Люба, любовь и прочие неприятности

Пролог. Марк.

 Я сотню раз проклял себя за то, что пошёл её провожать. Да если бы пошёл просто, так нет, буквально навязался. Шёл к её общаге, неизвестно на что надеясь, а там она. С сумкой. Эту сумку я у неё и отобрал, провожать, так как положено. Иду, сумку тащу, Любка молчит, я чувствую себя погано. Бросить бы эту торбу, судя по весу кирпичами набитую, и уйти, вопит гордость. Но нет же.. Иду дальше.

- У меня машина на парковке перед вторым корпусом, - начал было я.

- Я на троллейбусе поеду.

Категоричная. И снова внутри злость закипает. Причём преимущественно – на себя. Бабки на остановке меня разглядывают, словно догадываются, что у меня есть новенький мерседес, что джинсы мои потертые стоют пару их пенсий… презирают. А может видят, какими жадными глазами я смотрю на Любку, которая увлечённо любуется стайкой воробьёв, лишь бы на меня не смотреть, и жалеют. Жалость это ещё противнее, пусть презирают лучше.

- Мой троллейбус, - сказала Любка. – Сдаёшься?

Я фыркнул. Плевать, что я на троллейбусе ни разу не ездил. Не так страшен черт, как его малюют. Троллейбус старый, гремит на ходу и натужно стонет, словно жалуясь на жизнь и просясь на покой. В нем пахнет пылью и потом, я морщусь брезгливо, но иду на заднюю площадку – сиденья все заняты. И к лучшему, сесть здесь я бы не рискнул.

Любка положила локти на поручень, идущий вдоль окна, прижалась к нему лбом. Солнце чуть подсвечивало её волосы, в его свете они казались совсем рыжими, но на деле они светло каштановые. Я подумал – ну, какого же хрена, ты такая красивая, Любка? Вслух ничего не сказал. Говорил уже раньше – бесполезно.

В аграрный университет меня закинуло волею богов и родителей, хотя по сути, это синонимы, учитывая, что сам я ещё не работаю. Я прилежно (почти) поступил в самый престижный вуз города, а потом вляпался в очень не красивую историю.

- Тебе надо жизни учиться, - сынок, вздохнул отец и я почувствовал, что грядут перемены. Возможно, страшные. – Мы с мамой решили, что хватит тебе в попу дуть. Пойдёшь либо в армию… либо в аграрный.

Я решил, что армия хуже. Эх, если бы знал, я бы лучше два года в кирзачах. Ибо в аграрном университете, в которой меня перевели, где я был богаче всего курса вместе взятого, и на год их старше мне встретилась Любка. Красивая, упрямая, гордая, презрительная. Она, которая смеялась с мальчишками из общаги воротила от меня нос. Сухо здоровалась, проходя мимо, порой не замечала в упор. О, да я пытался. Я ударил на Любке всем своим обаянием и харизмой. Ноль реакции. Я решил, что нужно быть наглее. На одной из местных нищебродских вечеринок, которую я посетил из-за этой самой Любки я просто… превысил полномочия. И заработал пощёчину.

- Да ты жизни не видел! – кричала Любка. – С чего ты взял, что все тебе обязаны? Думаешь, если ты богат, то любая перед тобой ноги раздвинет?

Кричит, а глаза горят. А у меня щека. Она кричит, а я любуюсь. Красивая, сучка. Вот завалить бы её на эту кровать, в общажной комнате, куда я её затащил, и трахнуть. Даже если к ментам пойдёт, отец конечно разозлится, но отмажет. Да, я могу это сделать. И хочу, один господь ведает, как хочу. Но… не делаю.

- Всё равно я тебя трахну, - сказал я.

- Удачи, - бросила Любка и ушла.

