Лягушка в молоке

Часть 1. Глава 1

Лодка врезалась носом во влажный песок и чуть завалилась набок. Мужчины повыпрыгивали прямо в воду и принялись вытаскивать сундуки, переговариваясь и отпуская грубые шутки. Первый сундук был брошен в песок у самой линии прибоя, а второй не донесли и туда — его облизала набежавшая волна. Несколько баулов накидали прямо сверху сундуков и двинулись обратно в шлюпку, и все это с гоготом и сальными шутками.

Мишель какое-то время сидела в лодке и не двигаясь. Но когда поняла, что ни один из полуголых матросов, загорелых настолько, что их кожа стала похожа на корочку запеченного окорока, ей не поможет, не подаст руку, встала. Качаясь, сделала шаг к тому борту, что был ниже, и спрыгнула в воду. Длинный подол вздулся пузырем и стал промокать, но Мишель сделала вид, что ничего не заметила, и, волоча тяжелую юбку, пошла по воде на берег, к своему багажу. Тревожила набегавшая волна, которая снова лизнула ближний сундук и уже готова была приподнять неаккуратно свисавший с него баул.

Ни на кого не глядя, Мишель ухватила этот тряпичный сверток и, борясь с промокшей тканью юбки, вытащила его на берег. Снова вернулась в воду за следующим.

Жара ещё не вошла в полную силу — было ранее утро, время наступающего прилива, которым капитан воспользовался, чтобы высадить свой живой груз на остров. И хоть солнце было ещё невысоко, Мишель уже взмокла, и волосы, выбившиеся на морском ветерке из прически, моментально прилипли к мокрому лбу.

Матросы, как попало побросавшие её багаж на берегу, посчитали свое дело сделанным и уже грузились в шлюпку и громкими, грубыми выкриками прощались со своей пассажиркой. Но она в их сторону даже не повернула головы — не те они люди, кому стоило уделять свое внимание.

Ещё было довольно рано, но солнце пекло немилосердно. Надеть бы шляпу и перчатки, а лучше — открыть зонт, чтобы укрыться от солнца, да только здесь, на острове, совершенно не для кого беречь благородную бледность кожи. А волосы… А что волосы? Они и так слишком светлые, выгорят — и незаметно будет.

Да и не было у неё ни шляпы, ни зонта. Разве что перчатки где-то в небогатом багаже. Но их ещё искать нужно, а вода вот-вот зальет её пожитки, и их нужно спасать. В этом диком, пустынном месте любая мелочь может пригодиться.

И Мишель с упорством муравья снова пошла в воду. Ботинок было жаль — они не поместились ни в сундуки, ни в баулы, и их пришлось надеть перед самой высадкой на берег. А теперь они размокали в солёной морской воде, и это сейчас казалось самым плохим, что могло с ней приключиться. Хотя все ужасное, то, что хуже самого плохого, уже случилось, и почему она расстраивается из-за ботинок, ей и самой было непонятно.

Мишель продолжала перетаскивать вещи подальше от воды, отдуваясь от липнувших к лицу волос. Шлюпка, верно, уже вернулась к паруснику — до слуха донеслись свистки боцманской дудки. Но Мишель не смотрела в сторону красавца-парусника. Не до того. Один сундук, который бросили ближе к воде, увяз во влажном песке и никак не хотел сдвигаться с места. И как Мишель ни пыталась его толкать, потом, потерпев поражение, и тянуть, стоял неподвижно. А прилив уже плескался в деревянный бок. Ещё немного, и волна накроет его через верх.

Тяжело дыша, Мишель посмотрела на рассаженные ладони. На нежной коже вздулись пузыри, а два уже лопнули. Она облизала пересохшие, потрескавшиеся от жары губы, искоса глянула на поднимающееся солнце. Прикоснулась к лицу рукавом — кожа на щеках горела. Надо бы спрятаться в тень, но сундук… Сундук плотно сидел в мокром песке, а его содержимое требовало спасения. Мишель какое-то время смотрела на поклажу и пыталась отдышаться. Самое лучшее, что пришло ей в голову, это вынуть все вещи, отнести их подальше от воды, а потом уже попытаться перетащить опустевший сундук.

