приведения в порядок пустовавшей почти два года виллы. Владимир внимательно выслушивал её за ужином, который подобными разговорами частенько затягивался едва не до полуночи. Так близки, казалось, супруги Корф не были даже в тяжёлые месяцы ожидания ребёнка, хотя Владимир был тогда весьма внимателен к жене и вполне снисходителен к её плохому самочувствию и преобладающему минорному настроению.

      Через две недели Владимир уехал во Флоренцию, чтобы подписать купчую на имение. Анна не находила себе места, чрезвычайно волнуясь – при муже была довольно крупная сумма наличными и несколько долговых расписок, а также залоговые договоры на три поместья, которыми, помимо Двугорского, владели Корфы – под Москвой, доставшееся Владимиру от матери, в Тверской губернии и в Крыму. Крымское поместье супруги посетили на один день по дороге в Италию, и состояние дел в нём Анне показалось не самым лучшим. Впрочем, создавшееся впечатление её ничуть не удивило, стоило лишь познакомиться с управляющим. На что уж был пройдоха Карл Модестович, а у Акинфия Прокопыча мог бы уроки брать – и то вполовину не был бы такой плут!

      За этими размышлениями Анна прошла в левое, пустующее крыло первого этажа. С некоторой натугой нажала тускло блеснувшую латунную ручку двери, вошла в тёмное, выходящее двумя окнами на дикую часть парка, пахнущее пылью помещение и замерла в немом восторге: посреди небольшой гостиной, по всей видимости, некогда использовавшейся в качестве музыкальной залы, белел парусником мечты чудесный рояль. То, что он именно чудесен, соскучившейся по музыке баронессе было ясно с одного мимолётного взгляда. Инструмент манил к себе неодолимо, притягивая всем своим видом: каждым изгибом корпуса, узором на витых ножках, робким отблеском случайного солнечного луча на металле педалей. Первые минуты Анна боялась даже приблизиться к этому поистине королевскому созданию. Но желание коснуться укрытых пока от её взора крышкой клавиш пересилило робость. На звуки музыки в гостиную вскоре пришла Лукреция.

      - Взгляните, какое чудо! Это просто произведение искусства! – восторженно щебетала Анна, едва успевая в возбуждении подбирать итальянские слова. – Мы должны непременно всё здесь привести в порядок. Он почти не расстроен, это настоящее чудо, если учесть, что им долго никто не интересовался. Давайте уберём эту комнату, я непременно хочу вечером показать мужу этот превосходный инструмент. Прошу, помогите мне!

      - Синьора, синьора! – заохала экономка, вознеся руки к небу. – Как мы будем убирать такую запущенную комнату! Синьор граф не был тут по меньшей мере три или четыре года! Бедной Лукреции одной не справиться со всей этой пылью, а новые помощницы, что Вы приказали нанять, уговорились приходить только трижды в неделю и сегодня их нет!

      - Я помогу здесь всё убрать, вдвоём мы быстро со всем справимся! Ну пожалуйста!

      - Экая Вы неугомонная, донна Анна, – с улыбкой пожурила экономка по-матерински юную хозяйку. – Ну ладно, сейчас позову с кухни Катарину. Вот ещё не хватало! Чтобы синьора выметала пыль! Что скажет синьор барон, если узнает! Нет, нет, я не хочу лишиться места, донна Анна! Так что ступайте, синьора, отдохните, почитайте вашу странную книжку со странными буквами, напишите письмо сестрицам, а мы с Катариной тут всё сами уберём.

      - Ой… – Анна посмотрела на экономку глазами ребёнка, которого застали за кражей варенья из буфета.

      - И что же это, интересно, сказала бедная Лукреция сейчас синьоре, что у неё сделалось такое жалобное лицо? – со смехом поинтересовалась экономка.

      - Я только теперь вспомнила, что не написала ни одного письма на родину, – виновато промолвила баронесса. – Ни в поместье, где выросла, ни отцу, ни сёстрам.