Я сотни раз себя за эти слова проклял. Зачем я их сказал? Это же… Люба. Любовь. С ней нужно было иначе, я просто разозлился. Как бы то ни было, но два года прошло, а она ещё дальше, чем была. Уедет сейчас, я знаю, что уедет, все, дипломы уже на руках, а я не знаю, что делать и сатанею от беспомощности и злости. А она стоит… смотрит в окно. Интересно, если бы знала, что у меня в голове творится вот уже два года, она бы изменила свое мнение обо мне? Но я её провожаю, а она позволяет меня провожать. Господи, кто бы знал, что ярад такой малости? Реально, мне стыдно. Мне стыдно, но я продолжаю ехать в этом пыльном вонючем троллейбусе.

- Ты кирпичи в деревню везешь? – спросил я, когда мы уже вышли возле вокзала.

- Книги, - дёрнула плечом Любка. – Большую часть я уже перетащила, а эти вот… жалко бросать, я их четыре года собирала.

Я снова зол. Я в бешенстве. Сумка реально тяжёлая. Сколько она таких перетаскала? Упрямая, я бы на машине все за пятнадцать минут … или вообще до самой деревни, где бы она не находилась. А она тащила ни слова не сказав. Порой мне хочется сделать ей больно, только бы достучаться, хочется намотать рыжие практически волосы на кулак и… дальше мои фантазии пускают я вскачь. Какая она наверное сладкая, гордая упрямая Любка.

На вокзале суета сует, ненавижу вокзалы, предпочитаю путешествовать самолётами, бизнес классом. Любка покупает билет в кассе, отсчитывая мелочь. Десятка упала и покатилась по полу, так она наклонилась и подняла её. И дерзко улыбнулась мне, словно желала подчеркнуть, да, она такая вот… десятки с грязного пола поднимает. А я мог бы заплатить за этот дообаный билет. Весь вагон мог купить, да хрен с ним – поезд. Разве позволит?

На ступенях, в тоннеле перехода она молчит. А я чувствую, как утекают последние минуты, ещё немного, и Любы в моей жизни больше не будет. Вот так хотел уже избавиться от ярма университета, а сейчас думаю, почему так скоро… я ещё год бы получился, только бы видеть Любку, сидящую в первом ряду, её косу, через плечо перекинутую. Она когда нервничала, бывало, на ответственных модулях и зачётах, кончик этой косы грызла, меня это смешило. А теперь не будет, потому, что Любки не будет. И горько так, повернуть бы эти два года назад, может, получилось бы, если бы иначе начал… без напора, мягче. Только не повернуть никак.

- Хабаров, - спросила Любка на перроне уже. – Вот чего ты за мной тащишься?

- Сумку несу, - пожал плечами я.

Сохранить бы, сука, остатки гордости!

Глава 1. Люба

Поле было бескрайним. Таким же, как моё отчаяние – уазик громко чихнул, а затем сдох ровно пять минут назад. Но разница была. Поле золотое, а у моего отчаяния цвет дорожной пыли, которой окрасились  мои кроссовки, когда я решилась выйти из машины.

- Предатель, - выругалась я. – Ты не мог ещё полчаса продержаться?

Уазик молчал. У меня слезы навернулись – я должна была успеть! Просто обязана! Я обошла древнюю машину, почти раритет, вокруг. Пнула все четыре колеса. Затем со вздохом открыла капот. Поднимался он со страшным крежетом, мне даже стало жалко машинку, ей на покой давно пора, а я мучаю… Заглянула в хитросплетение железных деталей и… закрыла его обратно. Вот чего я никогда не понимала, так это автомобильные внутренности.

