Луна для Дракона 3

Пролог

Воспоминания исчезли, растворились, как дым на ветру, — осталась только реальность, которая сводит с ума. Она давит, душит, царапает изнутри, не давая ни секунды передышки, словно невидимые когти впиваются в сознание и не отпускают.

Страх убивает…

В буквальном смысле.

Она не могла этого произнести вслух. Не могла об этом думать — мысли рассыпались, едва коснувшись края сознания, разлетались осколками, не складываясь в цельную картину. Она не могла даже осознать до конца, что это значит, — лишь чувствовала, как ледяная игла страха пронзает грудь при одной попытке приблизиться к этой мысли. Но ощущение, будто за каждым углом ждёт что‑то неизбежное, не отпускает ни на миг — оно витает в воздухе, прячется в тенях, шепчет из‑за спины.

Нет действий без последствий…

Эхо прошлого преследует, как тень, которая растёт с каждым шагом, тянется за ней, цепляется за подол, пытается утянуть назад — в то, что она так отчаянно пытается вспомнить.

Нет силы без расплаты…

Каждый дар — это долг, который однажды придётся вернуть. И цена может оказаться выше, чем она готова заплатить: капля крови, мгновение жизни, частица души — что потребует Вселенная в обмен на эту силу?

Нет будущего без жертвы…

Слова звучат, будто приговор, высеченный в камне, холодный и неумолимый. Но кто решил, что она должна жертвовать? И ради чего? Ради чужих замыслов? Ради древнего равновесия, которое ей не понять?

Её зовут Арина Лунаева. По крайней мере — она так думает.

Некоторые говорят, что на самом деле она — Арина Ари‑Ар. Эти два имени сталкиваются в голове, как волны о скалы, и она не знает, какое из них настоящее. И это одна из тех вещей, которые ее сейчас беспокоят: кто она такая?!

Впрочем, на данный момент она не особо торопится это выяснять. Вопрос «что она такое» сам по себе — достаточный повод для беспокойства. Что в ней человеческого? Что — иного? Где граница между ней и той силой, что течёт по ее венам?

Нас определяют только наши поступки. То, что мы в итоге выбираем. То, чему мы сопротивляемся. То, за что мы готовы отдать жизнь. Эти истины, когда‑то казавшиеся простыми, теперь кажутся лабиринтом без выхода.

«Ах, этот запах! Что это за запах?!» — мысль вспыхивает, как искра, вырывая из водоворота сомнений. Резкий, терпкий аромат. Он проникает в ноздри, будит забытые инстинкты.

И в этот момент она понимает: неважно, кто она и что она. Важно лишь то, что она сделает сейчас. Выбор, который она совершит в следующую секунду, — вот что определит её судьбу. Только этот миг.

Глава 1

В небе плыла молодая луна — большая, беспристрастная, холодная. Она летела в тёмном небе сквозь редкий дым облаков, сквозь какое‑то смутное предчувствие, будто знала что‑то, чего не могли знать внизу.

Неожиданно лежащая на земле девушка застонала. Мгновение назад её лицо было спокойным, почти безмятежным, но теперь оно ожесточилось, исказилось от боли. На лбу выступила испарина, серебристые волосы в беспорядке разметались по земле, прилипая к влажному лбу. Сведённые судорогой пальцы заскребли по земле, ломая розовые ноготки, оставляя борозды в рыхлой почве.

Луна отпрянула — будто в испуге, в недоумении перед метаморфозами, охватившими юное создание. А девушка изогнулась и закричала — страшно, отчаянно, нечеловечески. Её крик разорвал тишину, как клинок, дробясь испуганным эхом, разрывая дрему тихой ночи.

Безмятежная тишина сменилась встревоженными голосами разбуженных криком людей. Невдалеке кто‑то выкрикивал приказы — резкие, отрывистые, полные тревоги. Девушка слышала многое, но ничего не понимала: слова сливались в неразборчивый гул, голоса звучали будто издалека, сквозь толщу воды.

