Лунное сияние

Глава 1. Аурлис.

Луна поднималась над Аурлисом, и Алан считал удары своего сердца.

Каждый удар отдавался болью в висках, каждый вдох давался тяжелее, словно грудь сдавили железными обручами. Скоро. Скоро его пальцы сожмутся в кошачьи лапы, а сознание утонет во тьме, оставив тело блуждать где-то в ночи.

Он стоял у окна в своих покоях и смотрел вниз, на город.

Аурлис раскинулся под ним, как праздничный ковёр: улицы извивались серебристыми лентами в лунном свете, крыши домов переливались всеми цветами — от глубокой синевы черепицы до зелени садов, что прятались за оградами. В центре, на площади, высилась стройная часовня; даже сейчас, в ночной тишине, казалось, что её стены хранят эхо утренней музыки, похожей на звуки флейты.

Днём там, внизу, кипела жизнь. Смеялись дети, торговцы зазывали прохожих, предлагая магические безделушки и спелые фрукты, эльфы с точеными лицами соседствовали с коренастыми гномами, а меж цветочных клумб порхали феи, рассыпая серебристую пыльцу. Воздух всегда был сладким — пахло свежим хлебом и мёдом.

Алан редко спускался туда. Его место было здесь.

Он перевёл взгляд на собственную руку, сжимавшую каменный подоконник. Пальцы уже начинали подрагивать, ногти словно бы темнели у оснований. Скоро.

Замок, в котором он стоял, высился на холме за городскими стенами, отрезанный от весёлой жизни глубоким рвом и толщей серого камня. В отличие от пёстрых домиков Аурлиса, он был сложен из холодного белого камня, который даже в солнечный день не давал тепла. Его башни не стремились в небо изящными шпилями, а припадали к земле тяжёлыми прямоугольными громадами. Внутри всегда царила тишина — только лязг стали с тренировочного плаца да редкие шаги стражников по каменным плитам.

Алан предпочитал порядок, а не уют. Это была не просто резиденция лорда, а крепость, последний рубеж. И его тюрьма.

Внизу, на площади, зажглись первые праздничные огни. Полнолуние здесь всегда считалось праздником. Люди не знали, что их лорд в этот час превращается в чёрного кота и теряет себя. Они не знали и того, о чём шептались на окраинах, у самого леса.

Ветер донёс обрывки песни. Алан не сразу разобрал слова, но голос барда плыл над крышами настойчиво и тревожно:

«Господина Алана прокляла та самая ведьма,
Слухи о ней в деревне, как ветер, летят.
В глазах у людей страх — её тень не унять.
Говорят, что она похищает детей,
И никто не возвращался, кто с ней повстречался.
Её рыжие волосы — словно огонь в ночи,
Рыжих нужно гнать из города, вот как сказалось!
Она ворует мужчин, не только детей,
Ведьма, что в лесу прячется, злой дух на земле.
Собрались мы в кругу, чтобы правду узнать,
Но кто осмелится в тьму той ведьмы шагать?»

Алан замер. Песня продолжала звучать, вплетаясь в ночной воздух, рассказывая о ведьме с рыжими волосами, что похищает детей и мужчин, о страхе, что поселился в лесу за городом.

Он слышал эти слухи и раньше. Обрывки разговоров стражников, неловкое молчание советников. Но сейчас, глядя на луну, которая уже почти выползла из-за туч, он вдруг остро осознал: пока он здесь, запертый в своём проклятии, там, на краю его земель, происходит что-то, о чём он не знает. Что-то, с чем он не может справиться, потому что каждое полнолуние перестаёт быть человеком.

Луна коснулась края тучи. Алан зажмурился, вцепившись в подоконник так, что камень, кажется, треснул бы под пальцами, будь он обычным.

Когда он откроет глаза, он будет всего лишь чёрным котом, блуждающим в темноте. А город останется внизу — со своими праздниками, страхами и слухами о ведьме, которую он, лорд этих земель, никогда не видел, но которая, кажется, знает о нём всё…

Глава 2. Чёрная шерсть.

Мир схлопнулся.

Алан хотел зажмуриться, но веки не слушались — или их больше не было? Вместо этого он моргнул, и окружающее стало совершенно иным.

Комната взметнулась вверх гигантскими колоннами ножек стула, подоконник превратился в неприступную скалу, а холод каменного пола обжигал лапы. Лапы. Он посмотрел вниз и увидел чёрную шерсть, вздыбленную от страха.