Она тут же принялась за дело, неловко выхватывая, как попало скручивая содержимое и оттаскивая ближе к деревьям, в тень. Пустой сундук оказался, конечно, много легче полного. Но чтобы это понять, Мишель пришлось сначала выкопать его из сырого песка. Лопаты или другого инструмента у неё не было, а вода все подступала, не давая времени поискать какое-никакое орудие, и она принялась отгребать мокрый песок руками, иногда — прямо из-под накатывающей воды.

К тому моменту, когда сундук удалось откопать, и он ценой невероятных усилий был вытащен из песчаной ловушки и водворен на сухое место, Мишель лишилась последних сил. Она упала в редкую тень в самой глубине пляжа, на границе с полосой тропического леса. Лежала, хрипло, надсадно дыша, и чувствовала, как горит кожа, как болят ободранные ладони, как хочется пить, и смотрела в небо, мелькавшее голубыми, вылинявшими обрывками в перекрестье узких зеленых листьев.

Двигаться не хотелось. И не моглось.

— Эй, мадмуазель! — послышалось тихое откуда-то с той стороны, куда Мишель ещё не смотрела. — Вам плохо? Вы плачете?

Мишель повернула голову вбок и немного запрокинула, чтобы рассмотреть того, кто с ней заговорил. Мельком подумалось о том, что вымыть песок из волос теперь будет непросто. Хотя… Так ли это теперь важно? В перевернутом виде её взгляду предстала девушка в дряхлом одеянии и с покрывалом на голове.

— Нет, — сипло проговорила Мишель.

Жажда, высушившая горло и рот, мешала говорить. Сдерживая стон, Мишель села, а затем с большим трудом поднялась. Она легко определила, кто перед ней — одна из обещанных обитательниц острова, монахиня. И вежливо поздоровалась:

— Доброго дня, мадемуазель. Будьте так добры, проводите меня к роднику или колодцу. Я умираю от жажды.

Глава 2

Здесь, видимо, и жили общинницы. Мишель мимолетно окинула взглядом поляну с парой хижин и кострищем. Два кривоватых домика, стенами в которых служили не камень и не доски, а коврики, сплетенные из какого-то растительного материала, крыша — крупные сухие листья, наложенные один на другой. Унылое и совершенно не надежное убежище. Мишель разочаровано поджала губы и внимательно всмотрелась в женщин.

Их было трое. Все в такой же, как у Мари, одежде — просторные рясы, собранные из разных кусков. Эта пестрота и общая бесформенность платьев делали женщин похожими, хотя общего в лицах ничего не было.

— О, привела наконец, — сказала самая старшая с виду.

Она сидела у костра и шевелила длинной палкой тлеющие угли. И, наверное, потому, её взгляд исподлобья казался неприветливым, а губы кривились в гримасе то ли отвращения, то ли боли. Мишель присмотрелась. Нет, дело не в этом. Даже поза этой женщины — ссутуленная спина, приподнятые плечи — говорила о её глубокой неприязни к новенькой. Вот тут сразу понятно, что Мишель ей крепко не нравится, но без всякой причины, просто так. Бывают такие люди, которым всё не по нутру.

Эту женщину, заговорившую первой, Мишель не сочла главной. Тут верховодила другая. Та, что помоложе. Она сидела на куче листвы, привалясь спиной к стволу дерева — руки сложены груди, как у торговки на базаре; одна нога согнута в колене и перекинута через другую, вытянутую на земле, отчего платье задралось, выставляя на обозрение… много чего выставляя. Женщина при этом улыбалась, и улыбка больше походила на гримасу главаря уличной банды.

Мишель хотелось закрыть глаза руками или хотя бы отвернуться, потому что женщины в таких бесстыдных позах не должны сидеть, не должны так улыбаться! Где осанка? Где грация? Сдержанность где?

Почему же Мишель решила, что именно эта особа здесь самая важная? Да, наверное, из-за этой улыбки и развязной позы. А ещё из-за того, как она держала себя — уверенно, свободно, так, будто все-то здесь принадлежит ей. Да и именно ей Мари рассказывала о том, как встретила новенькую, как та просила провести её к воде, как хлебала из родника, когда Мари показала ей дорогу. Трудно ошибиться, кто тут всем заправляет.

Молчащая наглая особа попеременно поворачивала голову от болтающей Мари к Мишель и обратно, будто умилялась словам своей младшей подруги, как умиляются совсем маленьким детям или обиженным Пятерицей, повредившимся в уме, и в её улыбке проскальзывала издевка.