Глава 4

       На следующий день Анна заметила нечто странное в поведении Лукреции. Экономка бросала на неё странные взгляды, чуть приоткрывала рот, но затем, словно передумав или с трудом сдерживая себя, отводила глаза и продолжала ловко убирать посуду. Господа закончили завтракать, Владимир уже уехал с Паоло на виноградники. Баронесса неторопливо допивала сок, наблюдая за немного суетливыми движениями смуглых рук.

      - Что-то произошло?

      - А? – слегка вздрогнула экономка. – Нет, донна Анна, Вам показалось.

      - Я же чувствую – что-то не так. Что-нибудь с вашими детьми?

      - Нет! – широко улыбнулась Лукреция. – Они все здоровы, слава Мадонне! Синьора, можно мне спросить?

      - Да, конечно, – кивнула Анна.

      - Там, вчера в купальне… Мне показалось…

      - Что такое? – насторожилась баронесса.

      - Донна Анна, Вы ведь уже рожали ребёночка?

      Странное дело – боль вернулась, но всего на миг. Мелькнула под сердцем, уколола острой иглой и исчезла, растворилась в тяжёлом вздохе.

      - Да, это правда. Но мой ребёнок родился мёртвым.

      - Простите, синьора! Я не хотела Вас расстраивать. Теперь я понимаю, почему вы с хозяином уехали так далеко от своей родины.

      - Мне действительно очень трудно было это пережить, – кивнула Анна. – Муж решил, что нам лучше уехать подальше. Туда, где много солнца, море, свежий воздух. Где всё так, как здесь.

      - Воистину, Тоскана – райское место! – с неподдельной гордостью за свою родину воскликнула итальянка. – Синьора, а давно Вы потеряли младенца?

      - Полтора года назад.

      - Полтора года? И до сих пор снова не понесли? – Лукреция аж цокнула языком, качая головой. – Вы только не обижайтесь, донна Анна, но в Вас слишком мало солнца.

      - Солнца? Во мне?

      - Да, синьора. У нас говорят – чтобы в женщине созрела новая жизнь, она должна созреть сама. В ней должно быть тепло солнца, ласка бриза, волнение моря, бархат летней ночи. Когда вы только приехали сюда, я взглянула на синьору и подумала: как в бедной девочке не хватает тепла! У неё нет солнца внутри. Только холодные ветра длинной русской зимы. Скажите, донна Анна, это правда, что у вас на родине больше времени лежит снег, чем растёт трава и цветут цветы?

      - Примерно поровну, – улыбнулась баронесса.

      - Мадонна миа, полгода на улице снег! – воздела экономка руки к небу. – И как вообще ваши женщины могут рожать детей?

      - Не знаю, – пожала плечами Анна с улыбкой. – Как-то рожают.

      - И у ваших женщин есть десять детей?

      - Есть и больше, – кивнула хозяйка под недоверчивым взглядом угольно-чёрных очей.

      - О, Мадонна! Ваши дети, наверное, все худенькие и маленькие, как синьора!

      Анна так заливисто рассмеялась, что маленькая птичка, устроившаяся на ветке растущей возле окна столовой раскидистой магнолии, испуганно упорхнула.

      - Но мой муж тоже родился в холодной России! И он вовсе не маленький!

      - Это верно, – с улыбкой согласилась Лукреция. – Синьора, позвольте мне рассказать об одном волшебном месте. Это место мы называем Лоно Мадонны.

      - Лоно Мадонны? – удивлённо переспросила Анна.

      - Да, синьора, это самое настоящее чудо! Если молодая женщина через год после свадьбы всё ещё не ждёт ребёнка, она идёт в Лоно Мадонны и даёт своему телу набраться тепла, света, чистой радости свежей воды и мягкости невероятного, самого белого на свете песка!

