Лорд Харманвальда

Глава 1: Турнир

На континенте всё устроено просто, потому что континент всего один. Ни больших океанов, за которыми можно спрятать обиды, ни дальних материков, куда удобно ссылать нежелательных. Всё рядом. Все дороги, если идти достаточно долго, приводят либо к чужим границам, либо к собственной беде.

По обе стороны старых рубежей жили и спорили две силы, привыкшие считать себя главными: люди и эльфы. Людские королевства назывались Суралия и Фаралия. Эльфийские владения Хафси и Шамшанский лес. Были ещё земли, которые никто не называл своими: пустыни Маракс и Хосрот, свободные, сухие, равнодушные. Песок там не спрашивал, кто ты и чьё знамя носишь. Он просто забивал глаза и стирал следы так, будто человека и не было.

Были Проклятые земли Лагрос, где поверхность там считалась мёртвой: серые камни, редкая трава, небо цвета старого железа. Зато под землёй жили гномы упрямые и вечные, как камень. Они не любили ни людей, ни эльфов, зато любили договоры, которые можно скрепить печатью и молотом. И потому иногда оказывались полезнее любых союзников: с гномом можно было не дружить, но можно было торговать. А торговля — это тоже форма мира.

И был Харманвальд.

Город на спорной земле, тот самый кусок мира, за который слишком часто хватались сразу двумя руками. Слишком удобный, слишком близкий к границе, слишком вкусный для тех, кто привык решать вопросы силой. Харманвальд стоял как замок на замке: сначала укрепления людей, потом укрепления эльфов, потом снова люди, потом снова эльфы. Камень там помнил больше смен власти, чем любой летописец.

За Харманвальд дрались столько, сколько помнили хроники, и каждый раз казалось: вот-вот и разгорится война по-настоящему. Большая. Та, в которой уже не будет “пограничных инцидентов” и “ошибок патруля”. Та, где горят поля, а дети привыкают различать армии по звуку. Но на этот раз всё началось не с меча.

В городе пропал лорд. Не объявляли о смерти, не били в колокола, не устраивали траур, а просто однажды стало ясно: лорда нет. Нет в замке. Нет в списках. Нет в письмах. Нет даже в сплетнях, которые обычно находят человека быстрее стражи.

Сначала это казалось временным: “уехал по делам”, “встречается с посланником”, “лечится у алхимика”, “решил скрыться от покушения”. Потом в замке начали отвечать слишком гладко, слишком одинаково. А когда ответы становятся одинаковыми значит, их тренировали.

Власть повисла, как оборванная верёвка, и сразу нашлись желающие потянуть за её концы. В Харманвальд потянулись наёмники, торговцы с острыми улыбками, маги с пустыми глазами, священники, которым всегда было что сказать о “воле небес”. Слухи росли, как плесень на сыром хлебе: кто-то видел лорда ночью, кто-то слышал голос из подвала, кто-то клялся, что на стенах замка появилась новая трещина ровно там, где раньше не было.

И, как водится, самым опасным слухом стал тот, который звучал почти разумно: если город не удержать сейчас, завтра удерживать будет уже нечего.

Чтобы не дать этому спору превратиться в новую кровавую страницу, королева Фаралии Екатерина и эльфийский король Элдрих, каждый со своей гордостью, своими советниками и своими личными страхами пришли к редкому согласию. Они решили заменить войну игрой. Официально это называли “состязанием”, “испытанием”, “честным выбором судьбы”. В народе же говорили проще: “турнир за город”.

Семь дней. Семь дней охоты за правом назвать себя хозяином замка и Харманвальда. И участвовать мог почти любой с одним строгим условием: никаких титулов, никаких армий, никакой политической силы за спиной. Нищие, бездомные, странники пожалуйста. Главное, чтобы никто не мог сказать: “Это партия короны” или “Это тайный отряд Хафси”.

Такое правило казалось благородным… до тех пор, пока не понимаешь, как легко сильным мира сего прятать своё влияние. Монета в чужом кармане, тоже влияние. Записка с печатью, которой “вроде бы нет” есть влияние. Тихий покровитель, который стоит за спиной и не называется ведь тоже влияние.