В это общине была и ещё одна монашка. Эта была женщина постарше Мари и наглой предводительницы, но моложе той, у костра, с растрепавшейся, несколько дней нечесаной косой. Она сидела поодаль и от тлевшего костра, и от наглой предводительницы, и неспешно перебирала какие-то листья. И тоже улыбалась. Правда, улыбка эта была странной. И вообще, от этой женщины мороз пробирал по коже, и не столько из-за неопрятной прически, сколько из-за этого блаженного выражения на лице, полной отстраненности, улыбки этой, какую Мишель выдела у пьяных матросов.

Но не могла же женщина быть пьяной? Это ведь монашеская община? Или нет? И откуда здесь, на острове, спиртное?

Мари все болтала и болтала. О том, как они ходили к роднику, сколько вещей осталось на берегу, что ткань на платье у новенькой миленькая, что сама она тоже миленькая и совсем не засмоленная на солнце, как все они.

Мишель хмурилась. Сама она говорила бы по-другому. Начала бы с того, что хочет вступить в их общину, но не как монахиня и не как послушница — это не её путь, и пусть её за это заранее простят, — а как равноправный партнер. И надо было сразу остановить Мари, взять разговор в свои руки и самой рассказать кто она и что умеет, чем может быть полезна и какие у неё планы. Но Мишель упустила пару драгоценных мгновений, пока рассматривала фигуры общинниц, и внезапный вопрос самой старшей, что сидела у огня, застал её врасплох.

— Какая еда у тебя есть? — спросила так, словно Мишель обязана была явиться на остров с мешками провизии и первым делом предъявить их старожилам.

Странное начало разговора, но пусть. Начнем как получается, хоть бы и с еды, а там переведем в нужное русло. Правда, еды у Мишель не было, и она отрицательно качнула головой. И решила все же продолжить разговор так, как надо.

— Разрешите представиться. Меня зовут Мишель Эрсан. — Произнесла в меру дружелюбно, чтобы не показаться навязчивой или, того хуже, заискивающей, но при этом не выглядеть заносчивой или гордой.

Огляделась. Дружелюбие — это хорошо и правильно, но… Но никто не спешил делать шаг навстречу: представляться или хотя бы приветственно кивнуть.

Злые глаза старшей обежали всю фигуру Мишель — и грязные волосы, и мокрое, вывалянное в песке платье, бывшее когда-то хоть и не самым дорогим, но довольно легким и изящным, и на осанку обратила внимание, и на расправленные плечи. И на гордо поднятый подбородок — тоже.

— Что проку с тобой знакомиться? Думаешь, как привезли сюда, так тебя кто-то кормить станет? Дураков нету обихаживать тут кого попало! — Сказала, качнувшись вперед, будто плюнула, а выражение на лице все то же — неприязнь и брезгливость.

Так. Эту злую даму Мишель услышала. Ну а остальные? Блаженная смотрела молча и все так же улыбалась, только брови свела, будто грустила о чем-то. И верно.

— Надо пожалеть бедняжку! — сказала ломким голосом, какой бывает после простуды. — Её бросили здесь одну, как и нас. Как ей выжить? Надо помочь. Святая Пятерица велит всем помогать, если кто нуждается.

Глава 3

Мишель шла обратно, к своим вещам, и не видела дороги. Она снова была на корабле, в том дне, который запомнился как непрекращающийся кошмар.

Док торопился. Он в обычной своей суетливой манере бегал по каюте между шкафами, рундуками и несколькими саквояжами, стоявшими на лежанке и на столе. И от сосредоточенного выражения его некрасивого лица становилось страшно.

Когда Мишель увидела дока впервые, она испугалась. Хмурый и злой коротышка с маленькими глазками, спрятанными под нависшими веками, на красном, будто обваренном лице; невысокий, плотный, с брюшком, которое уже не скрыть костюмом. Его костюм, хоть и из дорогих тканей, был сшит настолько дурно, что казался снятым с чужого плеча. А ещё у дока была дурная привычка ерошить волосы, редкие и рыжие, от этого они торчали безобразными лохмами, а его неухоженные руки, с шелушащейся кожей, с короткими, толстыми и с виду неловкими пальцами, всякий раз оказывались на виду. В общем, самая неприятная внешность. А ещё мужиковатые манеры и говор, в котором док проглатывал звуки и терял мысль, отчего казался косноязычным и глупым.

