Лорд и не та самая

Глава первая. В которой призрак обретает плоть и сомнительные манеры

Солнце уже давно зашло. Тишина. Она умерла.

Эти слова, отстукивая такт мрачным маршем, уже год звучали в голове лорда Эдриана Монтегю. Они были тише шелеста листвы в родовом парке и громче пушечного салюта на королевском смотре. Они были фоном его жизни, её единственным смыслом — нести этот траур, как носят доспехи. Он стал ходячей жалобной песней, готической поэмой в отлично сшитом фраке и цилиндре, который он, к досаде своей матери, отказывался менять на более весёлые цвета.

Именно с этих слов он и начал бы свои мемуары, если бы когда-нибудь решил их писать. «Солнце зашло. Тишина. Она умерла». И всё. Больше нечего было сказать. Весь последующий мир был лишь блёклой ремаркой на полях этой главной фразы.

Вечер был душным даже для Лондона. Воздух в библиотеке особняка на Беркли-сквер застыл, пропитанный запахом старой кожи, воска и неподвижной печали. Эдриан стоял у камина, в котором не горел огонь даже в такую сырость. Холод исходил изнутри, и растопить его не могло никакое пламя.

— Эдриан, — голос матери, леди Монтегю, прозвучал как скрип неоткрываемой давно двери. — Завтра приём у леди Далримпл. Ты обязан присутствовать.
— Я в трауре, матушка.
— Твой траур, дорогой, пережил все сроки. Тебе двадцать восемь. Поместье нуждается в наследнике. А я — во внуках, пока не разучилась отличать погремушку от печати.

Он не ответил. Его взгляд скользил по корешкам книг, не видя названий. Он видел другое: смеющиеся глаза цвета лесного ручья, прядь каштановых волос, выбившуюся из строгой причёски, наспех набросанный карандашный портрет, который он носил в кармане у сердца. Лилиан. Простая компаньонка его кузины, с душой поэтессы и тихим, как утренний туман, голосом. Умершая от внезапной горячки накануне того дня, когда он, презрев все условности, собирался просить её руки.

Его спасала только эта тишина. Тишина и уверенность, что ничего, кроме памяти о ней, ему не нужно.

На следующий день он всё же поехал. Не из-за уговоров матери, а потому что обещал своему единственному другу, скептически настроенному виконту Харроу, «хотя бы показать лицо, чтобы сплетни о твоём затворничестве не переросли в слухи о проказе».

Бал у леди Далримпл был тем, от чего у него сводило скулы: море кринолинов, гул сотен голосов, сверкание люстр, навязчивые ароматы духов и цветов. Он прижался к колонне, как корабль к спасительному рифу, наблюдая за этим бессмысленным водоворотом. Вот кружится его кузина, Шарлотта, вся в розовом и оживлении. Рядом с ней — какая-то новая компаньонка, лицо которой было скрыто от него толпой кавалереров.

И тогда он услышал смех.

Ясный, звонкий, абсолютно лишённый придворной жеманности. Смех, который резанул по нервам, как стекло по шёлку. Смех, который он слышал только в кошмарах, потому что он принадлежал…

Эдриан замер. Кровь отхлынула от лица, оставив в ушах тот самый гул, но теперь уже внутренний. Он медленно, с трудом переведя взгляд, нашёл источник звука.

Это была она.

Тот же овал лица. Те же каштановые волосы, уложенные, правда, не в простую гладкую причёску, а в какую-то модную, слегка небрежную туму из локонов. Те же самые глаза. Но в них не было знакомой стыдливой глубины. В них горел огонь. Азарт. Безудержное, жадное любопытство. Она что-то оживлённо говорила группе молодых людей, жестикулируя веером так энергично, что тот грозился взлететь, как птица.

— Кто… это? — хрипло спросил он у проходившего мимо знакомого денди.
— А, новое увлечение твоей кузины! — тот щёлкал языком. — Какая-то дальняя родственница из северного графства. Симпатичная пташка, но манеры… весьма оригинальные. Совсем дикарка, но, надо признать, забавная. Зовут Лилиан Эштон.

Мир рухнул. Не со скрежетом, а с тем оглушительным звоном тишины, что раздаётся после взрыва. Лилиан.

Он не помнил, как пересек зал. Люди расступались перед его бледным, искажённым невыразимой мукой лицом. Он остановился в двух шагах от неё. Она, почувствовав на себе тяжесть его взгляда, обернулась.