- Ну, пожалуйста, - попросила я, садясь за руль. – Ты же знаешь, я сделала все, что смогла…

Повернула ключ зажигания не дыша, надеясь на чудо… Чуда не случилось, уазик сдох. Вот теперь я разревелась. Дорога в обе стороны пустая, поле бесконечное в горизонт упирается, и я реву. Отличное завершение дня! Подумала, можно пойти пешком… угу, пятнадцать километров по жаре, да я к вечеру только доберусь, если не подвезут. А если подвезут… Парадокс, именно этого я и боялась. Сзади что-то громко затарахтело, я бросила взгляд в зеркало. Трактор! Так быстро слез не вытирал ещё никто. Потом на себя полюбовалась – красота, зареванная, пыльная…

- Ну, что тут у вас? – спросил выпрыгивая из трактора  Саня Тихомиров. Хорошо, что он, многие бы вообще мимо проехали. – Пал верный конь?

- Пал, - подтвердила я.

Я все ещё надеялась, что моих слез не видно. Саня, он кончено хороший, лучше многих, но все равно расскажет, что спас меня застрявшую посреди поля, ревущую и несчастную. А мне нужно быть сильной в глазах всех этих мужиков. Я их начальство… Правда, нелюбимое. Когда дядя Федя ушёл на пенсию, два месяца назад, меня сделали главным агрономом. И началась война… Эти упрямые мужики отказываются меня признавать. Саботируют. Бойкот объявили… Поэтому реветь застряв в поле мне никак нельзя, у меня того, авторитет.

Саня выпрыгнул из трактора, подошёл. Открыл капот. Уазик, словно признав мужскую руку даже скрипеть протяжно перестал. Предатель. И шовинист ещё, вот. Сексист .

- Вот эту штука, - сказала я, тыкая в деталь пальцем. – Стучит, это я выяснила.

Тихомиров смотрел не на штуку, он смотрел на мой ноготь. Я тут же прокляла себя за желание оставаться женщиной – ноготок у меня достаточно длинный и алый. А трактористам видимо хочется, чтобы я, как они – грязная и в мазуте. И чтобы у меня член вырос. Саня мог починить мой уазик. Мог заставить его доехать до деревни, я знала. Они здесь все волшебники, чудеса с одним гаечным ключом творящие. Но он не стал. Вот увидел мой ноготь и перехотел меня спасать.

- На трос прицеплю, - сообщил он.

Господи, вот такой важный день, я сражаюсь за авторитет, а в деревню поеду прицепленная к трактору… потом шутить все будут, только ленивый не пошутит на тему неприспособленных баб в начальниках. Ехала в уазике своём на тросе за трактором, и снова реветь хотелось. Нельзя реветь, я же сильная, мать вашу женщина, сильная и с алыми ногтями! Тихомиров дотянул меня до ремонтной мастерской и бросил. Я из машины буквально вылетела – опаздываю! Понеслась к сельсовету, и как всегда, опоздала.

- Ну, что? – спросила я у Анжелы, бухгалтера.

Бухгалтером бабе быть можно, Анжелу все уважали и побаивались. Авторитет! Анжела вздохнула, перекинула косу через плечо. Я так устала, что даже не сразу поняла, что не так. Нет, наш бухгалтер красотка. Но сегодня… Сегодня она была в ударе. Одна коса чего стоит, у меня дочка семилетка, уж я то знаю, что на сооружение такой мудреной красоты минимум час ушёл. А у Анжелы волосы густые, длинные… Боже, она даже ресницы нарастила, когда успела???

- Красавчик, - мечтательно протянула она. – Господи, я минутку только его видела, а у меня прямо коленки задолжали… Правда, нисколько не преувеличиваю. Холостой! У нас тут все девки пришли, как на отбор невест, а ты…

И с сожалением посмотрела на мои старые тертые джинсы, простую клетчатую рубашку.

- Я не мужика ищу, - отрезала я. – Я работаю.

- И правда, о чем это я…

Встала, поправив супер короткую юбку, поправила и блузку в районе декольте – там ещё немного, и все сиськи наружу. И поплыла к себе в кабинет, ничего толкового я так и не добилась, ни от неё, ни от других. Новый хозяин нашей богадельни пробыл в сельсовете ровно пять минут и все. Бабы вздыхали и томно хлопали ресницами, а мужики от меня бегали. На мне ж проклятие, бойкот, твою мать.