Мишель ни за что не предположила бы в нем доктора. Матрос — да, купец, давно отошедший от дел, — возможно. Это у них могут быть такие до красна загорелые лица, взрытые старыми оспинами щеки, ресницы и брови, выгоревшие на солнце настолько, будто их и нет вовсе. Но доктор? Благородный человек с толикой магии? Нет, никогда бы не подумала.

И только потом Мишель поняла, что внешность не главное.

Собираясь, он торопился и был мужик мужиком: сюртук сброшен, лицо покраснело ещё больше и казалось вовсе багровым, рыжие лохмы торчат с одной стороны и примяты с другой. И снова суетливые движения, постоянный бег по каюте — смешно и нелепо, если бы не…

Мишель сидела в своем любимом углу, на бочке, и наблюдала за его метаниями расширившимися от ужаса глазами, и её взгляд то и дело соскальзывал с мечущегося дока на потолок. Оттуда, с палубы, слышались грохот и крики. Вот звон холодного оружия долетал слабо, зато выстрелы звучали будто над ухом — от каждого Мишель вздрагивала всем телом. Вся эта кутерьма на верхней палубе казалась настолько страшной, что немели кончики пальцев. Ведь там идет бой, там гибнут люди, и док пойдет спасать тех, кого ещё можно спасти.

Сложив в кофры бутылочки и пузырьки с лекарствами, позвякивающие инструменты, ленты белого полотна, скатанные в валики, не глядя, док бросил сверток чистого холста на стол.

— Расстели тут, — ткнул пальцем, и Мишель, вздрогнув от очередного выстрела, осторожно сползла с бочонка.

Док чем-то ещё позвякал на маленьком столике рядом, а потом, все так же торопливо, закатал рукава, напялил черный рыболовецкий фартук, в каком моряки чистят рыбу, и… наконец наткнулся взглядом на Мишель. Она стояла рядом со столом — ткань была аккуратно расстелена.

Не очень понимая, зачем сейчас нужно застилать стол и, если застилать, то почему не скатертью, Мишель все же выполнила его приказ и внимательно смотрела — ждала хоть каких-то пояснений и давила дрожь ужаса.

А у него был настолько странный взгляд, что девушка перестала дышать. Ещё и его внезапная неподвижность… Док, прищурился, глядя на Мишель, надул щеки, а потом резко выдохнул и ринулся к ней.

— Так, смотри сюда. Ну-ка, держи конец.

И быстрыми, ловкими движениями вложил ей в ладонь веревку.

— Сожми вот так кулаки. — И показал, как. — Держи веревку, не выпускай.

А затем принялся быстро, но ловко и аккуратно наматывать виток за витком на её запястья, попутно приговаривая:

— Если придет кто-то чужой, незнакомый — ты жертва, похищенная из дома. Рассказывай свою историю, плачь и жалуйся. Понятно? Если появится кто-то из команды, сразу разжимай кулак, а конец веревки дергай зубами. Она быстро спадет, а ты сможешь…

Док уже метнулся к рундуку, в котором хранил свои вещи. Откинул крышку, выгреб что лежало сверху и бросил охапку тряпок на лежанку и кивнул на рундук со словами:

— Полезай сюда. Сиди тихо. Жди. Кто-то да придет… Может, даже я.

И так же споро, как двигался, собирался и говорил, затолкал Мишель в узкое пространство и накрыл крышкой. Она даже не успела сообразить, что же он такое сделал и зачем, на над головой все ещё звучали выстрелы, да и топот не стихал, хотя из-за крышки слышно было намного хуже. Мишель ещё немного повозилась, устраиваясь внутри узкого пространства, и не стала задавать вопросов — всё, что док уже сделал для неё, было лишь во благо, значит, и сейчас надо довериться. В тесном и более тихом месте стало чуточку легче, будто все вот-вот закончится.

Мишель слышала, как док опять бегал по каюте, заканчивая сборы. Потом крышка рундука внезапно открылась, и девушка увидела нависшее над ней красное перевернутое лицо дока.

— Совсем забыл. — Протараторил он. — Если вдруг понадобится обороняться, вот нож, — и возле самых рук Мишель легли самодельные ножны.

— К-как? — выдохнула перепуганная до полусмерти Мишель.