Их глаза встретились. В его — шок, неверие, безумная надежда. В её — мимолётное любопытство, быстро сменившееся вежливой, светской улыбкой незнакомки.

— Сударыня, — голос Эдриана звучал чужим, сдавленным. — Вы… вы живы.

Улыбка на её лице дрогнула, сменилась лёгким недоумением. Она окинула его быстрым оценивающим взглядом: тёмный фрак, безупречный, но безрадостный, лицо, которое могло бы быть красивым, если бы не печать скорби. Опасный тип. Трагический герой. В её личном, мысленном рейтинге холостяков сезона такие шли со знаком «минус» — слишком много драмы.

— Кажется, вы принимаете меня за кого-то другого, милорд, — её голос! Тот самый тембр, но интонации… Слишком уверенные. Сливая весёлые. — Мы не знакомы.
— Лилиан, — прошептал он, и в этом шёпоте была вся боль. — Это я. Эдриан. Ты не узнаёшь?

В глазах «Лилиан» промелькнула искра паники, быстро задавленной железной волей. О Боже, вот оно. Первый сумасшедший. Надо быстрее выкручиваться. В её голове пронеслось: «Правило №1 для попаданки: если тебя путают с покойницей, не паникуй. Вежливо отрицай и меняй тему».

— Милорд Эдриан, — она сделала лёгкий, безукоризненный реверанс, вызубренный за неделю мучительных тренировок перед зеркалом. — Я, конечно, польщена… вашим вниманием. Но уверяю вас, я в полном здравии и не имела чести умирать. А теперь извините, меня ждёт танец.

Она повернулась к нему спиной, тем самым каскадом локонов, и взяла под руку ближайшего, ошарашенного происходящим виконтика. Эдриан остался стоять, как призрак среди веселья, глядя ей вслед.

Он видел, как она танцует. Его Лилиан танцевала легко, но сдержанно, будто боялась занять лишнее место. Эта — танцевала с размахом, с улыбкой до ушей, ловя восхищённые взгляды и явно наслаждаясь каждым пируэтом. Она не спотыкалась о подол, а будто парила над ним.

Потом, во время ужина, он слышал, как она за соседним столом оживлённо обсуждала с Шарлоттой не поэзию Байрона, а последнюю парижскую моду на рукава. Слышал её звонкий смех в ответ на плоскую шутку какого-то майора.

Глава вторая. В которой правила игры диктует незнакомка

Тишина в кабинете лорда Монтегю больше не была благодетельной. Она визжала. В ней гудели обрывки того смеха, звенели её дерзкие слова: «...портит всю малину... ходячий мавзолей...». Эдриан с силой опёрся о края тяжёлого дубового стола, пытаясь вбить в голову хотя бы подобие порядка. Логика, холодная и неумолимая, натыкалась на стену невозможного и отскакивала, разбиваясь вдребезги.

Лилиан мертва. Он видел её в гробу, бледную, как восковая лилия. Он стоял на скромных похоронах на сельском кладбище. Он носил чёрный лоскут на рукаве и чёрную дыру в душе.

Лилиан жива. Она ходит, говорит, дышит. Она здесь, в Лондоне. У неё те же родинки на левой руке, тот же маленький шрам над бровью, оставшийся от падения в детстве, о котором она ему рассказывала.

Выводы были чудовищны: либо он сошёл с ума, и его безумие приняло форму изощрённой, жестокой галлюцинации. Либо... Либо произошло нечто за гранью понимания. Чудо? Колдовство? Обман невероятного масштаба?

Обман. Это слово зацепилось за сознание, как якорь. Да, это должно быть так. Мошенничество. Кто-то нашёл девушку с потрясающим сходством и подучил её, чтобы... чтобы что? Разорить его? Выманить деньги? Но почему под видом Лилиан, чьё существование было известно лишь узкому кругу? Это было бессмысленно. Разве что...

Он резко выпрямился. Разве что цель была не в деньгах, а в нём самом. В его титуле, положении. Женитьбе. Мысль была столь же оскорбительной, сколь и логичной. Кто-то, зная его историю, решил сыграть на его чувствах, подсунув искусную подделку. Но тогда зачем этой «подделке» вести себя столь вызывающе непохоже на оригинал? Чтобы сбить с толку? Или... или она была настолько уверена в своей силе, что даже не старалась?

Эдриан почувствовал холодную волю. Он не позволит над собой издеваться. Ни безумию, ни мошенникам. Он выяснит правду. И первым шагом будет наблюдение.