Кот внутри него не знал человеческих мыслей. Но Алан — Алан чувствовал всё: острый запах пыли, мышиный след под половицей, вибрацию шагов стража где-то далеко внизу. И главное — запах страха. Свой собственный.

Он дёрнулся к двери, но та была закрыта. Выход один — окно, которое он забыл запереть. Чёрная тень скользнула на карниз, а затем вниз, по каменной стене, цепляясь крошечными когтями за швы между блоками.

Город внизу манил огнями и звуками. Оттуда пахло едой, потом и вином. Но другой запах, с севера, из-за стен, тянул сильнее. Запах леса. Свежей крови и горелой травы. И ещё — дыма. Будто кто-то жёг костёр там, где костров быть не должно.

Лапы сами понесли его к северной стене.
Земля хрустела под подушечками лап — сухая, ночная, ещё хранящая тепло ушедшего дня. Алан петлял между кустов, огибал камни и не узнавал себя. Мысли приходили обрывками, тонули в море запахов и звуков. Вот где-то слева пискнула мышь — и лапы дёрнулись сами, прежде чем человеческое сознание успело приказать: «не отвлекайся».

Он заставил себя идти дальше.

Лес приближался медленно. Чем ближе, тем сильнее становился тот самый запах — дым, но не обычный, не от костра из сухих веток. В нём чувствовалась полынь, чабрец и что-то ещё, едкое, жгучее, отчего нёбо сводило судорогой.

Кромка леса встретила его тишиной.

Здесь не пели ночные птицы. Не шуршали мыши в траве. Даже ветер, кажется, обходил это место стороной.

Алан остановился, вжав уши в голову. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост напрягся и распушился сам собой, без его воли. Кот внутри него орал: «Опасно! Беги!» — но Алан-человек не мог уйти. Не сейчас. Не тогда, когда ответы так близко.

Он шагнул под сень деревьев.

Лунный свет пробивался сквозь кроны редкими пятнами, и в одном из таких пятен, шагах в двадцати впереди, что-то блеснуло. Алан замер, вглядываясь.

Это были волосы. Рыжие, как осенняя листва, как кровь на снегу, как пламя. Они разметались по мху, а рядом, в траве, валялся сломанный гребень.

Алан не сразу понял, что смотрит на женщину. Она лежала ничком, раскинув руки, и не двигалась.

Запах крови перебивал всё.

Алан шагнул ближе — и в тот же миг женщина рванулась.

Она перекатилась на спину, выставляя перед собой руку с зажатым в ней ножом. Движение вышло резким, но слабым — рана на боку разошлась, и женщина зашипела сквозь зубы, но ножа не убрала. Её зелёные глаза горели такой ненавистью и страхом, что Алан отскочил назад, едва не запутавшись в собственных лапах.

— Только подойди, — голос её сел, сорвался на хрип, но в нём звенела сталь. — Один шаг, и я выпущу тебе кишки, понял? Мне плевать, что ты зверь. Мне плевать, что ты человек. Все вы одинаковы.

Алан замер. Он смотрел на неё и вдруг понял: она не просто ранена. Она загнана в угол. Затравлена. И нож в её руке — последнее, что у неё осталось.

— Ты… — она прищурилась, всматриваясь в него. Нож дрогнул. — Ты не просто кот. Я вижу. Я вижу твои глаза. Там человек. — Она сплюнула кровь на мох. — Люди хуже зверей. От людей я жду только удара в спину.

Она попыталась подняться, но ноги не слушались. Женщина осела обратно на мох, прижимая руку к боку. Пальцы тут же стали мокрыми от крови.

— Проклятье, — выдохнула она. — Проклятье на ваши головы, все вы…

Алан сделал шаг вперёд. Самый осторожный, самый медленный шаг в своей жизни. Она дёрнулась, вскидывая нож, но сил почти не осталось — лезвие дрожало в воздухе.

— Не смей, — прошептала она. — Не смей приближаться. Я убью. Я правда убью.

Но Алан видел: она не убьёт. Она умирает.

Он сел на траву в паре шагов от неё, поджав лапы, и просто смотрел. Ждал.

Так они и застыли: чёрный кот и рыжая ведьма с ножом в руке, и лунный свет лился на них сквозь кроны, выбеливая кровь на мху.

— Что тебе нужно? — выдохнула она наконец. Голос сел почти до шепота. — Ты пришёл добить меня? Доложить своему хозяину, что ведьма сдохла? — В её голосе плеснулась такая горечь, что Алан невольно дёрнул ухом.