- Да не будет он тут жить, - сказала я Светке по дороге домой.

Светка – мой верный друг и повар по совместительству. Если кому и могу выговориться, то только ей.

-  А это тогда что? – ответила Света вопросом и пальцем ткнула.

Мы находились в самом сердце посёлка, на пересечении улиц Советской и Ленина, у нас улиц в девяностые никто не переименовывал…. Отсюда прекрасно было видно дорогу, ведущую к озеру и стройку века тоже. Дом строился здесь год. Теперь уже оброс забором, только крышу и видно… Но понятно – домина огромная. Зачем вот заморачиваться такой стройкой, если ты колхоз купил деньги отмывать?

- Может, дачу строит. Кто этих миллионеров поймёт…

И сама себе не поверила. Чётко понимала одно – перемены грядут. А тут ещё эти трактористы со своей ко мне не любовью… Страшно остаться без работы, но это ещё не самое страшное. Мне нужно было знать, как этого миллионера зовут. Никто не знал, словно вселенский заговор! Сегодня я могла его увидеть, он приезжал в сельпо, но мой уазик тоже участник того самого заговора. Светка свернула к себе я пошла одна. В мысли погрузилась глубоко и не заметила, как наступила в кровью лепешку – стало уже пригнали. Стояла на обочине, терла кроссовкой о траву и снова плакать тянуло – любимые кроссовки! По настоящему начинаю чувствовать, что весь мир против меня. Даже, коровы. Ещё и Маринка…

Глава 2. Марк

- Херней страдаешь, - категорично заявил отец.

- Я все посчитал. В любой колхоз вложить достаточно денег и конфетка. А этот – идеальный. Наладим линию экологически чистых продуктов, я через три года в плюс выйду. Не зря же вы меня в аграрном держали…  

- Всё равно херней, - отец привычно упрям. – Тут дело всей жизни передать некому, а дитя колхозы покупает.

- У тебя второе дите есть.

- Такой же оболтус, - махнул рукой отец. – Делай, что хочешь.

В принципе я так и собирался. Мне уже четвёртый десяток пошёл, когда страдать херней, как не сейчас? Отцу я свое отдал. Херачил на него несколько лет подряд. Даже женился, когда от меня того требовалось. Элина была симпатичной. Даже умненькой. Проблема её заключалась в том, что она не хотела быть женой для галочки. Она хотела быть женой в полном смысле слова. Хотела сопровождать меня в поездках, хотела обсуждать со мной мои, и прости Господи, свои проблемы. Она мне надоедала. Через два года такого брака я пришёл к отцу и предложил жениться на Элине самому, тем более мама уже давно  из Греции не вылазит, даже не заметит.

Колхоз я купил. Он и правда был идеальным. До города – час. Железнодорожная ветка рядом. Прекрасные места, река петляет, лес есть. Есть Люба. О Любе я старался не думать. Тогда я пришёл к руководителю службы безопасности и попросил отследить выйдет ли она замуж. Она вышла уже через полтора месяца, не врала.  Я так напился, что вспомнить страшно… на неделю пропал, папа искал с ментами. С тех пор отслеживать её жизнь я себе запрещал. Попросил только сообщить, если переедет. Теперь вот колхоз её купил, и в себе усиленно ковыряюсь – чувствую что-нибудь, нет? Впору к психоаналитику идти…

- Дом не отделан, - предупредила меня хорошенькая девочка прораб. – Даже воды ещё нет… Мы очень спешили, но до заселения ещё минимум полтора-два месяца.

- Всё нормально, - успокоил я. – Ребята найдут мне жилье.