Тем временем, в скромной, но уютной комнатке на верхнем этаже особняка леди Шарлотты, та, кто теперь звалась Лилиан Эштон, а в прошлой жизни была просто Лизой, вела секретный дневник.

«День седьмой (или восьмой?) в Великом Косплее, — выводила она с трудом освоенным стальным пером, постоянно макая его в чернильницу. — Прогресс налицо. Не упала с лестницы. Не назвала герцогиню «мадам». На балу у леди Д. слопала три пирожных и не заболела (тьфу-тьфу). Кавалеров — пятеро, из них перспективных (читай: богатых и без явных пороков) — двое. Виконт С. мил, но глуп. Майор Б. смешон, как пугало. Главная проблема — Тот Самый Граф. Мрачный, красивый (чертовски красивый, если честно), с взглядом, как из готического романа. Называет меня Лилиан. Требует, чтобы я его «вспомнила». Сценарий ясен: я — бедная родственница, в которую безумно влюблён знатный лорд, но я его не узнаю из-за потери памяти. Только вот...

Лиза отложила перо, глядя в темноту за окном. Только вот она-то свою память не теряла. Она прекрасно помнила, как засыпала в своей квартире под звуки дождя и любимого сериала про регентскую эпоху, а проснулась здесь, в теле незнакомки, с чужой головной болью и паникой, стучавшей в висках. Шок прошёл быстро, сменившись лихорадочным азартом. Это было страшно, необъяснимо, но... но это же было невероятно. Её мечта, пусть и в такой радикальной форме, сбылась.

Правила она выработала быстро: 1) Не паниковать. 2) Вжиться в роль. 3) Наслаждаться процессом, пока не выяснится, как вернуться обратно (а может, и не надо?). И главное — не ввязываться в сложные сюжетные линии с трагичными лордами. У неё был свой сценарий: блистать, флиртовать и удачно выйти замуж, чтобы обеспечить себе будущее в этом странном новом мире. А этот Эдриан... он был сбивающим с курса рифом. Красивым, манящим, но опасным.

На следующий день леди Шарлотта, добрая, слегка ветреная девушка, объявила о планах: пикник в Хэмптон-Корте с небольшой компанией. «И, конечно, Лили, ты поедешь! Ты так всех развеселила вчера!»

Лиза обрадовалась. Пикник! Настоящий английский пикник на лужайке у дворца! Это было из её списка «должна видеть».

Каково же было её разочарование, когда у парадного подъезда, среди нарядно одетых дам и кавалеров, она увидела высокую, мрачную фигуру в тёмно-сером сюртуке. Эдриан Монтегю. Он стоял в стороне, будто случайный прохожий, забредший на чужое празднество. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, снова нашёл её.

«Настырный», — прошипела Лиза про себя, но внешне сохранила безмятежную улыбку.

Путь до Хэмптон-Корта прошёл в томительном молчании внутри её кареты, где Шарлотта без умолку болтала о нарядах, а Лиза лишь кивала, прислушиваясь к стуку копыт другой кареты — той, что ехала сзади. Она чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы.

На лужайке, пока слуги расстилали пледы и раскладывали корзины, Эдриан неожиданно материализовался рядом.

— Мисс Эштон. Позвольте предложить вам прогулку. В саду есть один вид... он был дорог ей.
В его голосе звучала не просьба, а утверждение. Вызов.

Лиза взглянула на Шарлотту, но та, поймав взгляд кузена, лишь застенчиво улыбнулась и сделала вид, что увлечена выбором винограда. Все вокруг будто замерли, наблюдая за спектаклем. Отступать было нельзя.

— С удовольствием, милорд, — сказала она сладким, фальшивым голоском.

Они пошли по аккуратной аллее, и почти сразу же он заговорил. Не о погоде и не о светских новостях. Он говорил о прошлом. Их прошлом.

— Вот эта аллея. Здесь мы гуляли в тот день, когда вы нашли раненого дрозда. Помните? Вы завернули его в свой носовой платок... Платок был с вышитыми незабудками.
— Очень трогательно, — отрезала Лиза. — Я обожаю птичек.
— Вы плакали, когда он улетел.
— Наверное, от счастья. Свобода — великая вещь.

Он сжал кулаки за спиной, но продолжал, будто не слыша её.
— А вот эта беседка. Мы прятались здесь от дождя. Вы читали мне сонет... свой сонет. Про «серебристую нить рассвета в паутине печали».
Лиза чуть не фыркнула. «Серебристая нить рассвета»? Серьёзно? Её собственная поэзия ограничивалась составлением списков покупок и ироничными комментариями в соцсетях.
— Поэзия — не моя сильная сторона, милорд. Я больше по части... фасонов.