Она заозиралась по сторонам — незнакомые места, темнота, давящая со всех сторон, тошнотворный запах… Запах чего? Она не могла подобрать слов для описания — что‑то гнилостное, затхлое, с примесью металла и дыма. Насторожилась, принюхалась, снова огляделась. Из глубин подсознания тревожно зазвенел колокольчик, настойчиво подсказывая: опасность.

Интуитивно она почувствовала приближение — и, повернув голову, увидела их. Они шли быстрым шагом в её направлении: фигуры в тёмных плащах, лица суровые, злые, глаза сверкают в лунном свете холодным, безжалостным огнём. Шаги звучат всё ближе — размеренные, неумолимые, как ход времени.

Опасность…

Мысль вспыхнула яркой искрой, пронзив туман в голове. Она знает, что нужно бежать. И не знает, почему бежит — память молчит, инстинкты кричат: вперёд! Одно было абсолютно ясно: останавливаться нельзя. Если перестанет бежать — пропала.

В этой безумной гонке были только начало и конец.

Надо успеть убежать как можно дальше. Инстинкт гнал её прочь, дальше от преследователей, чтобы расстояние между ними росло — расстояние между ней и… тем местом, откуда она начала бег.

Она промокла до нитки: начался дождь и лил не переставая, барабаня по земле, ветвям, её опущенным плечам. Но она больше не вздрагивала ни от ударов грома, ни от ослепительных вспышек молний, рассекающих небо. Она больше не боялась темноты и грозы — страх теперь жил внутри, ледяной и липкий, сжимал сердце когтистой лапой и гнал её дальше, хотя все клеточки усталого тела просили пощады, умоляли свернуть с дороги, найти тёплое сухое место и затаиться там.

Она не знала, где находится, не знала, откуда бежит. Не помнила этих мест, где росли высокие прямые деревья, стволы которых с одной стороны были оголены ветром, словно обглоданы невидимым зверем. Шум поблизости — шелест листьев, шорох травы, далёкие голоса — тоже не вызывал в памяти ничего, как и запах мокрых травы и цветов, которые ломались под её ногами с тихим хрустом.

Она плакала, хотя не отдавала себе в этом отчёта. Рыдания сотрясали тело, но она не слышала собственных всхлипов — только гул крови в ушах и топот ног. Страх рос в ней, заполнял каждую клетку, вытесняя все остальные чувства. Голова была как в тумане, ноги подкашивались от слабости, дыхание вырывалось рваными хрипами. Как просто перестать бежать, свернуться клубочком под огромным деревом и перестать бороться…

Но что‑то толкало её вперёд. Не только страх, не только смятение. Это была внутренняя сила, которую никто не мог бы предположить при взгляде на неё — хрупкую, измождённую, промокшую насквозь. Сила, которую она и сама в себе не предполагала. Именно она питала её, заставляла прилагать нечеловеческие усилия, чтобы продолжать бег.

Она не знала, сколько времени бежит, какое расстояние пробежала. Дождь и слёзы застилали глаза, смешивались на щеках, стекали по подбородку. Она не заметила приближения живых существ, таких же, как и она, — не услышала шагов, не уловила дыхания.

Её ослепил резкий свет — яркий, беспощадный, выхвативший её из тьмы, как добычу. Она застыла, как зверёк, парализованный ужасом, пойманный в перекрёстье ярких лучей. Они нашли её. Догнали.

«Спрятаться, нужно срочно спрятаться…» — мысль вспыхнула в голове, пробившись сквозь туман усталости.…

Девушка юркнула в темный угол и затаилась.

«Сосредоточься. Это важно. Найди слова. Вспомни слова. Дыши глубже. Не думай о том, что происходит в данную минуту».

Её мозг пытался постигнуть то, что было перед глазами, — объять это целиком, уложить в привычную систему координат. Он почти разрывался пополам, пытаясь увязать картинку с понятными ей образными стереотипами. У неё ничего не получалось найти, и чем больше она безуспешно пыталась искать, тем сильнее нарастало отчаяние, тем навязчивее становилось желание отыскать нужный образ. Замкнутый круг, набирающий скорость, как карусель, раскручивающаяся всё быстрее и быстрее, грозящая сбросить в бездну безумия.