      Анна как завороженная слушала рассказ восторженной итальянки об укромной бухте, спрятанной в высоких скалах на берегу Лигурийского моря. Обычай предписывает женщине, желающей стать матерью, пойти к скалам, найти узкий проход между двух перекрывающих друг друга длинных уступов, пройти между ними по узкой длинной расселине, ведущей к идеально круглой закрытой бухте. Ровно половина её – пляж с чистейшим белым песком, другая же – водоём с прохладной голубой водой, которая не столь солона, как лигурийские волны, лижущие скалы с обратной стороны, но обладает неизмеримо бóльшими целебными свойствами. Женщина должна раздеться донага, лечь на песок, подставив солнечным лучам, щедро падающим на самое дно глубокого естественного «колодца», несмотря на высоту окружающих скал, то самое место, через которое в неё попадает семя мужа и откуда появляется на свет дитя. Нужно пробыть в Лоне Мадонны не менее часа, при этом искупаться в целебной воде не меньше трёх раз.

      - И что, один раз женщина побывает в волшебной бухте, полежит на песке в… нужной позе, искупается трижды – и сразу понесёт дитя? – недоверчиво спросила Анна.

      - Что Вы, синьора! – махнула рукой экономка. – Многие молодые женщины ходят туда с ранней весны до поздней осени, пока стоит тёплая погода.

Глава 5

       Владимир решил сделать жене сюрприз и приехать на обед домой. Ему жаль было драгоценного времени на дорогу до виллы и обратно, ещё многое нужно было узнать о выращивании винограда и виноделии, но он до боли скучал по Анне. Целый день разлуки с любимой порою был просто невыносим. Да и жена вечером встречала такими крепкими объятиями – не оторвать! – что барон понимал без слов: его любимая девочка непередаваемо тоскует. Подъехал к конюшне, оставил Диабло на попечение молоденького конюха Джакомо и почти бегом направился к вилле.

      Сюрприз не удался. Ни Анны, ни Лукреции дома не было. Рассерженный барон потребовал подать себе немедленно обед.

      Он уже отправился в обратный путь, когда увидел их с экономкой в деревенских нарядах. Две молодые женщины, золотоволосая хрупкая блондинка и высокая крепкая жгучая брюнетка, весело переговариваясь, словно лучшие подружки, шли со стороны моря.

      - Что за маскарад, Аня? – строго спросил барон, догнав их у самой ограды виллы.

      - Не ругайтесь, синьор! Это моя вина. Я предложила надеть на прогулку донне Анне что-нибудь полегче. Такая жара стоит!

      - Вы понимаете русский язык, синьора Лукреция? – попытался холодно осадить её Корф.

      - Нет, – озорно блеснула глазами-маслинами на барона итальянка, – но по Вашему суровому взгляду без всяких слов понятно, что Вы сердитесь. Не хмурьтесь, синьор, когда Вы улыбаетесь, Вы становитесь такой красивый!

      Анна прыснула при виде внезапно покрасневшего мужа, сбитого с серьёзного настроя. На секунду опешив, Владимир махнул рукой и поскакал прочь, на чём свет костеря про себя нахальную экономку.

      Войдя на виллу, Анна первым делом расспросила Катарину:

      - Синьор говорил, почему он приехал посреди дня?

      - Нет, синьора, – затараторила громкоголосая итальянка. – Не застал Вас дома, жутко рассердился, у него не только глаза, даже нос стал сердитый, как клюв у коршуна, вот так, – кухарка щепотью вытянула воздух у носа вперёд, сделав суровое лицо, – а потом громко так велел, обед несите мне, и побыстрее – и всё, синьора! Поел, от кофе отказался, опять на своего Люцифера вскочил и ну погонять!

      - Диабло, Катарина, – вздохнула Анна. Хроническая забывчивость кухарки порой раздражала, но готовила она при этом превосходно, ничего не упуская добавить в котёл.

      - Ой, синьора, боюсь я эту чёрную скотину! Она, говорят, кроме синьора никого к себе не подпускает!