Но всё равно это было лучше, чем война. Во всяком случае, так говорили те, кто не собирался умирать на стенах. Харманвальд должен был получить победителя не из числа великих, а из числа тех, кого никто не ждёт. И именно в такую историю, как в чужую дверь, должны были войти двое.

***

Каэль Фукс родился в Суралии там, где снег не лежит, а покрывает собой все. Снег там не белый и пушистый, как в сказках. Он злой. Он умеет резать лицо, умеет забиваться под воротник, умеет делать дыхание тяжёлым. Там мороз не спрашивает, готов ли ты, он просто делает своё дело. Горы учат терпению быстрее, чем учителя, а голод быстрее, чем книги.

Каэль вырос в деревне, которую на картах отмечали бы разве что случайно, если чернила потекут. Пара десятков домов, общая кузница, старая часовня и лес, который кормил только тех, кто умел охотиться.

В детстве Каэль думал, что его жизнь будет такой же, как у всех: охота, рыбалка, редкие ярмарки, где можно купить соль и железо, и очень редкие праздники, когда взрослые вдруг становятся мягче. Но деревня умирала, медленно, привычно, без красивых слов. Сначала ушли молодые: кто на заработки, кто в наёмники, кто в города. Потом ушла удача. Потом пришла болезнь и не одна, а целая очередь мелких бед: то скот падал, то амбар горел, то дорогу заносило так, что даже купцы перестали ездить.

Каэль рано понял одну простую вещь: если он останется, то он будет ждать смерти вместе со всеми. А ждать он не умел. Он умел охотиться.

Первые деньги он заработал не мечом, а руками: помогал лесорубам таскал камень для моста, чинил крышу тому, кто мог заплатить едой. Потом его заметили охотники. Потом стража. Потом один человек сказал: “У тебя глаз ровный. Тебе бы в следопыты”. И Каэль впервые услышал слово, которое звучало как шанс.

Следопыты на севере были не героями из баллад. Это были люди, которых отправляют туда, где обычные люди не выживают. Они умели ходить по лесу так, что зверь не слышал. Они умели возвращаться из мест, откуда никто не возвращается.

Глава 2: Браслеты на запястьях чудовищ

Каэль остановился в самом центре поселения. Там, где их только что оставили, словно поставили точку на карте и сказали: дальше сами. В руке у него была помятая карта, пережившая уже не один чужой хват и не одну нервную попытку развернуть её ровно. На запястьях браслеты, блестящие и слишком заметные, как наручники, только без цепей…

Каэль задержал дыхание, будто пробовал на вкус воздух, и только потом повернулся к Лоренсу. Кивнул коротко, не жестом дружбы, а жестом дела. Пальцем показал на карту.

— Ну? — сказал он тихо, почти не повышая голоса, хотя вокруг шла жизнь, и его слова всё равно терялись бы в ней. — Азурион выделил три места. Лес. Пещера. Лунный храм.

Лоренс стоял рядом, чуть в стороне так, будто держал дистанцию не от Каэля, а от всего, что происходило вокруг. Словно мир был слишком шумным, слишком быстрым, а ему привычнее было держаться на шаг в тени. В руках он держал трубку: белое дерево, резные орнаменты, вещи такого рода не покупают случайно и не носят просто так, “на всякий случай”. Он постукивал по трубке пальцем, выбивая остатки старого табака. Спокойно, без суеты, будто этот маленький ритуал помогал удерживать голову в порядке. Он слушал Каэля и не перебивал.

Каэль продолжил, как человек, который привык думать вслух, потому что произнесённая мысль становится твёрже. Когда ты говоришь её не только себе, но и кому-то рядом, она перестаёт быть догадкой и становится планом или хотя бы направлением.

— Нужно найти пять предметов. Лук Уклонения, Щит Гордаваль, Изумрудная морская ракушка, Шляпа с пером Феникса и фрагмент лунной черепицы. Вот эта метка на карте лунный храм. Значит, черепица, скорее всего, там. А оставшиеся… — он наклонился над картой, прищурился, провёл взглядом по линиям, отметкам и грубым обозначениям рельефа, — …разбросаны между лесом и пещерой.

Он поднял взгляд на Лоренса, проверяя не упустил ли он что-то в формулировке, в деталях.

— Он сказал, что всё собрали, и осталась только черепица. Правильно?