«Прекращай с этим бороться, — сказала она себе твёрдо, почти вслух. — Прекращай искать определение, просто смотри. Слова сами всплывут, найдутся… Расслабься. Дыши глубже. Хорошо. Молодец».

Сидя в тёмном углу, она старалась запечатлеть в памяти место действия — методично, шаг за шагом. Она запоминала все объекты, заполняла пустоты своей воображаемой карты, всё чётко просчитывала, вычисляла расстояния, углы обзора, возможные пути отхода — а затем фиксировала в памяти.

Глава 2

На следующий день, почти в полдень, девушка проснулась и тут же увидела около себя довольную и улыбающуюся мадам Жозефину. Солнечные лучи пробивались сквозь занавески, рисуя на полу светлые квадраты.

— Сегодня вечером мы навестим сестёр, — бодро произнесла женщина. — Ты уже прекрасно себя чувствуешь, как я погляжу. Дай‑ка посмотрю… Ну вот, как я и говорила: все синяки и порезы прошли. А теперь поднимайся, поешь и готовься на работу.

— А это хорошая работа? — осторожно спросила она, садясь на кровати. В теле ощущалась непривычная лёгкость, но в душе — смутная тревога.

— Тебе понравится, — усмехнулась мадам Жозефина, и в этой усмешке девушке почудилось что‑то двусмысленное. — Ты чувствительна, соблазнительна и очень красива. Ты умеешь пользоваться своим женским даром. Просто не думай ни о чём и плыви по течению женских инстинктов.

Девушка настороженно кивнула и перевела взгляд на одежду, которую ей подала женщина. Ткань переливалась в солнечном свете, казалась слишком лёгкой, слишком откровенной.

— Это твоё самое любимое платье, — уверенно сказала мадам Жозефина.

В этот момент к ним вошла вторая женщина — та самая Сильвия, которую девушка смутно помнила по прошлому дню. У неё была копна рыжих вьющихся волос, веснушки на носу и открытая, почти детская улыбка.

— А вот и Сильвия, одна из твоих сестёр, — представила её мадам Жозефина.

Сильвия бросилась к девушке, обняла её так крепко, будто они не виделись годами:

— Шанна! — вскрикнула она. — Мы так переживали за тебя… Как ты? Зачем ты убежала?

— Я… я не помню, — прошептала девушка и снова про себя повторила имя: «Шанна». Оно по‑прежнему звучало чуждо, словно принадлежало кому‑то другому.

— Ну ничего, — Сильвия погладила её по плечу. — Надевай платье, и наконец пойдём туда, где ты любила больше всего проводить время.

— Сначала ей надо поесть, — вмешалась мадам Жозефина.

— Я не хочу… — неуверенно запротестовала девушка, чувствуя, как внутри нарастает сопротивление.

— Ну глотни отвара, он успокаивающий, — мадам Жозефина протянула ей чашу с тёплым напитком, пахнущим травами и мёдом. — Он поможет собраться с силами.

Девушка послушно выпила, и почти сразу напряжение в теле ослабло, мысли стали плавными, текучими. Она посмотрела на платье — и снова не смогла определить ни цвет, ни фасон. Медленно начала надевать полупрозрачное бельё, потом и само платье. Мадам Жозефина помогла затянуть спереди шнуровку, её пальцы ловко скользили по лентам.

Две женщины переглянулись, и мадам незаметно от девушки кивнула Сильвии головой — короткий, почти незаметный жест, но он заставил девушку на мгновение замереть. Что это было? Одобрение? Команда?

Окинув себя взглядом в зеркале, девушка покраснела:

— Оно очень… очень… — она запнулась, пытаясь подобрать слово, и вдруг оно всплыло в сознании: — Открытое. Не скрывает практически ничего.