Обороняться? Ей? Да она же в жизни оружия в руках не держала!

— Бей наотмашь, — деловито пропыхтел док. — Но успеешь только одного, ну или двух, помни об этом. — Док дернул подбородком вверх, показывая на потолок каюты. — Они все будут на кураже. Так что… Ну вдруг там честь… Или ещё что… — Док запнулся, и его красное лицо передернулось. — В общем, сама себя… Ну тоже можно… Если по-другому никак…

Глава 4

Док продолжал, не глядя на неё:

— Выбирают жертв послабее. Чтобы не могли отбиться — у нас не так много вооружения на судне.

Мишель хотела спросить, почему же сегодня столько раненных, если выбирают жертв послабее. А ещё — что стало с теми, на кого напали, с жертвами. Но не успела — в дверь забарабанили.

— Док, открывай!

Док не двинулся с места, не сказал ни слова, только голову повернул к двери.

— Эй, док! — в дверь все били и били.

— Я сплю, — слабо крикнул он.

Стучать в дверь перестали, кто-то громко и развязно засмеялся. А потом другой голос, старше и громче, ехидно произнес:

— Ответил, значит, уже не спишь! Так что отворяй!

— Зачем это? — все так же не двигаясь, громко спросил док.

— Так девка у тебя. Попользовался — отдай нам!

По ту сторону двери загомонили, снова засмеялись. Мишель стало плохо — у неё заледенели ноги и руки, а лицо занемело, будто покрылось каменной коркой. Она перевела испуганный взгляд на дока. Тот все сидел на полу, повернув к двери лишь лохматую голову.

— Идите к черту, — буркнул и принялся подниматься.

Во всей его фигуре сквозила усталость — док едва-едва разгибался, плечи ссутулились, а руки висели плетьми. За дверью шумели все сильнее, а потом заколотили, только теперь с удвоенной силой.

— Отдай девку!..

— Бей его!..

— …бабу нам! — неслось из коридора.

Дверь тряслась и дергалась, и Мишель казалось, что она вот-вот вывалится. А тут ещё у дока такой вид, что не поймешь, чего от него ждать: не выкинет ли он её разошедшейся пьяной команде?

Доктор доковылял до двери, привалился к ней спиной и гаркнул:

— Слышите, черти?!

За дверью притихли. Док прокричал:

— Я не могу отдать девку. Это приказ капитана. Не могу я! Идите в кубрик, проспитесь.

По ту сторону двери снова зашумели. И в неё грохнуло что-то тяжелое, настолько тяжелое, что дока качнуло. Из воплей матросов Мишель разобрала только, что капитан закрылся у себя в каюте и ничего не решает.

Док, вздрагивавший всякий раз, когда на дверь с другой стороны с грохотом обрушивался таран, пояснил, не глядя на Мишель:

— Он вечно напьется после таких стычек… И закрывается у себя… Чтобы не терять лицо в глазах команды… А команда, видишь, пользуется…

Его слова тонули в нарастающем грохоте, в ругани и требовательных воплях. Мишель медленно отступала, но каюта была маленькая, и спрятаться было негде. Она чуть не опрокинулась, наткнувшись на преграду. Обернулась. Оказалось: рундук, в котором сидела совсем недавно. Док кивнул одобрительно, мол, прячься.

— Черти вы соленые! Не я ли вас спасал сегодня?! Не цените меня, побойтесь капитана! — Гаркнул он снова, наблюдая, как Мишель втискивается под тяжелую крышку.

— К черту капитана! Отдай девку! — орало и бушевало за дверью. — Или ты, док, команду свою променяешь на шлюху?

Крышка плотно отсекла Мишель от каюты. Или не так уж плотно? Её трясло, и от ужаса она не замечала, как все плотнее вжимается в деревянную стенку спиной. Рука сама нащупала забытые в рундуке ножны с мачете. В каюте что-то тоненько звякнуло, раздался тихий «чпок» открываемой пробки.

— Меняю девку на бочонок рома! — крикнул док и со своей стороны ударил в дверь.

Стало тише. Не то чтобы прямо совсем тихо, но хотя бы бить в дверь тараном перестали, только кто-то один продолжал колотить кулаком да слышались громкие переругивания. Видимо, док знал, что делал, предлагая ром. Пойло имело волшебную силу в любой ситуации на корабле.