Глава третья. Тени прошлого и каталоги настоящего

Тишина после Хэмптон-Корта стала иного сорта. Прежде она была пустой, ватной, поглощающей всё. Теперь в неё вплелось жужжание: навязчивый, постоянный гул вопросов, на которые не было ответов. Он засыпал и просыпался с ними. Кто она? Что за потрясающий, чудовищный обман?

Первым делом Эдриан послал гонца на то самое сельское кладбище в Норфолке. Вердикт, пришедший через три дня, был лаконичен и зловещ: могила Лилиан Эштон цела, холмик ухожен, камень с надписью на месте. Никаких признаков вскрытия. Значит, тело там. Или… или его там никогда и не было? Мысль была настолько кощунственной, что он отогнал её, чувствуя приступ тошноты.

Оставалось второе: расследовать «новую» Лилиан. Он действовал с холодной методичностью, как на войне. Начал с леди Шарлотты, своей легкомысленной кузины, которая была от него без ума в детстве и всё ещё испытывала к нему нежное, слегка испуганное почтение.

Он заехал к ней на чай, когда знал, что компаньонка на прогулке. Шарлотта засуетилась, рассыпалась в комплиментах его виду («Ты, кажется, немного ожил, кузен, хотя всё ещё слишком бледен!») и была бесконечно польщена его визитом.

— Эта твоя новая протеже, — осторожно начал Эдриан, разглядывая узор на фарфоровой чашке. — Мисс Эштон. Откуда она, говорила?
— О, из Нортумберленда! Бедная сиротка, дальняя ветвь семьи моей матери. У неё не осталось никого, кроме дряхлой тётушки, которая и рекомендовала её мне в компаньонки. Пишет, что у девочки странные манеры, но доброе сердце. — Шарлотта понизила голос. — И знаешь, она действительно немного… диковата. Но в этом её прелесть! Все от неё без ума. Никто так не умеет рассказывать забавные истории.

— Истории? Какие, например?
— Ну… — Шарлотта засмеялась. — Она рассказывала, как однажды видела огромную железную птицу в небе, которая извергала дым и перевозила людей. И про коробки, в которых живут маленькие люди и разыгрывают целые жизни. У неё такое живое воображение! Мы думаем, от одиночества и чтения романов.

Железная птица. Коробки с людьми. Бред сумасшедшего или… язык, которого Эдриан не понимал. Каждая деталь не сходилась. Девушка из захолустного Нортумберленда, воспитанная дряхлой родственницей, должна была быть робкой, набожной, плохо образованной. Эта же — уверенная, светская (пусть и со странностями), начитанная в модных журналах, которые в Нортумберленд доставлялись с полугодовым опозданием.

Он поблагодарил кузину и уехал, еще более озадаченный. Обман был налицо. Но масштаб его поражал. Задействована была целая сеть: дряхлая тётушка в Нортумберленде (скорее всего, подставная), леди Шарлотта как невольная соучастница. Кто стоял за этим? Конкурент? Недоброжелатель семьи? Или… или сама девушка была гениальной авантюристкой?

Последняя мысль заставила его кровь похолодеть, но и пробудила что-то вроде азарта. Он решил наблюдать за ней в её естественной среде — в свете.

А Лиза тем временем полностью погрузилась в реализацию «Проекта: Идеальный муж». После стычки с Графом-Мавзолеем она решила действовать более стратегически. В своём потайном дневнике (теперь она прятала его под незакреплённой половицей) она завела разворот с таблицей.

«Каталог холостяков. Лондонский сезон. Оценка по 10-балльной шкале».

Виконт Сент-Джон: Богатство – 9, Титул – 7 (виконт неплохо, но хочется графа), Внешность – 6, Интеллект – 4, Уровень скуки – 8. Комментарий: Говорит только о лошадях и налогах. Уснёшь за обедом.
Майор Брайтмор: Богатство – 5, Титул – 3 (второй сын), Внешность – 5, Интеллект – 5, Чувство юмора – 8. Комментарий: Смешной, но нищий. Не вариант.
Сэр Уолтер Глендиннг: Богатство – 8, Титул – 6 (баронет), Внешность – 7, Интеллект – 7, Надменность – 10. Комментарий: Смотрит на меня, как на экспонат. Будет тиранить.