Хозяин? Она думает, он чей-то ручной зверь?

Она криво усмехнулась, глядя на его замешательство.

— Или ты сам по себе? — Она закашлялась, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Это ничего не меняет. Я никому не верю. Ни людям, ни зверям, ни богам. Все предают. Все.

Алан смотрел на неё и думал: кто же ранил её так сильно? И почему она ждала смерти здесь, в его лесу, одна?

Он не знал, как ответить. Он не мог говорить — только смотреть.

Но, кажется, она поняла что-то в его взгляде.

— Ты не уходишь, — прошептала она. — Почему?

Лес молчал. Луна поднималась выше.

И Алан, чёрный кот, проклятый лорд Аурлиса, сидел напротив ведьмы, которая ненавидела всех людей, и не знал, что делать дальше. Но уйти не мог.

В этот же час, за десятки лиг от Аурлиса, в замке Вайсфельс…

Лорд Дариус стоял у высокого окна и смотрел на луну. В отражении стекла его лицо казалось высеченным из камня — жёсткие линии, тяжёлая челюсть, глаза, в которых давно погас всякий свет, кроме холодного расчёта.

Тридцать два года. Почти на десяток старше этого выскочки Алана. А что у него? Серые стены, вечно пустая казна и народ, который любит его ровно настолько, насколько боится. А Алану — Алану люди улыбаются. Алану принц Эшдона доверяет тайные миссии. Алана, мальчишку, ставят в пример ему, Дариусу, который проливал кровь за эти земли, когда тот ещё пешком под стол ходил.

Дариус сжал кубок с вином так, что тонкое серебро жалобно хрустнуло.

— Ваша милость, — за спиной бесшумно возник капитан стражи. — Люди вернулись из леса.

— И? — не оборачиваясь, бросил Дариус.

Капитан замялся.

— Ведьму… не нашли, милорд. Она ушла. Но следы крови ведут к северной границе. К землям Аурлиса.

Дариус медленно повернулся. В его глазах капитан увидел то, от чего ему захотелось провалиться сквозь каменный пол: не гнев, не ярость — предвкушение.

— К землям Аурлиса, — повторил Дариус, смакуя каждое слово. — К владениям нашего юного соседа, который каждое полнолуние превращается в жалкого чёрного кота.

Он усмехнулся. Проклятие сработало идеально. Почти год Алан мучается, теряет человеческий облик, а главное — теряет время и силы на борьбу с тем, что Дариус подсадил в его кровь одной тёмной ночью. Но теперь появился новый интерес.

Ведьма.

Слухи о ней долетали и до Вайсфельса. Рыжеволосая, дикая, опасная. Говорят, она знает такие тайны, за которые короли отдали бы полцарства. Говорят, она может снимать проклятия. И накладывать новые.

— Она ранена, — продолжил капитан. — Мои люди говорят, серьёзно. Далеко не уйдёт.

— Тем лучше, — Дариус поставил кубок на подоконник. — Собери отряд. Десять лучших следопытов. И пусть найдут мне эту ведьму раньше, чем она истечёт кровью или чем её найдёт Алан.

— А если найдёт Алан, милорд?

Дариус улыбнулся — холодно, страшно, так, что даже луна за окном, кажется, спряталась за тучи.

— Если Алан её найдёт, — медленно проговорил он, — значит, мы найдём их обоих. Представляешь, какая ирония? Проклятый лорд и лесная ведьма. Идеальная пара для моего плана. Принц узнает, что его верный пёс водит дружбу с той, кого народ боится больше чумы. А я… я просто помогу этой дружбе стать достоянием общественности.

Он махнул рукой, отпуская капитана.

— Идите. И не смейте возвращаться с пустыми руками.

Капитан исчез так же бесшумно, как появился.

Дариус снова повернулся к окну. Луна вышла из-за туч, заливая холодным светом его замок, его земли, его тоскливую пустоту.

— Ты даже не знаешь, Алан, кто тебя проклял, — прошептал он в ночь. — Ты даже не ищешь врага. Ты слишком занят, спасая своих крестьян и заслуживая любовь, которая по праву должна принадлежать мне.

Он поднял кубок, словно собираясь произнести тост.

— Но скоро узнаешь. Скоро все узнают, на что способен Дариус из Вайсфельса. И тогда посмотрим, кто из нас будет валяться в канаве чёрным котом…

Голоса приближались. Алан слышал каждый шаг, каждое дыхание — их было пятеро, может, шестеро, и шли они уверенно, не таясь. Знали, что добыча ранена и не уйдёт.