— Бочонок? Всего один? Мало одного! — Проорал кто-то хрипло, с пьяной удалью.

Док тихо выругался, а потом прокричал:

— Он большой! А ром чистейший! — Голос охрип. — Для себя берег!

— Нет! Или девка, или два бочонка!

Док опять вполголоса чертыхнулся. У Мишель стучали зубы: в мыслях она уже видела, как распахивается дверь, как матросы врываются в каюту, как откидывают грубыми башмаками крышку рундука и, хохоча перегаром прямо в лицо, вытаскивают её… И ужас перехватывал горло, не давая дышать, а потные пальцы крепче сжимали рукоять оружия.

В комнате что-то надсадно заскрипело — похоже, док тащил бочки. В дверь снова стали ломиться.

— Док! Девка или ром!

Вопли мешались с хохотом и тихими ругательствами доктора. Наконец он прокричал:

— Ну-ка, отошли все от двери!

Пара минут, и за дверью настала почти полная тишина. Задвижка клацнула, и док крикнул:

— Лови!

И что-то снова проскрежетало по полу.

— А ну, пошли! — вдруг заорал док дурным голосом. — Черти соленые! Я вас!

Мишель сжалась и обмерла. Прогремел одиночный выстрел, и дверь быстро захлопнулась, задвижка с шумом упала на петли.

Глава 5

От воспоминаний её потряхивало — отголосок пережитого тогда ужаса всколыхнулся и все ещё гулял в крови. И весь обратный путь к берегу Мишель боролась с нервной дрожью.

Стыдно было признаваться в трусости, и она позволяла себе думать, что дрожит от разочарования. Во-первых, она думала, что общинниц больше. Десятка два, например, а не пятеро. И самое печальное — на корабле ей казалось, что нет ничего проще найти союзников в женщинах, одиноко живущих на острове. А не вышло. И это было больнее всего.

Что ж, стоило признать: все её планы, которые она строила по пути сюда, провалились.

Можно, конечно, поплакать, погоревать, можно даже пожалеть себя. Только зачем? Ей не угрожает опасность, никто не нападает, не покушается на её жизнь — самое страшное, что может быть. Она это пережила, она знает. А рухнувшие планы… А что рухнувшие планы? Всего лишь повод построить новые.

Например, надо придумать, как обустроиться. Хотя бы на первое время.

Возвращаясь к брошенным на берегу вещам, Мишель свернула на поляну с родничком. Хотелось пить, а ещё стоило осмотреться — не расположиться ли лагерем на той полянке? Там должно быть прохладно даже в полдень, когда солнце прямо над головой.

Но осмотр не порадовал. Оказалось, что полянка лежала в низине, отчего была сыроватой и душной. И это днём, в жару! Ну а ночью здесь без счету насекомых. Ну уж нет, в таком месте жить не стоит.

Мишель присела у родника. Напилась, умылась. Было так жарко, что, казалось, она задохнется, а тело под платьем расплавится. Корсет впивался в ребро, промокшая насквозь рубашка натирала кожу, юбка платья шуршала от соли, словно жестяная, да и весила столько же. Хотелось забраться в тепловатую воду родника, полежать в ней, вымыться.

Мишель осмотрела полянку, прятавшуюся под пологом зеленых листьев, а потом себя. Ну кто её здесь увидит? Бабочка или птица? Самое большее — такие же обездоленные полуголые женщины, как она сама. Право, глупо в её положении ставить правила хорошего тона выше простого человеческого удобства. И решительно, даже немного зло Мишель принялась стягивать с себя платье.

Ещё никогда в жизни она не испытывала одновременно и унижения от того, что обнажается не в своей комнате; и облегчение оттого, что с каждой снятой частью одежды ей становилось легче дышать и двигаться.

От этих переживаний хотелось одновременно плакать и ругаться. Но Мишель не позволила себе проявить ни единого чувства. Терпеливо сняла с себя всё, до рубашки, аккуратно сложила и свернула в плотный рулон — как только появится возможность, она обязательно все вычистит или даже постирает. А пока пусть побудет так.

Оставшись в одной нижней рубашке, поежилась. Всё же это ужасно непривычно — остаться почти голой. Мишель глянула по сторонам: нет, она по-прежнему одна. И сняла рубашку.

Быстро присела у самого родника и окунула в неглубокое озерцо пропотевшую ткань. Она с трудом поместилась в углублении и подняла со дна песок. Мишель порадовалась, что там был песок, а не ил.