Хотелось скорее. Зачем? Чтобы убедиться, что она счастлива замужем, растолстела, завела трех коров и успокоиться? Сказать себе что все, происходит не зря. Всё, как должно. И что я мог бы купить что угодно, не обязательно было покупать её колхоз…

Жилье мне ребята и правда нашли. Село было достаточно большим, по деревенским меркам – свыше трех тысяч жителей. В продаже двенадцать домов, ребята купили мне лучший, хотя и недоумевали, к чему такая спешка… дом я посмотрел. Чистенький, свежий ремонт, во дворе два сарая, из которых все ещё пахнет навозом, хотя хозяева и съехали уже, вместе со всей своей скотиной. Я никогда не жил в деревне, в такой, настоящей. Максимум – коттеджные посёлки люксовые. А здесь заборы, заборы, кошки бродят распушив хвосты, курицы ковыряют землю с деловитым видом. Осмотрев дом я уехал в город, нужно закончить все начатое, чтобы с головой окунуться в деревенскую авантюру. Ночью ко мне приехал брат. И правда, оболтус двадцати шести лет от роду.

- Корову заведешь?

- Непременно заведу, - заверил я. – Приезжай молоко парное пить.

Славка заржал. А потом пригорюнился. Причина ясна – отец. Я в городе толком не жил, брал на себя региональные предприятия, я много на себе тащил. Я был посредником между Славкой и отцом. А теперь пусть сам, все сам.

- Бросаешь меня, - с обидой сказал он. – Отец из меня всю душу вытянет, и на Элине женит.

Откупорил виски и щедро плеснул прямо в кружку из которой до этого кофе пил. Сделал глоток, сморщился, но упрямо продолжил пить.

- Элина очень даже симпатичная, - счёл нужным успокоить я. – В постели так просто огонь.

- Да иди ты… в колхоз.

Утром в колхоз я и поехал. Варя, моя личная помощница приехала уже к шести – помогала со сборами. Огромный багажник джипа первый раз в жизни забили до упора, раньше я здесь только рюкзак возил, с которым в спортзал ходил да запасное колесо, которое не пригодилось ни разу. И поехал. Ехал и думал, что творю? Дорога была так себе, надо распорядиться, чтобы новый асфальт положили, а то до райцентра ещё нормально, а потом сплошные заплатки. Наконец показалась длинная, местами ржавая железка, советский постмодернизм с пшеничными колосьями метрового размера, на нем название колхоза, моего колхоза, мать вашу.

- Добро пожаловать, - сказал я сам себе и свернул.

В одну сторону тянулось поле, бесконечное, зелёное – кукуруза. Не буду врать, что в аграрном я почерпнул много, но кукурузу от картошки отличу. В другую сторону редкий берёзовый лесок. За полем поблескивает река. Ближе к селу поле сузилось, а затем и вовсе закончилось, уткнувшись в реку. Берег здесь покатый, я решил подъехать, оглядеться. Все же, пора знакомиться уже с новыми владениями. А заодно и с местными жителями – у самой кукурузы уазик стоял с распахнутой дверью. Сказано, сделано – я подъехал и остановился. Потом уже понял, что дело неладно. Во-первых, кукурузу жрали коровы. Во-вторых в поле кто-то рыдал.

- Не смей есть мою кукурузу!

Голос женский. Определённо, знакомый. Мне даже смешно, как-то невозможно, неужели Любка и правда станет первым же увиденным мной здесь человеком? Иду, кукурузные стебли от лица отвожу и думаю – есть ещё время. Садись, езжай обратно в город. Папа слова не скажет, даже обрадуется. А колхоз… ну, пусть будет. Не пропали же без меня за столько лет, не пропадут и дальше. Но дальше иду. Любка вывалилась из кукурузы так внезапно, что я подготовиться не успел.

- Привет, - сказал я.

А что ещё сказать? Принимай меня, я явился портить твою жизнь? И обшариваю её взглядом – ни хрена не потолстела, похудела даже. Волосы совсем отросли, в косу заплетены, и рыжие-рыжие. Наверное, от солнца выгорели. В глазах – охренение. Ну, это я понимаю, я тоже бы охренел. И жду, что же скажет? Сказала она нечто неожиданное.