Глава 3. Пламя над луной.

Лес замер в ожидании.

Алан слышал их задолго до того, как они показались — тяжёлые шаги, лязг металла, приглушённые голоса. Люди Дариуса шли уверенно, не таясь. Знали, что добыча ранена и не уйдёт.

Элианна тоже слышала. Она прижалась спиной к корявому стволу старого дуба, зажимая рукой рану на боку. Нож валялся в траве — она даже не заметила, когда выронила. Все силы уходили на то, чтобы не закричать от боли, раздиравшей тело изнутри.

Чёрный кот сидел рядом. Сидел и смотрел на неё, и в этих глазах, жёлтых, неестественно разумных, не было страха. Только злость. Глухая, бессильная злость существа, запертого в чужой шкуре.

— Глупый кот, — выдохнула Элианна, кривя губы. — Сидишь тут… помрёшь со мной за компанию. Тебе оно надо?

Кот моргнул. И не сдвинулся с места.

Она хотела сказать ещё что-то — злое, колючее, чтобы спугнуть его, заставить уйти, спастись. Но не успела.

Ветви справа хрустнули, и на поляну вышли первые двое.

Здоровенные, в кожаных доспехах, с арбалетами наизготовку. За ними — ещё трое. И последний, с нашивкой десятника, чуть поодаль.

— Здесь, — бросил один из передних, вглядываясь в темноту. — Кровь свежая. Она близко.

— Эй, ведьма! — крикнул десятник, выходя вперёд. — Выходи по-хорошему. Лорд Дариус хочет тебя видеть. Живой. Пока живой.

Элианна закрыла глаза.

Внутри неё, где-то глубоко, под слоем усталости и боли, ещё тлел огонь. Тот самый, который она разжигала с детства, когда тайком от Старухи читала старые свитки, когда училась сворачивать пространство зеркалами и заставлять пламя плясать под свою дудку. Двадцать лет. Двадцать лет она впитывала магию, как губка, и сейчас пришло время отдать.

Она открыла глаза.

— Передай своему лорду, — сказала она негромко, но голос её почему-то услышали все, будто она шептала каждому прямо в ухо, — что я приду к нему сама. Когда он меньше всего будет этого ждать.

Десятник дёрнулся, оглядываясь. Люди замерли, вглядываясь в лес.

— Где она⁈

— Здесь, — ответил лес голосом Элианны. Со всех сторон сразу.

И тьма между деревьями дрогнула.

Потом Алан не мог вспомнить всё по порядку — слишком быстро всё случилось, слишком много образов сплелось в один кошмарный и прекрасный узор.

Он помнил, как воздух вдруг стал плотным, как кисель. Как один из людей Дариуса вскинул арбалет, но его палец так и не нажал на спуск — потому что из-за спины Элианны, из пустоты, шагнула она сама. Вторая. Такая же рыжая, такая же окровавленная, но с глазами, горящими зелёным пламенем.

Настоящая Элианна даже не пошевелилась.

— Зеркало… — выдохнул кто-то из нападавших, и в голосе его был ужас. — Она создала зеркальный образ…

Второй образ шагнул вперёд, и из его ладоней ударил ветер — такой силы, что двое передних отлетели к деревьям, ломая рёбра о стволы.

— Не зевай! — заорал десятник. — Это иллюзия! Бейте по той, что сидит под дубом!

Они рванули к ней.

Алан прыгнул.

Он знал, что бесполезен. Что его кошачьи когти — только царапины для этих закованных в кожу и сталь зверей. Но он прыгнул, вцепился в ногу ближайшего, повис, вгрызаясь в сапог, пытаясь хоть на миг задержать.

Сапог взметнулся, отшвыривая его в кусты. Алан кубарем покатился по земле, ловя пастью воздух, но тут же вскочил и снова бросился вперёд.

— Ах ты ж тварь! — кто-то замахнулся мечом.

Меч не опустился.

Потому что земля под ногами нападавших вздыбилась. Корни старого дуба, того самого, у которого сидела Элианна, ожили, взметнулись змеями, обвивая лодыжки, колени, пояса, швыряя людей в разные стороны, ломая кости, выкручивая суставы.

— Она черпает силу из земли! — заорал десятник, пытаясь высвободиться. — Рубите корни!