— Но тебе очень идёт, — улыбнулась мадам Жозефина, делая шаг ближе. — Платье алого цвета подчёркивает твою привлекательность. Ты будешь блистать.

— Я не уверена, что хотела бы его носить и идти в нём… к сёстрам, — тихо произнесла девушка, отступая на шаг.

— Всё хорошо, Шанна, — Сильвия взяла её за руку. — Ты просто ещё не привыкла. Но ты всегда любила это платье. Помнишь, как мы танцевали в нём на празднике Весны?

Девушка покачала головой:

— Не помню.

— Ничего, — Сильвия сжала её ладонь. — Всё вернётся. Главное, что ты с нами.

— Я не хочу в нём идти к сёестрам… — тихо, но твёрдо произнесла девушка, отступая к стене.

Мадам Жозефина резко обернулась — её фигура дрожала от гнева. Спина прямая, будто кочергу проглотила, руки сжаты в кулаки, на скулах заиграли желваки. Она посмотрела на девушку — словно полоснула острым, как нож для колки льда, взглядом. Девушка съежилась и отступила на шаг, инстинктивно прикрывая плечи руками.

— Ты снова показываешь свой характер? — голос мадам Жозефины зазвучал жёстко, почти визгливо. — Нам от тебя теперь никакой пользы! Ты не можешь ни говорить толком, ни думать, даже самостоятельно приготовить еду не сможешь! И ты ушла, упустив единственный шанс, который у нас когда‑либо был — заработать денег, чтобы сёстры не голодали, не жили в трущобах! Так ты отблагодарила меня, когда я тебя маленькую привела в свой дом и дала крышу над головой, кров, еду, одежду! О чём ты думала, подставляя под удар всех нас, когда сбегала? Хочешь в темницу? Хочешь, как бродячая собака, скитаться по улицам, трущобам и жить в канавах?

В сознании девушки вспыхнули обрывки воспоминаний: помойки, зловонный запах грязи и нечистот, холод каменных стен, страх, сжимающий сердце. Она вздрогнула, присела на край кровати, обхватила себя руками.

— Простите, — прошептала она, и голос её дрожал. — Я… я не хотела…

— Так‑то лучше, — тон мадам Жозефины мгновенно смягчился. Она подошла, привлекла её к своей груди и начала гладить по голове, почти убаюкивая. — Бедняжка моя, ничего не помнит, но это и к лучшему… Не отчаивайся, у тебя есть я и твои сёстры. Правда, Сильвия?

Сильвия, стоявшая в стороне, только кивнула и опустила глаза.

Глава 3

Он скользил сквозь туман — тихо, словно тень, невесомо, будто призрак, рождённый этой молочной пеленой. Туман расступался перед ним неохотно, с едва уловимым сопротивлением, уступая не грубой силе, а древней воле, закалённой в бесчисленных битвах.

На фоне белёсой мглы его силуэт казался мрачной, зловещей тенью — чёткий, словно вырезанный из чёрного бархата. Капюшон скрывал черты его лица, и лишь глаза мерцали в полумраке. На лице воина не дрогнул ни один мускул: ни страха, ни сомнений — лишь абсолютная сосредоточенность, отточенная годами сражений с порождениями тьмы.

Туман превращал всё вокруг в призраки. В его пелене человек терял себя, растворялся в бесконечности белого — без прошлого, без будущего, без имени и цели. Он обступал со всех сторон, давил на плечи, лишал ориентиров, шептал на забытом языке, от которого по спине бежали ледяные мурашки.

Воздух был пропитан диким запахом — сырой земли, гниющих листьев и чего‑то ещё, неуловимого, древнего. Туман искажал реальность. Шаги за спиной звучали слишком близко, шёпот превращался в оглушительный крик, а крик — в беззвучный выдох. Он обманывал зрение: кажущаяся дорога оборачивалась бездонной пропастью, а силуэт друга — клубящейся белизной. Влажный воздух был таким тяжёлым и плотным, что лип к коже, проникал в лёгкие, почти осязаемый, как вода при утоплении.

