Лучник Малахитовых топей. Спустить тетиву

Лучник Малахитовых топей. Спустить тетиву

Шаг, за ним ещё один и ещё. Пейзаж торопился переплыть в незнакомый, а условная граница, представленная дубовой опушкой с высоченным идолом богини Тары, медленно отдалялась, оставаясь позади, прикованной к до тошноты знакомому месту. Боеслав любил свой лес, но два года не покидать пределы каких-то жалких нескольких вёрст было слишком для его терпения и желания жить по-своему. Но наконец выдался прекрасный день, чтобы исправить сие недоразумение.

О бедро билась увесистая плотная кожаная сумка, не позволяя забыть юному авантюристу об истинной причине похода. Цветик, конечно, был крайне недоволен и считал, что лучше отсидеться хотя бы до середины осени, когда промозглая, с мокрым снегом погода поубавит у всех проживающих в округе созданий желание выходить на улицу, и лишь тогда расширять границы, не боясь быть замеченным. Они с Боеславом долго спорили, доказывая друг другу недоказуемое, ибо каждый приводил весомые доводы и находил железные аргументы, но напористость младшего по итогу взяла своё. Цветик провожал его, переживая и суетясь хуже курицы-наседки, что казалось забавным, ведь травник никогда не позволял себе выходить из роли спокойного и сдержанного наставника, а теперь двадцать пять раз переспрашивал одно и тоже, окидывая тревожным взглядом избу и самого виновника личных волнений.

— Соберёшь дягиль, шиповник и банку земляники, вот, я тебе её в сумку кладу. Потом письмо, — цветич потряс пергаментным свитком перед глазами мальчишки, — закинешь его в дубовое дупло с руной, не перепутай. И до заката чтобы дома был.

Цветик впервые отпускал своего маленького человека так далеко, а потому сильно переживал о том, как всё пройдёт. Да и вообще сомневался не рано ли тому ходить в одиночку по лесу, полному не только диких зверей, но и нежити, что в последнее время людей тоже не жаловала. Напоследок травник озадаченно осмотрел неугомонного человека, затем выпрямился и тяжело вздохнул.

Только сейчас Боеслав задумался о том, почему в поле, которое он так смело пересекал, не работало ни одного труженика. В Заболотье жили крайне хозяйственные люди, по крайней мере по рассказам Цветика, и не застать совсем никого за покосом казалось странным. Колосья ржи поблёскивали на солнце, сгибаясь под летним зноем и синхронно колыхаясь на ветру. Всё казалось таким тихим, словно вымершим. Но в последнем Боеслав как-то боялся признаваться даже самому себе, и чтобы не надумывать лишнего, сразу ускорил шаг. В голове всплывали разного рода предостережения травника, одно из которых гласило «Никогда не выходи на поле в полдень». Спелый колос хлестнул мальчишку по голени и тот резко остановился, с замершим от животного страха, сердцем.

«На поле ни души, ибо работяги разошлись по домам, ведь сейчас и есть полдень», — с осмыслением происходящего тревога внутри Боеслава только усилилась, но поддаваться панике было нельзя. Он внимательно обвёл поле округлившимися от испуга глазами. На небе всё также горело солнце, ветер колыхал рожь, иногда где-то у земли слышалась возня снующих меж стеблями полёвок. За спиной, громко жужжа, пролетел майский жук. Вот только мнимое спокойствие вполне могло оказаться затишьем перед бурей. Подумав об этом, Боеслав почувствовал под ногами лёгкую дрожь, шедшую прямо из-под земли. Будто целый рой муравьёв решил массово покинуть свои владения. Звук стремительно нарастал, предвещая какую-то ни было гадость, и несостоявшемуся исследователю пришлось пошатнуться в сторону. Внезапно земля вздрогнула и вокруг грохнуло так, словно десятки молотов одновременно ударили по гигантской наковальне. Уши пронзил звон, зрение поплыло белым туманом, а содержимое головы стало беспощадно прогреваться, будто кипящая в котле вода над жарким костром. Боеслав отчётливо чувствовал и слышал, как за спиной вырастает дурное нечто, но не мог ни повернуться, ни даже пошевелиться. Тело нагрелось, в висках стучало от приливающей к ним крови, и всё это под палящим наглухо солнцем. Нечто гулко засопело, проглатывая горячий воздух и нависло над мальчишкой. Ударило резким запахом гнили и когда в поле зрения Боеслава показались грязные, длинные патлы, некогда оттенка канареечного пера, он тут же пришёл в себя, отскочив от полуденницы, на ходу выхватив со дна сумки рунную прессовку из полыни и наставив её на нежить. В воздух, громко трепеща крыльями, взмыла воробьиная стайка. Нечто, бывшее когда-то человеческой девушкой, завизжало пронзительным сквозняком от наставленной на неё прессовки. Такие вещи всегда могли помочь в крайних случаях при нападении некоторых представителей нежити, но пользоваться сие методом Боеславу пришлось впервые. Не отрывая взгляда от преотвратительнейшего, к тому же дурно пахнущего создания, напуганный мальчишка заметил сквозь трупную пелену глаз полуденницы искреннее изумление. А затем она ушла в землю. Чудом спасшемуся Боеславу хотелось думать, что нежить больше не вернётся, но искушать судьбу совсем не хотелось, и несмотря на возникшие вопросы, о том же взгляде помутневших яблок, он поспешно направился к противоположно опушке. Теперь периодически озираясь и вслушиваясь в каждый издаваемый полем звук, лишь бы не попасть в передрягу повторно.

Шиповник нашёлся быстро и не принёс с собой особых проблем, за исключением расцарапанной правой руки и маленькой, посаженной в указательный палец занозы. Боеслава всё ещё легонько потрясывало после встречи с полуденницей, руки не слушались, а внутренний голос предательски твердил: «Ты мог его подставить. Ты мог его подставить». Подставить, естественно, Цветика, своим неосторожным поведением и растущей дерзостью, свойственной подросшим отрокам. Тыльную сторону ладони опять оцарапала колючка. Боеслав, шипя от боли дёрнул руку из кустарника и, запрокинув голову, задумчиво уставился ввысь, на кроны многолетних деревьев, что величественно возвышались, напоминая о том, какое же всё-таки человек существо маленькое и беспомощное в сравнении с силами природы. Листва качалась, стволы скрипели, откуда-то сверху раздавались едва слышные щелчки бьющихся друг об друга и обламывающихся веток. В относительной близости щебетал поползень. Боеслав часто занимался самоедством, внутри себя, мысленно. До побега из сиротского дома это были огорчения от окружающего мира, от людей вокруг, страх осознания своего нежелания следовать общим указаниям. Теперь же им на замену пришли опасения, что общество, о котором он так мечтал и грезил, никогда не примет его, ведь если взглянуть со стороны, они совершенно различны. А копать глубже никто кроме Цветика не станет. Всего одна маленькая колючка (и одна страшнющая полуденница), и вот уже полностью ушедший в себя Боеслав сидел на примятой траве, выпав из реального мира куда-то то ли в Навь, то ли в Правь, бесстрастно таращась в зелёную глубь леса. Человеческому существу хотелось думать, что всё самое худшее осталось позади, подбодрить себя, но одна попавшая в палец маленькая колючка, торчащая над бусинкой алой крови, портила всю малину, цепляя крючковатым концом самые тяжёлые воспоминания прошлого.