Один успел. Полуоглушённый, но живой, он взмахнул мечом, перерубая толстый корень. Дерево вздрогнуло, Элианна вскрикнула — и в ту же секунду Алан увидел, как кровь на её боку хлынула сильнее. Каждое заклинание отнимало жизнь. Каждое движение магии раздирало рану шире.

— Она слабеет! — десятник выбрался из сплетения корней, шатаясь, но на ногах. — Взять её!

Алан зашипел, прыгая ему наперерез. Десятник даже не глядя отшвырнул его ногой, и кот отлетел к дереву, ударившись головой так, что в глазах потемнело.

Когда он снова смог видеть, десятник стоял в двух шагах от Элианны, занося меч.

— Живой, сказал лорд, — прорычал он. — Но про увечья ничего не говорил. Руку, например, можно и отрезать. Для острастки.

Элианна подняла голову.

Она улыбалась.

— Ты прав, — сказала она. — Для острастки можно и отрезать.

И щёлкнула пальцами.

Воздух перед ней вспыхнул. Огонь — не обычный, а белый, прозрачный, жгучий, как сердце звезды — ударил из ниоткуда, опалил десятнику лицо, выжег глаза, превратил крик в булькающий хрип. Он рухнул, зажимая обугленное лицо руками, и затих.

Алан, оглушённый, приподнялся на лапах и увидел, что на поляне больше нет никого живого, кроме них двоих. Четверо валялись среди искалеченных корней. Пятый — тот, что рубил корни — пытался уползти в кусты, волоча перебитую ногу.

Элианна посмотрела на него. Подняла руку.

Алан рванул вперёд, заслоняя собой раненого. Он не мог говорить, не мог крикнуть: «Не надо! Пусть живёт, пусть расскажет!» — но он встал между ней и уползающим человеком, и зашипел, глядя ей в глаза.

Она замерла.

Долгую секунду они смотрели друг на друга — ведьма с поднятой рукой, готовая ударить, и чёрный кот, заслоняющий врага.

Потом рука Элианны медленно опустилась.

— Пусть живёт, — выдохнула она. — Пусть бежит к своему хозяину. Пусть расскажет, что видел. — Она сплюнула кровь и добавила тише, почти неслышно: — Пусть боятся.

Раненый, подвывая от ужаса, исчез в кустах.

Алан доковылял до Элианны и рухнул рядом, тяжело дыша, чувствуя, как каждый мускул вопит от боли. Но он был жив. Она была жива.

— Глупый кот, — прошептала она, глядя на него сквозь пелену боли. — Ты прыгал на них. Ты… ты пытался меня защитить. — Она вдруг засмеялась — тихо, хрипло, заходясь кашлем, выплёвывая кровь. — Кот защищает ведьму. Люди убьют за это. И его, и её.

Она протянула дрожащую руку и коснулась его чёрной головы.

Алан лизнул её ладонь.

Элианна отдёрнула руку так резко, будто обожглась. В её глазах мелькнуло что-то — не благодарность, а скорее растерянность. Она не знала, как быть с этим. С ним.

— Не надо, — сказала она жёстче, чем хотела. — Не надо лизаться. Я не собака. И не кошка. Я… — Она запнулась, закашлялась. — Нам надо уходить. Скоро придут другие.

Она заставила себя подняться, шатаясь, хватаясь за стволы. Рана на боку всё ещё кровоточила, хотя, кажется, чуть слабее, чем раньше. Алан ждал, не двигаясь с места.

— Ну чего встал? — огрызнулась она. — Иди, показывай дорогу. Ты же местный. Или не местный? — Она прищурилась, разглядывая его. — Ладно, потом разберёмся. Иди.

Алан пошёл. Медленно, то и дело оглядываясь: идёт ли она? Идёт ли?

Она шла. Шла, шатаясь, проклиная всё на свете, но шла. И когда ноги начинали подкашиваться, она смотрела на чёрный силуэт впереди — и находила силы сделать ещё шаг.

Потому что этот кот не бросил. Потому что он прыгал на людей, зная, что бесполезен. И это было… странно. Так странно, что Элианна не находила слов.

А она всегда находила слова. Для ненависти — всегда. Для благодарности — никогда.

Они нашли убежище только под утро — небольшую пещеру под корнями старого дуба, скрытую от посторонних глаз. Элианна рухнула у входа, тяжело дыша, и закрыла глаза.

— Посиди снаружи, — прошептала она, не глядя на кота. — Если кто придёт… мяукни. Или зашипи. Я услышу.