Она вздохнула, отложив перо. Проблема была в том, что самые завидные партии — герцоги и маркизы — обходили её стороной. Она была бедной родственницей без состояния, диковинкой, но не невестой. Её статус был зыбким. Нужно было что-то менять. Нужен был прорыв.

И тогда её осенило. Она вспомнила один эпизод из сериала, где героиня покоряла всех, станцевав на ассамблее нечто «экзотическое» и слегка шокирующее. У Лизы не было навыков в менуэте, но она отлично помнила пару связок из… зумбы. Ну, или того, что можно было выдать за «страстный испанский танец», почерпнутый из «заморских книг». Рискованно? Да. Но могло сработать.

Она начала тайные тренировки по ночам в своей комнате, двигая стул и комод, чтобы расчистить пространство.

Очередным полем битвы стал вечерний приём у сэра Джона и леди Клермонт, слывших большими поклонниками искусств. Здесь собирался более интеллектуальный цвет общества.

Эдриан приехал с твёрдым намерением держать дистанцию и просто наблюдать. Он устроился в нише у высокого окна, откуда открывался вид на весь салон. И скоро его терпение было вознаграждено.

Он увидел, как она, не Лилиан — работает. Это был не флирт, а тонкая, виртуозная стратегия. С пожилым коллекционером она говорила о гравюрах, и Эдриан по губам прочитал у старика: «Хогарт». Откуда провинциалка знала Хогарта? С молодой женой политика она обсуждала благотворительность, с лёгкостью оперируя терминами вроде «фандрайзинг» и «социальный лифт», от которых дама лишь кивала, плохо понимая, но польщённая. С одним известным острословом она вступила в словесную дуэль, и её реплики были не поэтичными, а острыми, как бритва, и современными до неприличия. Она не пыталась быть похожей на Лилиан. Она вообще не пыталась быть похожей на кого-либо из этого зала. Она была уникальна. И это притягивало к ней людей, как магнит.

Эдриан наблюдал, и внутри него боролись два чувства. Первое — ледяное удовлетворение: вот доказательство. Подделка. Актриса высочайшего класса. Второе… второе было смутным и раздражающим. Восхищением. Никто, никто из женщин его круга не мог так легко, так бесстрашно очаровывать самых разных людей, не теряя при этом своего странного, искрящегося «я».

Глава четвертая. Ассамблея, на которой все пошло не по плану

Ассамблея у леди Элсмир была событием сезона. Не такое чопорное, как королевский бал, но и не такое буйное, как вечеринки новоиспечённых богачей. Здесь царила атмосфера изысканного веселья, где допускалась некоторая вольность, но в строго очерченных рамках. Идеальное поле для дерзкого эксперимента.

Лиза, стоя перед зеркалом в своём номере, критически осматривала отражение. Платье — нежно-голубое, почти воздушное, с чуть более короткими, чем принято, рукавами, обнажавшими запястья. Это был её собственный, тайный модный вызов. Причёска — не тяжеловесная пирамида из локонов, а лёгкие волны, собранные сбоку живыми цветами. Она выглядела не как типичная английская роза, а как… как нимфа. Или как героиня оперы. Что-то чуждое. Именно этого она и добивалась.

Под корсажем, рядом с учащённо бьющимся сердцем, лежал спрятанный листок с набросками танцевальных па. Она мысленно повторяла связки: шаг, поворот, лёгкий прыжок, вращение бедрами (очень осторожно!). Это не была никакая конкретная народность, это была её собственная фантазия на тему «страстного южного танца». Риск был колоссальным. Её могли счесть вульгарной, обесчестить, выгнать с позором. Но могли и… восхититься. Запомнить. Создать ажиотаж. А в ажиотаже — возможности.

«Либо пан, либо пропал», — прошептала она своему отражению, заимствуя поговорку из совсем другого мира. В глазах горели решимость и страх.

Эдриан приехал одним из последних. Он намеренно задержался, надеясь, что его появление пройдёт незамеченным. Но стоило ему переступить порог бального зала, украшенного гирляндами из живых роз, как его взгляд сам собой нашёл её. Она сияла. Буквально. Казалось, она впитывала свет сотен свечей и излучала его обратно, но в другом спектре — более ярком, дерзком. Он почувствовал, как сжимается желудок. Предчувствие беды.