Глава 3. Люба

Это я уже о том, что моей жизни, какой бы она ни была настал пипец, потом подумала. А сначала – Господи боже мой! Хабаров то меня студенткой помнит, пусть и нищей, но всегда стильно одетой, подкрашенной. А теперь из всех радостей только маникюр, да татуировка на заднице, которую Хабаров как-то углядел. И то – временная. У подруги девичник был… весёлый.

Пыльная, грязная, потная, с навозной кроссовкой! Я желала Хабарову сквозь землю провалиться. Если он приехал засчет себя потешить своё эго, то это ему вполне удалось. И купание в холодной воде меня нисколько не успокоило. Ненавижу всех мужиков, прямо всех вместе взятых!

- Люб, - обратился ко мне Николай Васильич, председатель, когда мы вернулись. – Ты там только это… не наговори ничего Хабарову. Не наговорила же? А то совместное сиденье на дереве шибко беседам способствует.

- Не наговорила, - мрачно сказала я.

- Умница, - обрадовался председатель. – А то я знаешь, уже не в том возрасте, чтобы работу новую искать.

Ага, будто наворовал мало! У меня уазик разваливается, а у председателя дочка учится в Англии. Здорово же! Я прямо искренне за неё рада. И такая злость взяла… я уже говорила, что ненавижу мужиков?

- И не наговорю, - продолжила я. – Если твои шовинисты полностью движок моего уазика переберут. Я на прицепе чаще езжу чем сама!

- Конечно, милая, - расцвел в улыбке гад. – Я сейчас позвоню!

Загнала машину – и правда приняли. Смотрели хмуро, но сделать обещали за три дня. Как я буду безлошадной по полям непонятно. Зато отремонтируют, может, как следует. А я снова пошантажирую, глядишь какую замену мне на эти дни и дадут.

Сдав машину я пешком вернулась к сельсовету. Здесь у меня кабинет есть личный, захламленный крошечный закуток. Он насквозь прокурен и никакие проветривания не помогают – прошлый владелец злоупотреблял табаком. Я села за стул, включила компьютер и уставилась в экран. Работать нужно, да, а у меня в голове – Хабаров! И думать о нем страшно, и прекратить думать невозможно! Первое – гад стал ещё красивей. Вторая – чем мне его приезд грозит? А грозит ведь, точно. Третья мысль – нужно срочно валить на северный полюс. Сяду, погуглю, когда туда следующий поезд…

Свалить домой я могла бы в пять. Но сука, снова Хабаров! Приехал в свои вотчины. Ходил по коридорам, я слышала его голос, слушала, как хихикают все наши дамы. Они ходили за ним хвостом по всем коридорам и кабинетам, реально все, даже Марья Викторовна, завхоз шестидесяти трех лет. Это бесило тоже. А я сижу и трушу – страшно в коридор выходить. Я только на словах храбрая, а глубоко внутри трусиха. Наверное трактористы это чувствуют, вот и задирают меня.  

В общем сидела я так до шести, до тех пор, пока Хабаров не ушёл, и только думала – не зашёл бы в мой кабинет! Нет, зайти не соизволил. Зато явилась Анжелка. Её грудь, и так не меньше третьего размера сейчас была увеличена подручными средствами и смотрелась устрашающе. Губы алые, ногти алые, в глазах – воодушевление.

- Господи, как красив, - сказала она. – Ты почему не вышла посмотреть? Хотя знаешь, вряд-ли бы он оценил… У нас теперь не колхоз, у нас агрохолдинг, и самый настоящий светский миллионер. Ты бы юбку надела что ли… Нет, с ним без шансов, но все приличнее.