      - Глупости, Катарина. Муж прекрасно с ним справляется, да и Джакомо ходит за ним. Обычный конь, только горячий.

      Анна вспомнила оставшегося в Двугорском Грома. Вот там был зверь так зверь – конюхи действительно обходили десятой дорогой. Как Никита получил вольную да из поместья ушёл, так и вовсе с ним сладу не стало. Двугорское… Господи, как она, оказывается, по Варе скучает! Хоть проси Владимира вызвать её сюда.

      - Синьора желает обедать? Подавать?

      - Да, Катарина, подавай. Я только переоденусь.

      - Осмелюсь сказать, синьоре очень идёт местный наряд. Вы такая красавица, донна.

      - Спасибо, Катарина. И ещё одно: поставь, пожалуйста, два прибора и скажи Лукреции, что я прошу её сегодня обедать вместе со мной.

      - Да, синьора, как прикажете.

      Если кухарка и удивилась хозяйкиной блажи, то рассуждать об этом не посмела.

      Мужчины вернулись лишь в сумерках. Катарина давно ушла домой в деревню, поэтому Лукреция была весьма признательна Анне, предложившей помощь в сервировке стола, покуда она сама разогревала рагу из баранины, нарезала свежий сыр и овощи.

      За этим занятием и застал жену барон, когда спустился к ужину переодетый и умытый.

      - Ты уволила всю прислугу? Чем они тебе не угодили? – украдкой целуя изящную шею, шепнул муж, проходя к своему стулу.

      - Просто помогаю Лукреции. Кухарка уже ушла. Завтра все будут на своих местах, не волнуйся.

      - Я не волнуюсь, Анечка. Ты же знаешь, в домашние дела я не вмешиваюсь, ты вольна менять прислугу по своему вкусу.

      Видимо, одновременно вспомнив разбитных бабёнок, встретивших их в первый вечер во дворе виллы вместе с Рамони, они сначала одновременно фыркнули, подняли глаза друг на друга и захохотали от души без видимой причины.

      Успокоило супругов лишь появление Лукреции в сопровождении старшей дочери, худышки лет восьми, с невероятно важным выражением лица поставившей на стол кувшины с вином и лимонадом.

      За ужином жена решилась просить совета барона относительно экономки.

      - Владимир, как мне обращаться к Лукреции? Я не могу понять! Дома было всё просто – к крепостным господа обращаются на «ты» независимо от возраста, даже к деревенским старостам. Здесь же… Они свободные люди, но обращаться к простым крестьянам «синьоры»? Я не знаю, как себя правильно вести с Рамони. Как ты называешь Паоло?

Глава 6

       После завтрака Лукреция едва дождалась, когда Владимир с Паоло уехали на виноградники, с заговорщицким видом вплыла обратно в столовую. Анна осталась за столом допивать кофе.

      - Желаете ещё чего-нибудь?

      - Нет, благодарю Вас, синьора Лукреция, я уже сыта, – вежливо улыбнулась хозяйка, решив не откладывать в долгий ящик определение своего отношения к статусу экономки.

      От удивления глаза госпожи Рамони почти вылезли из орбит.

      - Как синьора меня назвала?!

      - Простите, я ошиблась в итальянском? Поправьте меня, синьора Лукреция. Я буду Вам весьма признательна, – смутилась Анна.

      Звонко, заливисто расхохотавшись, женщина махала руками, смахивала проступившие от смеха слёзы и никак не могла остановиться.

      - Ой, уморили, донна Анна! Надо же, синьора Лукреция! Да синьор граф даже мою матушку, упокой Господь её душу, что служила ему экономкой до самой своей смерти, не называл синьорой, хотя ей было уже много лет!

      - И как же называл синьор граф Вашу матушку?

      - А как же можно называть простую женщину? Просто Эрминия.

      - Но мне неловко называть Вас по имени, ведь Вы… – Анна замялась, напоминать о возрасте женщине, даже простой, всё же было неприлично, – старше.