Но воин не дрогнул. Он сделал глубокий вдох, позволяя туману проникнуть в себя, стать частью его существа. «Слиться с ним, — подумал он. — Стать им».

Твари появились внезапно — тени в тени, кошмары наяву. Их очертания размывались в тумане, но движения были стремительны и точны. Они скользили по краю зрения, ждали момента слабости.

За спиной — едва уловимое движение. Воин даже не обернулся: почти лениво махнул рукой, и из его ладони вырвался ледяной луч — яркий, как вспышка зимней молнии. Он сбил ближайшую тварь, рассыпав её в ничто, как горсть пепла.

В груди воина зажглось возбуждение — холодное, чистое, опьяняющее. Годы тренировок, изучения древних заклинаний, оттачивания мастерства владения клинком — всё вело к этому. Это было его призвание. Это было то, для чего он рождён.

Он танцевал среди тварей — легко, почти грациозно. Каждое движение было отточено, каждый удар — смертоносен. Клинки мелькали в воздухе, высекая искры, лёд и пламя сталкивались с тьмой. Магические всполохи озаряли пространство: синие, как полярное сияние, алые, как кровь, белые, как первый снег. Воин оставался невозмутим, как скала посреди бури.

И из тумана вышла — смерть. Смерть многоликая, вечно голодная, вечно жаждущая человека! Смерть, имя которой — полчища монстров, слишком страшных не то что для реальной жизни — для кошмарного сна. Смерть, уносящая всё новые и новые жизни…

Он видел образы — жуткие, искажённые: твари пили чью‑то жизненную силу, высасывали душу, превращая людей в пустые оболочки. Перед глазами мелькали картины — одна страшнее другой. Его пронзила боль, острая, как клинок: образы множились, накладывались друг на друга, терзали сознание.

Арина…

Сердце сжалось, будто в тисках. Он часто задышал, пытаясь унять внутреннюю бурю. «Она цела. Её сердце бьётся. Это главное. Я её найду», — мысленно повторял он, цепляясь за эту мысль, как за спасительную нить.

Но он не мог пошевелиться. Не вздрогнул. Не произнёс ни звука. Тело словно окаменело, скованное невидимыми цепями. Что‑то изменилось — в воздухе, в самом мироздании.

В тумане зашевелилась неясная груда, казавшаяся до сих пор сгустком мрака. Туманная тварь пробудилась ото сна, потянулась, широко зевнула и, даже не посмотрев на воина, бесшумно скользнула к нему — к новой пище. Её движения были плавными, почти ленивыми, но в них чувствовалась неумолимая сила.

Тварь знала, что должна сделать. Но вдруг завизжала — пронзительно, отчаянно — и начала принимать образы. Её тело искажалось, переливалось, словно сотканное из тысяч отражений.

Воин увидел выпитые воспоминания девушки — яркие, болезненные, полные отчаяния. В голове её имя звучало молитвой, кричало опустошением, вопило горем, заставляло его сгорать в агонии от всепоглощающего чувства вины. «Как я мог допустить, чтобы с ней это случилось?!» — мысль обожгла сознание.

Её крики эхом раздавались у него в ушах. Он снова слышал её голос — тот самый, что звал на помощь, полный страха и боли. Видел её лицо — искажённое страданием, с глазами, полными слёз, когда она умоляла не прикасаться к ней, не делать этого…

Не в силах вынести весь ужас того, что с ней сотворили твари, он закрыл глаза и крепко сжал кулаки. Пальцы побелели от напряжения, вены на руках вздулись. Внутри всё клокотало — ярость, вина, отчаяние смешивались в смертоносную бурю.

— Арина! — вырвалось из груди хриплым, надломленным криком.

В этот момент что‑то внутри него переломилось. Туман, до этого давивший на сознание, вдруг отступил — не весь, но достаточно, чтобы воин почувствовал прилив сил. В груди разгоралось пламя — не обычное, а холодное, голубоватое, пронизанное инеем. Оно не сжигало — оно замораживало, превращало боль в сталь, отчаяние в решимость.