Я зубами скрипнула, глаза закатила. Терпение, Люба! Помни, тебя ждёт северный полюс. А там пингвины, они милые и не бесят. Или, они на южном полюсе? Черт, надо загуглить.

- Сказал, что у нас очень красивые девушки… - продолжала щебетать Анжела. – Уж не Марью Викторовну же имел ввиду… и надеяться то страшно. Я завтра в платье приду!

Дослушивала уже вполуха, собираясь. Уж я на месте Анжелы вообще бы ни на что не надеялась, разве, что на секс без обязательств. Уж это Хабаров может, я не сомневаюсь, что скоро всех наших бухгалтерш, паспортисток и прочих девочек перепробует. Вспомнился сон, даже в животе сладко заныло. Вот, даже мой организм против меня. Но я то не буду спать с Хабаровым, даже если это будет лучший секс в моей жизни!

- Бельё кружевное не забудь, - посоветовала я. – То самое, что ты месяц назад притаскивала показать, и до сих пор надевать жалеешь.

- Ты права!

Глаза у Анжелы загорелись, я прокляла свой язык. Да пусть делает что хочет! И Хабаров, и остальные. Только бы меня не трогали. С этой мыслью я домой и пошла. Иду, опять пешком. А центральная улица нашего посёлка такая длинная, что кажется, будто в горизонт упирается. Длинная и идеально прямая. Я устала, один господь знает, как я устала. Порой меня подвозили, наши знают, что я живу на самом конце улицы, поэтому заслышав шум мотора я остановилась. Ехал Хабаров. Я даже замерла – черт, что делать то? Как быть? Вот сейчас остановится, а я ему скажу – нет, я лучше пешком пойду… Как-то не остроумно. Нужно придумать более язвительный отказ, и осталось у меня на это секунд пятнадцать!

Но… Хабаров не остановился. Не глянул даже в мою сторону, мне через разбитое окно машины это прекрасно видно. Проехал себе мимо и к магазину завернул, остановился, из машины вышел, опять же меня в упор не замечая. И снова злость захлестнула, подумаешь, что я ехать с ним не собиралась, остановиться он был обязан! Он же мужчина, в конце концов! С этой мыслью и я к магазину направилась, холодильник дома забит, но разве важно?  

Уже перед магазином додумалась стянуть рюкзак с плеча и заглянуть в кошелёк. М-дааа. Двести пятьдесят рублей, а до зарплаты ещё три дня. Нет, мне бы и в долг дали запросто, но так позориться перед Хабаровым? Увольте. Значит придётся купить что-то дешевле двухсот пятидесяти рублей.

Я собралась духом и вошла. Этот магазин в посёлке самый большой, и соответственно самый посещаемый. Но сейчас, как назло, никого кроме меня, да Хабарова. И тот занят… стоит, прислонившись к прилавку, с Таней треплется. Таня – цветёт. Позабыла, что дома муж, трое детей и злющая свекровь. Румянец на щеках, улыбается. Я стою значит, типа в очереди, жду, когда меня заметит хоть кто-нибудь.

Глава 4. Марк

Спать на новом месте было не то, что некомфортно, скорее непривычно. Дом был небольшим, пусть и с высокими потолками, со всеми удобствами. Кровать с ортопедические матрасом мне привезли из города ещё вчера. Вроде спи – не хочу. Тем более в открытое окно ночная свежесть и птички какие-то поют. И за всем этим – тишина. Даже жуткая. Лежу, ворочаюсь. За час одна только машина и проехала. Город всегда был полон шумом, и по ночам тоже. А здесь небось и петухи орут по утрам.