Кое-как прополоскав ткань, Мишель обтерлась ею, прямо мокрой, не отжатой. И испытала такое блаженство, будто лежит в горячей ванне. Ещё бы, последний раз она мылась ещё дома, а на корабле ванны не бывает.

Еще раз намочив рубашку в родничке, отжала и надела. Ощущение было приятное, даже блаженное, если бы не ноги. Они болели на каждом шаге, и Мишель боялась снять обувь: а вдруг ноги распухли и обуться уже не получится? И как тогда ходить?

Чулки над ботинками были в ужасном состоянии: разодранные, испачканные, едва державшиеся на ногах. Но даже в таком состоянии было лучше, чем ходить босиком. Покусав в раздумьях губу, Мишель скатала чулки валиками до щиколоток, да так и оставила. Вернется на берег, и там уже снимет.

А ведь ещё придется устраивать лагерь. Глянула на руки и удрученно поджала губы. Содранные на ладонях мозоли засыхали, стягивая кожу, и каждое движение пальцев давалось с трудом. Долго же это будет заживать, если ей столько всего нужно сделать… И при таком состоянии рук как использовать дар? Ведь он и так невелик... Мишель вспомнила о перчатках для верховой езды, которые она видела в багаже ещё на корабле, когда что-то искала. И даже подивилась тому человеку, который собирал её багаж. Зачем? О чем он думал, кладя их к остальным вещам? И кто это был?

О, нет! Нет-нет-нет! Она не будет гадать, она даже думать об этом не будет! Не сейчас. Сейчас в этом нет смысла. Перчатки. Надо вернуться на берег и поискать перчатки. Дару это не поможет, но руки защитит. И теперь перчатки, ещё недавно казавшиеся нелепостью, стали спасением и возможностью.

С одеждой и обувью она определилась. Оставались ещё волосы. Они слиплись от пота, соленой воды и песка. Их нужно вымыть пресной водой, ополоснуть травяным отваром. Вот только… Как это сделать?

Самое большее, что она смогла голыми руками без щетки и гребешка, — с трудом разделила, почти разодрала копну на три части и кое-как сплела в косу. Снова злясь на свою непредусмотрительность, раскатала сверток с одеждой, вытащила нижнюю юбку, порвала её и одним куском покрыла голову, словно платком, а другим — плечи от солнца. Ну и подумаешь, что выглядит она как базарная побирушка, ей тут замуж не выходить. И Мишель горько усмехнулась.

***

Идти и в самом деле стало легче, даже ноги, казалось, болели меньше. Хотя с непривычки чувствовала себя Мишель неуютно — ведь она почти голая.

Глава 6

Глупо было считать, что, если женщины на этом острове обездолены и живут общиной, то они святые. Кто знает, почему они попали сюда! Она и про себя этого не знала, не то что про других. И такие монашки совсем не похожи на монашек. И поэтому надо быть осторожнее. А раз так… Мишель решила расположиться лагерем прямо на краю леса, перед широкой полосой песчаного пляжа — и вещи тащить недалеко, и половина территории просматривается во все стороны.

А когда таскала вещи, курсируя челноком, все поглядывала по сторонам. Мачете на спине придавало уверенности, особенно когда подтянула перевязь под свой рост и несколько раз попробовала выдернуть тесак из ножен. Получалось отлично, даже в перчатках, которые наконец нашлись.

Все мягкие тюки она перетаскала быстро, а вот с сундуком, даже пустым, не справилась. Попробовала подтолкнуть холстину под днище и тащить. По песку дело шло хорошо, но в траве это стало невозможно, и тяжелую громадину пришлось оставить там, куда удалось перетащить.

Мишель отерла запястьем пот. Кожа лица горела, словно обожженная, руки в перчатках потели, пот разъедал свежие раны. Что ж, здесь место было не таким удобным, да и до пресной воды далеко, ветер с моря будет задувать песок. Но что делать? Был бы хоть один помощник, а так… Выхода нет.

Чтобы ловкие местные жительницы, которых даже в мыслях теперь трудно было назвать монашками, не похитили сундук, Мишель по возможности глубоко закопала его в песок — опять пригодилось мачете. Сложила в него всё, что не потребуется сразу, и закрыла на замок. А из холста, служившего оберткой тюкам, сделала низкий навес, растянув между деревьями веревками. Получилось неказисто, но веревочные растяжки, которые почти скрылись в листве, послужат ещё и защитой от нежеланных гостей.