Он медленно поднял голову. Глаза, ещё мгновение назад полные муки, теперь горели ледяным огнём. Воин выпрямился во весь рост, расправил плечи. Туманная тварь замерла, почувствовав перемену — что‑то древнее и опасное пробудилось в этом человеке.

Глава 4

Некоторые мужчины рождаются под счастливой звездой. Крэй Эр‑Тэгин был одним из них.

Когда он вырос и возмужал, стало ясно, от кого унаследовал он свою поразительную внешность: широкие плечи и мощные мускулы, смуглое, диковатое, но прекрасное лицо — словно лик ангела мщения; чёрные шелковистые волосы, ниспадающие до плеч, и завораживающие миндалевидные глаза тёмно‑синего цвета, глубокие, как ночное море. В его жилах текла благородная, аристократичная кровь — наследие чистокровных драконов.

Его отец — золотой дракон, сам Император Аримии. Его мать — красавица из рода чёрных боевых драконов Эра‑Рас. Эта смесь двух могучих родов порой проявлялась в агрессивной манере поведения Крэqя, но одновременно дарила ему львиную долю притягательности — кипящий, едва сдерживаемый эротизм сквозил в каждом его шаге, подчёркивался каждым движением.

Крэй был дьявольски очаровательным, опасно соблазнительным — и самым сильным из чёрных драконов, когда‑либо живших на Аримии. Он был любимым сыном, хоть и лишённым права на трон, — но это его ничуть не огорчало. Отец наделил его властью, и Крэй стал главнокомандующим — самым молодым полководцем за всю историю Империи. В годы юности он был Солнцем и Звездами — и прекрасно это осознавал.

Он был драконом. И ему нравилось быть драконом. Другим он просто не мог быть — это его сущность, его суть.

Крэй любил силу, мощно гудящую в его жилах, — она пульсировала в такт его сердцу, наполняла каждую клеточку тела. Он гордился своим даром — полной невосприимчивостью к любой магии.

В часы досуга Крэй любил расслабляться с терпкими напитками среди коллекции древних текстов и артефактов в императорских архивах дворца. Или проводить долгие вечера в библиотеке своего замка, погружаясь в тайны забытых эпох. Он изучал древние свитки, овладевал тайными знаниями, комбинировал непредсказуемые заклинания, творил и совершенствовал свои дары — всё ради того, чтобы стать ещё сильнее, обрести ещё большее могущество.

Но были и иные радости, не связанные с властью и магией. Крэйю нравилось бродить по холмам после грозы, вдыхать влажный, свежий воздух. Нравилось проводить ночи у озера, глядя на отражение звёзд в тёмной воде и слушать шёпот ветра в камышах. Нравилось ощущать себя свободным — по‑настоящему свободным, хозяином своей судьбы. Нравилось знать, что всё зависит от него: каждый выбор, каждый шаг, каждое решение.

Ему нравилось спать с девушками‑магинями — ощущать их нежную плоть под своим сильным телом, использовать искусство магнетизма, чтобы дарить им такое дикое, безумное наслаждение, о котором говорили лишь шёпотом, понизив голос до едва уловимого дыхания.

Он любил наведываться в замок матери — там всегда царило веселье: праздники и развлечения устраивались с истинно драконьим размахом. Музыка, вино, танцы до рассвета, смех красавиц, блеск драгоценностей… Крэй погружался в эту атмосферу, как в тёплое море, позволяя себе забыться.

Он обожал женщин и проводил почти всё свободное время в постели с магинями — порой даже не с одной за ночь. Для него секс был так же необходим, как воздух, как биение сердца, как дыхание дракона перед полётом. Но он отнюдь не был легкомысленным: Крэй был разборчив в связях. Рядом с ним оказывались лишь достойные — страстные, сильные, одарённые женщины, способные оценить его мощь и ответить на неё со всей отдачей.