      - О, какие пустяки, донна Анна! У нас нет и десятка лет разницы! Вы – благородная дама, баронесса, Ваш батюшка князь, а я всего лишь простая деревенская прислуга. Говорите мне «ты», синьора!

      - Хорошо, Лукреция, я постепенно привыкну. Спасибо тебе.

      - За что же, синьора?

      - Ты очень добра. С тобою очень легко. Я боялась, что мне сложно будет привыкнуть к новому месту. Но с твоей помощью всё оказалось не так сложно.

      Экономка тепло улыбнулась своей юной хозяйке и озорно сверкнула антрацитовыми очами:

      - У синьоры хриплый голос. Сладко ночью было? Я же говорила, после Лона Мадонны у вас с синьором всё будет очень жарко! – подмигнула, как равной. – Горлышко, усталое от криков наслаждений, которые дарит синьоре любимый на ночь, нужно лечить с утра. Самое лучшее средство… – Лукреция расплылась в довольной улыбке.

      - …твоё незаменимое оливковое масло? – решила в её же стиле парировать баронесса, уже привыкшая не смущаться откровенными разговорами шустрой итальянки.

      - Нет, на этот раз не угадали, синьора. Самое верное средство – выпить жизнетворные соки своего мужчины. Это самая лучшая смазка для женского горлышка, поверьте мне, донна Анна! А Вы ещё и поёте. Я давеча слышала. Мадонна миа, у Вас ангельский голосок! Так вот, говорят, в нашем знаменитом «Ла Скала» все певицы перед выступлениями так смягчают свои связки.

      - Неужели? – у Анны вытянулось лицо.

      - Ну, не знаю, синьора, сама я не пою. Что слышала от других, то Вам и рассказываю. Но с утра выпить мужа ласками после жаркой ночки – самое лучшее средство поправить сорванный от сладких криков накануне голос, это я по себе знаю, донна Анна!

      И ещё раз заговорщицки подмигнув ошарашенной хозяйке, отправилась на кухню.

      Жара в Тоскане усиливалась день за днём. Знойный июль закончился, но его преемник, что в России был предвестником осени, мучил не привыкших к местному климату «переселенцев» прежней, ставшей совсем непереносимой жарой в полдень и душными ночами.

      Анна почти перестала спать. Она задыхалась, даже если сбрасывала легчайшие шёлковые простыни. Спать в обнимку, как они с мужем привыкли, было совершенно немыслимо, и они, поцеловавшись на ночь, откатывались друг от друга прочь, каждый на свою сторону необъятного ложа. Занятия любовью на время жары тоже попали под запрет до более прохладных времён после того, как у Анны пошла носом кровь на самом пике напряжения всех чувств под особо сильными и глубокими ударами мощного копья Владимира, когда она уже готовилась отдаться наполняющему всё тело наслаждению. В итоге перепуганный муж резко остановился, едва не причинив боль супруге, а Анна мучилась весь следующий день тянущими ощущениями внизу живота, не получив привычного телесного и эмоционального освобождения.

      Лукреция в коридоре вечером перед сном окликнула барона и протянула небольшую бутыль со светло-зелёной жидкостью и небольшую плошку.

      - Возьмите, синьор, налейте сюда воды до половины, добавьте с ложку снадобья и обтирайтесь с синьорой, когда станет совсем жарко спать. Это настой наших местных трав, он даёт прохладу коже. На несчастную синьору уже смотреть больно, как мучается от жары, бедняжка.

      - Благодарю, синьора Лукреция, – тепло улыбнулся заботливой женщине хозяин.

      Приготовив с помощью воды для утреннего умывания спасительное средство, наскоро освежился сам и обтёр жену маленьким полотенцем, ласково поцеловал ставшее прохладным плечико. Она потянулась обратно за сорочкой.

      - Зачем, милая? Ведь очень душно. Не одевайся, останься так.