Да, кстати. Вещи. Пока она была занята вещами, голод чувствовался все острее, а в голове вертелись мысли о еде. Отлучиться, чтобы пойти хотя бы напиться, Мишель не могла — нужно было успеть устроиться на новом месте до заката. И едва руки освободились, как она занялась едой.

Из самой тонкой тряпки — батистовой рубашки — она соорудила ловушку для морских гадов: завязала один конец узлом, а в другой вшила сложенные кругом лианы с ближайшего куста — спасибо доку за нитки и иголку.

День уже клонился к закату, когда она прошлась по берегу, собирая выброшенные морем остатки водорослей, дохлых рыбок и раковины — будут приманкой. Только сейчас, понимая, что ловушку надо забрасывать не у самого берега, что придется зайти на глубину, она решилась снять ботинки. Чулки присохли к ссадинам там, где заломы засохшей от морской воды обуви вписались в стопы, и кровавые пятна расползались коричневыми кляксами. Мишель прикусила губу. Нужно было как-то снять чулки, и пришлось идти к океану, чтобы размочить засохшие кровавые корки.

Едва вода попала в раны, как они тут же запекли, засаднили, и у Мишель не сдержала слез. И боль как будто бы была не такой уж и сильной, но стало так обидно!.. Сколько ещё будут заживать руки и ноги? Когда она сможет хоть что-то делать? И так жалко потерянного времени! Да, да, именно времени, а вовсе не себя, не своих разбитых ног, не саднящих ладоней — нет, нет!

Подобрав с песка камень, она изо всех сил швырнула его в воды океана. А потом отыскала ещё один и тоже швырнула. Стало легче, и она нашла ещё один, но бросила его не в воду, а внутрь своей ловушки — для тяжести.

Сняла ножны, стянула мокрые чулки, отбросила всё подальше от линии прибоя и зашла в воду. Заплыла на глубину и опустила мешок. Возвращаясь к берегу, медленно выпускала веревку, а потом, уже на суше, привязала к тяжелой, вросшей в сырой песок, коряге.

Устала так, что хотелось только одного: упасть и уснуть. Ну и пусть под головой песок, пусть от голода болит живот, а обгоревшие на солнце лицо и плечи пекут немилосердно.

Но Мишель все равно прошла вдоль линии прибоя и насобирала охапку плавника. Вернувшись к своему лагерю, достала мешочек с огнивом и развела костер. Пока занимались дрова, пока разгорался костер, просила Божественную Пятерицу благословить большую и светлую душу дока за все добро, которое он сделал для незнакомой девчонки не понять каким ветром занесенную на корабль, где он служил.

Подбрасывая кусок за куском, скармливала огню выбеленное морем дерево, Мишель смотрела, как догорают в море последние лучи. В голове медленно и устало плавали обрывки мыслей. Что утром солнце, взойдя, не будет светить в глаза, потому что этот берег западный. Что нужно ждать темноты, чтобы вытащить ловушку, что нельзя засыпать, а нужно бдеть и бодрствовать.

Но как ни держалась, все-таки задремала, сидя у костра.

***

Проснулась от резкого звука, то ли приснившегося, то ли прозвучавшего на самом деле.

Сонно похлопала ресницами, огляделась. Вокруг стояла глухая ночь, ни одного человека поблизости, и только звезды по-южному ярко светят с неба. Взгляд вернулся к морю, затем к песчаному берегу, и Мишель вдруг поняла, что костер почти догорел, лишь несколько угольков светятся на песке. Она поспешно бросила на них кусок плавника и дула до тех пор, пока слабый огонек не прорвался через пепел и не заплясал на сухом дереве. С трудом встала со своего бревнышка. Вооружилась мачете и двинулась к кромке прибоя.

Не поверила глазам — вместо большой воды перед ней были лужицы и мокрое дно. Охнула про себя. Ну до чего она недогадливая! Ведь ночь, отлив! И это прекрасно: на обнажившемся дне её ловушка была хорошо видна, и опасения, что тащить её из воды будет трудно, не оправдались. Правда, наполнена она была не так уж сильно — наверное, слишком недолго она лежала на дне.