Получив чин главнокомандующего, он вынужден был стать сдержаннее. Тогда Крэй обзавёлся постоянной спутницей, способной удовлетворить все его желания. И чем это закончилось? Она его прокляла.

После этого Крэй поклялся, что ни одна женщина не задержится в его постели надолго. Он больше не искал привязанности — только удовольствие, только миг страсти, только игру силы и соблазна.

Ему нравился страх, который многие испытывали перед ним. Никто не отказывал ему, никто не бросал ему вызов. Никто не мог превзойти Крэйя Эр‑Тэгина. Даже мысль о том, что кто‑либо осмелится это сделать, ни разу не приходила ему в голову. Он был уверен в своём превосходстве — абсолютном, неоспоримом, вечном.

До проклятого дня.

В тот день он отправился к озеру — решил искупаться в прохладной воде, смыть усталость после долгого дня. И встретил её.

С тех пор его спокойным дням пришёл конец.

И в тот миг, когда он увидел её, он понял, что заявит на неё свои права. Это было ясно как день. Она должна быть рядом с ним. Точка.

Арина…

В сознании Крэйя на какую‑то долю секунды наступил провал — словно мир замер, а время остановилось. А затем нахлынули воспоминания неудержимым потоком, подобно мощному удару водяной струи. Её имя словно прорвало плотину — и прошлое хлынуло, заслонив реальность:

Они на границе. Бой в разгаре — твари лезут со всех сторон, воздух пропитан запахом крови и магии. Арина в его руках — тёплая, живая, её дыхание обжигает шею. Он чувствует, как бьётся её сердце — быстро, испуганно, но отчаянно.

Морстен на скале — высокий, неподвижный, словно высеченный из камня. Его глаза сверкают холодным светом, руки сложены в древнем жесте. Что было дальше? Тьма, вспышка, удар…

Он остался жив!

И всё благодаря Морстену.

Крэй чувствовал себя так, будто его постигло тяжелейшее похмелье. Боль была настолько адской, что голова, казалось, вот‑вот лопнет, словно перезрелый плод. Преодолевая пульсацию в висках, он сделал несколько резких, прерывистых вздохов.

Глава 5

Постоялый двор «У Белого Пса» расположился за пределами городских стен Тинрона — на нейтральной полосе между городами человеческого континента. Место выбрали на редкость удачно: он стоял на пересечении четырёх дорог, словно нарочно поджидая усталых путников.

Широко распахнутые ворота манили внутрь, а из‑за забора доносились соблазнительные ароматы кухни — запах свежеиспечённого хлеба смешивался с дымком жареного мяса и нотками пряных трав. Просторное подворье с надёжной коновязью и вместительным навесом для лошадей не оставляло сомнений: здесь можно отдохнуть с дороги.

За оградой кипела жизнь. Ловкие слуги суетились у повозок, с готовностью предлагая помощь любому — будь то знатный вельможа или оборванный странник. Мальчишки сновали между гостями, надеясь подзаработать на мелких поручениях. Девушки в ярких платьях проносились с тяжёлыми корзинами еды, а конюхи хлопотали возле лошадей — животные здесь не задерживались надолго: постояльцы отдыхали день‑другой и отправлялись дальше.

Заведение разительно отличалось от многих подобных мест — оно выглядело ухоженным и добротным. Трёхэтажный деревянный дом поражал основательностью: массивные брёвна были подогнаны с ювелирной точностью, крыльцо выглядело крепким и надёжным, а перила украшала искусная резьба. Ворота недавно покрасили — краска ещё блестела на солнце. Ставни с изящными завитушками явно вырезал умелый мастер: каждая линия была выведена с любовью и тщанием. А запахи из кухни окончательно убедили путника в правильности выбора.

Сэтан толкнул дверь и бережно сжимая девушку в своих руках, вошел внутрь.

Внутри царила уютная атмосфера. В углу жарко пылал камин, наполняя зал мягким теплом и лёгким ароматом можжевельника. За длинным дубовым столом расположились несколько путешественников: они оживлённо беседовали, время от времени поднимая кружки с вином.