Лоренс выдохнул дым и спокойно поправил:

— Он сказал иначе. По одному экземпляру осталось в этих местах. А черепица всего лишь одна. И ещё… — Лоренс коротко кивнул, показывая, что ход мысли Каэля в целом верный, но не стоит разгоняться, — …в лунный храм сейчас лезть не стоит. Если там пропадают игроки, это не место для первого шага.

Каэль замолчал. Слова “пропадают игроки” звучали так, будто за ними стояло не обычное поражение и не обычная смерть, а какая-то тишина. Пустота, которая не даёт ответа. Не “проиграл”, не “умер”, а именно “пропал”. Слово было вязким, неприятным.

Он перевёл дыхание, словно отгонял эту мысль, и заставил себя вернуться к простому, к логике. К тому, что можно решить.

— Тогда сначала лес, — сказал Каэль наконец, делая выбор. — Потом пещера. Потом… черепица.

— Неплохо, — сказал Лоренс. — Давай попробуем.

Они всё ещё стояли неподалёку от здания, откуда их вывели после разговора с Азурионом. Вокруг люди ходили по своим делам, кто-то нёс корзины, кто-то спорил у лавки, кто-то тащил ткань или ящики. Лавки были открыты, на прилавках лежали вещи, которые могли понадобиться игрокам: верёвки, фляги, ножи, мелкие амулеты, одежда.

Но поверх этой обычности лежало ощущение турнира. Турнир шёл и это чувствовалось в каждой детали: в чужих взглядах, которые задерживались на браслетах; в поспешных шагах тех, кто явно спешил куда-то “по маршруту”; в том, как игроки постоянно проверяли запястья, словно убеждались, что всё ещё на месте, что всё ещё “в игре”. И именно в этот момент Каэль увидел движение.

Со стороны площади, оттуда, где было больше людей и больше шума, к дому, где находился Азурион, бежал игрок. Взъерошенный. Сбившийся с дыхания. Лицо у него было такое, будто он бежал не просто быстро, а будто его гнали. На запястье у него тоже блестел браслет. Он кричал что-то на ходу, требовал аудиенции, требовал, чтобы его услышали, будто если он сейчас не скажет, то потом уже будет поздно.

— Азурион! — вырвалось у него, когда он подбежал ближе. — Азурион, вы должны меня выслушать!

Каэль и Лоренс стояли достаточно далеко, но всё равно хорошо видели лицо того человека. Белое, влажное, потное. Глаза стеклянные, слишком широко раскрытые. Он не пытался выглядеть достойно. Он не пытался держать себя. Он был на грани.

Азурион вышел быстро. Его спокойствие было тем же, что и в тронном зале ровным. Он выглядел так, словно у него под рукой всегда есть ответ.

Игрок почти схватил его за руку. Пальцы у него дрожали.

— Вы не поверите! — голос сорвался, будто горло не выдержало. — Все мои друзья мертвы… все мои братья мертвы! Что здесь происходит?!

Азурион положил руку ему на плечо мягко, но так, чтобы удержать. Не дать схватить себя, не дать развить истерику дальше. Как взрослый удерживает ребёнка, который вот-вот сорвётся.

— Тише, друг, — сказал он. — Скажи, что случилось.

Тот наклонился, почти прижался к Азуриону, и быстро что-то прошептал. Но даже этот шёпот был таким, что Каэль и Лоренс уловили отдельные слова. Слова были рваными, как дыхание.

— …в пещере… — сипло выдавил игрок. — В пещере моих братьев разорвал огромный дракон…

Азурион отступил на полшага. На лице мелькнуло удивление. Но он тут же взял себя в руки, словно это было его ремесло: удивляться, но не показывать.

— Мне кажется, ты просто перепугался, — сказал он ровно. — Это маленькая пещера. Архимаг лично проверял её и размещал фрагменты. Драконов на этом острове никогда не было.

Игрок сорвался на крик. И в этом крике не было угрозы, а только страх. Такой страх, который ломает человеку голос.

— Уберите меня с этого острова! Все умерли! Мой брат… — он сбился, проглотил слова, задыхаясь, — Я не могу… я не могу тут…

Азурион снова положил руку ему на плечо, но теперь его голос стал официальнее, как печать на документе.

— Если хочешь выйти из игры — снимай браслет. Мы проводим тебя к набережной.