Он занял свою привычную позицию у колонны, но сегодня не мог укрыться в тени наблюдения. За ним, как назойливые шмели, вились взгляды и шёпоты. «Смотрите, Монтегю… и он смотрит на ту странную мисс Эштон… Говорят, он совсем потерял голову… Она же вылитая та, умершая…» Сплетня, которую он так тщательно скрывал год, теперь ползла по залу, обрастая невероятными подробностями.

Эдриан игнорировал их. Его внимание было приковано к ней. Он видел, как она танцует первый танец — полонез — с тем самым виконтом Сент-Джоном. Она двигалась грациозно, но в её движениях была какая-то сдерживаемая энергия, будто она лишь разминалась перед главным событием. Виконт смотрел на неё с туповатым восхищением.

Потом был вальс. Её партнёром стал майор Брайтмор, и они казались странной парой: он — грузный и краснолицый, она — лёгкая и порывистая. Но она смеялась его шуткам, и её смех резал Эдриана по нервам. Он пил шампанское, не ощущая вкуса, следил, как её платье мелькает в вихре танца.

И вот настал момент, когда музыка смолкла, а гости начали расходиться по гостиным для неспешных бесед. Лиза обменялась быстрым взглядом с леди Шарлоттой, которая кивнула, сияя от предвкушения (она была в курсе плана и считала его «ужасно романтичным и смелым»). Затем Лиза подошла к хозяйке, леди Элсмир — пожилой даме с репутацией покровительницы искусств.

Эдриан, не сводя с них глаз, увидел, как Лиза что-то говорит, склоняясь к уху хозяйки. Та сначала подняла брови от удивления, потом на её лице появилась заинтересованная улыбка. Леди Элсмир кивнула и что-то шепнула капельмейстеру.

По залу прокатился удивлённый гул, когда музыканты заиграли не привычный менуэт или кадриль, а что-то незнакомое, ритмичное, с акцентом на струнных и лёгкой, почти цыганской мелодией. Это была аранжировка народной песни, которую Лиза с трудом напела капельмейстеру накануне.

Все взоры обратились к центру зала, который медленно очистился. И туда вышла она.

На мгновение воцарилась тишина. Потом Лиза сделала первый шаг. Не скользящий, а чёткий, отбивающий ритм каблучком. Потом поворот. Её руки, обычно скрещенные в танце, взметнулись вверх, плавно описывая круг. Платье заколыхалось, обнаружив на миг стройные щиколотки. По залу прокатился вздох — шокированный, восхищённый.

Эдриан замер. Весь его мир сузился до этой одной фигуры в центре сияющего круга. Она не была похожа ни на кого. Её танец был диким, свободным, лишённым чопорной геометрии светских балов. В нём была история. История не о придворной любви, а о страсти, о тоске, о радости жизни. Она танцевала так, будто её тело не знало правил, будто оно слушало только музыку и собственное сердце. Это было красиво. Это было шокирующе. Это было… невероятно.

Он видел, как вспыхивают лица мужчин — интересом, вожделением. Видел, как дамы прячут улыбки за веерами, а их взгляды полны осуждения и зависти. Он видел, как сэр Реджинальд Фоули придвинулся к самому краю круга, его глаза блестели, как у хищника, учуявшего лёгкую добычу.

И тогда в Эдриане что-то сорвалось. Это уже было не просто наблюдение. Это было посягательство. На неё. На ту самую, неукротимую, безумную искру жизни, которую он начал в ней ненавидеть и… и ценить. Его ноги понесли его вперёд сами, прежде чем ум успел вынести вердикт.

Танец Лизы подходил к кульминации — к серии быстрых поворотов. Она кружилась, мир мелькал перед глазами: восхищённые лица, осуждающие, аплодисменты… И вдруг её взгляд зацепился за высокую, мрачную фигуру, стремительно приближающуюся к ней сквозь толпу. Эдриан. Его лицо было бледным, глаза горели холодным огнём. На миг она сбилась с ритма, сердце ёкнуло от страха. Что он задумал? Сейчас он выставит её на посмешище? Остановит этот безумный спектакль?

Но он не остановил. Когда музыка сделала последний аккорд и Лиза замерла в итоговой позе, слегка запыхавшаяся, с горящими щеками, именно он оказался рядом. Не аплодирующая Шарлотта, не подбирающийся Фоули. Он.

Не говоря ни слова, Эдриан снял с себя тёмно-бордовый бархатный сюртук (неслыханная вольность в бальном зале!) и набросил его ей на плечи, почти полностью скрыв её легкомысленное платье. Действие было стремительным, властным и абсолютно интимным.