У стойки хозяйничал парень с приветливым лицом и ловкими руками. Он быстро наполнял кружки пивом из крутобоких бочонков и отработанным движением запускал их по столешнице прямиком в руки измученных жаждой. При виде вошедшего мужчины его взгляд мгновенно стал внимательным — он заметил девушку на его руках, уставшее выражение его лица и грязь на сапогах. Но уже в следующее мгновение на губах парня расцвела искренняя улыбка:

— Добро пожаловать, добрый путник! — не отрывая взгляда от ноши в руках мужчины, произнёс парнишка. В его глазах зажглось любопытство, а пальцы невольно затеребили край фартука.

— Мне нужна чистая комната, желательно самая дальняя, трёхразовое питание, а также ванна с горячей водой — и всё это сейчас, — твёрдо произнёс Сэтан и протянул три золотых монеты.

— Э‑э‑э… — выдохнул парнишка, и его узкие глаза на миг округлились от удивления. — Драхмы?

— Точно, ты угадал, — ухмыльнулся Сэтан, слегка приподняв бровь.

Едва парень бросился исполнять приказ нового постояльца, как дверь из кухни распахнулась, являя высокого, крепкого телосложения хозяина постоялого двора. Он вытирал руки о полотенце, затем скользнул внимательным взглядом по стойке — и вдруг застыл на полушаге. Крупное лицо мужчины озарилось широченной улыбкой, морщинки вокруг глаз собрались веером.

— Добро пожаловать, Сэт! — пробасил он густым, бархатистым голосом. — Значит, как обычно: жаркое из птицы и суп?

Сэтан согласно кивнул и слегка улыбнулся:

— Два года как прошло, а ты помнишь? Приветствую тебя, Ивар.

— Вижу‑вижу, что не до разговоров, — Ивар кивнул на фигуру, замотанную в плащ в руках Сэтана. Его взгляд стал более серьёзным, но в нём читалось искреннее участие. — Но с тебя рассказ, где пропадал…

— После, Ивар, — сухо обронил Сэтан, чуть крепче прижимая к себе безжизненное тело девушки. — Я пока на пару дней, а там посмотрим…

Хозяину постоялого двора «У Белого Пса» не нужно было повторять дважды.

— А ну, быстро исполнять пожелания дорогого гостя! — зычно громыхнул он паре слуг, стоявших неподалёку. — Комнату номер семь — самую дальнюю, ванну нагрейте, обед готовьте самый лучший!

Слуги мгновенно засуетились: один бросился наверх готовить комнату, другой помчался на кухню отдавать распоряжения повару, третий побежал к колодцу за водой для ванны.

Сэтан взял ключ и последовал за юрким парнишкой, поднимаясь вверх по деревянной лестнице. Ступени слегка поскрипывали под его тяжёлыми шагами.

Они дошли до конца коридора. Слуга распахнул перед ним дверь, поклонился и отступил в сторону.

— Не беспокоить, — твёрдо сказал Сэтан. — Когда нужно будет, сам дам знать.

Слуга молча кивнул и быстро спустился вниз, словно его и не было. Сэтан переступил порог комнаты, осторожно положил девушку на широкую кровать и наконец смог перевести дух. В воздухе витал лёгкий запах лаванды от свежих простыней, а за окном доносились приглушённые звуки двора — жизнь постоялого двора шла своим чередом.

В дверь постучали. Он открыл — слуги занесли ванну с горячей водой и целые подносы еды: дымящийся суп в глиняном горшочке, жаркое из птицы с пряными травами, свежий хлеб с хрустящей корочкой, фрукты и мёд в маленькой керамической чаше.

После того, как они ушли, Сэтан запечатал дверь магией и накинул полог тишины — теперь ни один звук не прорвётся наружу, ни один незваный гость не войдёт. Он скинул куртку, подошёл к девушке и осторожно снял с неё плащ. И застыл.