Алан сел у входа, спиной к ней, и замер, вглядываясь в предрассветный туман.

Она долго молчала. А потом, когда рассвет уже начал золотить верхушки деревьев, вдруг заговорила — тихо, будто сама с собой:

— Ты человек. Я чувствую. В тебе проклятие. Сильное. Древнее. Не знаю, кто тебя так… — Она помолчала. — Я могу такие штуки распознавать. Это моё ремесло.

Алан обернулся. Она сидела, привалившись спиной к стене пещеры, и смотрела на него странным взглядом — изучающим, холодным, но без прежней ненависти.

— Не знаю, кто ты, — продолжала она. — Не знаю, зачем ты здесь. Но ты не сбежал. Ты дрался. Дурак, конечно. Бесполезный. Но дрался. — Она усмехнулась криво. — Люди так не делают. Люди бросают. Предают. Убегают.

Она замолчала, и в тишине было слышно только, как где-то далеко запела первая птица.

— Я тебе не доверяю, — сказала она наконец. — И не доверю. Ни сейчас, ни завтра, ни через год. Ты человек, а люди… — Она не договорила, махнула рукой. — Но пока мы в одной норе, можем быть полезны друг другу. Ты знаешь лес. Я могу… кое-что. Может, не сдохнем в ближайшие дни.

Она закрыла глаза.

— А теперь дай поспать. Если разбудишь по пустяку — убью.

Алан сидел у входа и смотрел, как она засыпает — всё ещё напряжённая, всё ещё готовая к бою, даже во сне сжимающая руку в кулак.

Она не доверяет. И правильно.

Но она не прогнала. И это уже больше, чем он мог ожидать.

Он обернулся на спящую женщину, потом на лес, откуда в любой момент могли появиться новые враги. И в который раз за эту ночь пожалел, что не может говорить.

Придётся ждать. И доказывать.

Снова и снова.


Замок Вайсфельс. Рассвет.

Дариус не ложился всю ночь. Ждал.

Капитан вошёл без стука — позволено было только ему.

— Ваша милость… — начал он и запнулся.

Дариус медленно повернулся. Увидел лицо капитана и всё понял до слов.

— Сколько?

— Один, милорд. Лейгард. Он… он не в себе. Глаза… у него глаза выжжены, но он дополз. Умер через час после того, как его нашли. Но перед смертью говорил.

Дариус молчал, и тишина эта была страшнее любого крика.

— Что он сказал?

Капитан сглотнул.

— Он сказал… там была ведьма. И кот. Чёрный кот. Кот дрался за неё. Прыгал на людей. А она… она творила такое, милорд… огонь, зеркала, земля оживала… Лейгард сказал: «Это не женщина, это сама смерть».

Дариус отвернулся к окну.

— Кот, — повторил он тихо. — Чёрный кот.

Плечи его вдруг дрогнули. Капитан не сразу понял, что это смех. Тихий, злой, полный предвкушения смех.

— Алан, — выдохнул Дариус. — Мальчишка Алан. В облике кота он беспомощен, говорили вы? Беспомощен? — Он резко обернулся, и глаза его горели холодным восторгом. — Этот «беспомощный» кот прыгал на моих людей, защищая ведьму. Он не сбежал. Он остался. Значит, они связаны. Значит, теперь мы знаем, где искать их обоих.

Он шагнул к столу, на котором лежала карта земель.

— Придётся действовать тоньше. Посылать солдат — только терять людей. Но у меня есть кое-что получше солдат.

Он провёл пальцем по карте, останавливаясь на Аурлисе.

— Если Алан в облике кота, значит, в замке его нет. Значит, там нет лорда. А это значит… — он улыбнулся, — что кто-то должен временно взять управление на себя. До тех пор, пока бедный лорд не найдётся. Или пока не объявится самозванец, захвативший его земли.

Капитан понял не сразу. А когда понял — побелел.

— Вы хотите… вторгнуться?

— Зачем вторгаться? — Дариус поднял бровь. — Я сосед. Я друг. Я приду на помощь в трудный час. А когда лорд Алан наконец объявится… — он развёл руками, — кто поверит чёрному коту, который мяукает, что он — законный правитель? Особенно если ведьма, с которой его видели, уже будет поймана и предъявлена народу.

Он сел в кресло, довольно откинувшись на спинку.

— Готовьте отряд. Не большой. Человек двадцать. Мы идём в Аурлис с визитом доброй воли.