И Любка здесь. Совсем недалеко, впервые за кучу лет. Спит наверное сладко с мужем в обнимку – я все ещё не узнавал ничего о ней. Заглянул только в ведомости по зарплате, фамилия у неё ожидаемо другая. И зарплата, если признаться, так себе, я вот не могу представить, как на такую можно жить.
Люба… совсем не изменилась. Такая же вредная и категоричная. Такая же красивая. И да, я все так же её хочу, и плевать уже на мужа. Муж, как говорится, не стенка… А время только десять вечера, я лежу в постели, интернет мне сюда ещё не подвели, и пытаюсь, черт побери уснуть. Славка звонил, я трубку брать не стал – пусть сам там. Наверняка пьяный, наверняка в отчаянии, а мне некогда, у меня колхоз целый, у меня Люба. В перспективе.

В итоге уснул я ещё до полуночи, несмотря на тишину и все свои терзания. Будильник поставил на семь тридцать, мне же теперь не по пробкам до офиса добираться, а семь минут на автомобиле. Рассчитывал выспаться, как никогда за последние годы, а проснулся ещё до пяти. И не сразу даже понял, что меня разбудило. Лежу, птички опять поют, а через них странные хрипящие звуки.

Подумалось даже, медведь может? Господи, откуда тут медведь, центральная Россия, до города восемьдесят километров… Встал, натянул шорты, пошёл на звук. Звук шёл от входных дверей, их я и распахнул. И обомлел. На пороге… стояло пернатое. Поначалу показалось размером не меньше бегемота, в перьях только. Затем сумел классифицировать – утка. Здоровая только и страшная. Сама белая, глаза красные и звуки ещё издаёт. Не крякает, как положено – хрипит и гавкает.

- Парень, - сказал я, безошибочно определив самца. – Ты ошибся адресом.

И дверь закрыл. Уснуть дальше не представлялось возможным, сна ни в одном глазу, поэтому пошёл в душ, попил кофе, оделся ехать в офис, тьфу, сельсовет. Наверняка в колхозе рано начинают работать и никого я не удивлю, вон, коровы уже кричат, мычат то есть, и петухи ожидаемо кукарекают. Тем более планов у меня на сегодня – громадье, и что самое приятное, в них входит Люба. Пошёл, открыл дверь, а пернатое все ещё там. Мало того, стоило мне сделать шаг, как огромная птица метнулась ко мне взъерошив перья и щёлкнуло клевом, прихватив мою штанину.

- Не смей трогать, - строго сказал я, отдернув ногу от греха подальше. – Мне сегодня ещё впечатление производить на Любу.

Шагнул назад. Вскоре понял – утка не хочет выпускать меня из дома. Вот стою на пороге, он шипит, но не бросается. Шагаю вниз по ступеням, сразу атакует. Атакует кстати больно – ущипнул. Мне сука и смешно, и страшно. До машины моей метров десять хожу, а тут свирепое пернатое.

- Пшел вон, а то в суп пущу, - пригрозил я. – С яблоками зажарю!

Птица не поверила. Я уж было решился вылезти из дома через окно, прикрою его за собой, может и не ограбят, все же, деревня, когда увидел женщину за соседским забором. Она шла и несла полное ведро молока, наверняка тяжёлое.

- Здрасьте, - поздоровалась она. И на гостя моего кивнула. – Пришёл? Его уж месяц, как продали, а он все возвращается и возвращается. Бывших хозяев селезень, оплодотворитель рекордсмен.

- А чего он от меня хочет?

- Так жрать, - улыбнулась женщина. – А вы с пустыми руками, вот и сердится. Вы его покормите, потом хозяйка новая прибежит и заберёт.

И ушла, унеся свое ведро. Я пошёл и заглянул в холодильник, его мне Варя забивала. Вот че утки жрут вообще? Ссыпал в фарфоровую тарелку мюсли, открыл баночку с натуральным йогуртом, понёс на крыльцо. Поставил, отскочил от греха. Селезень рекордсмен посмотрел на меня склоны голову вбок, клянусь, взгляд был не добрым, и шагнул уже к еде.  

Утка смотрела на меня недоверчиво, скосив взгляд. Потом опробовала и того, и другого, а я пользуясь моментом сбежал. В машине не было не хватало одного стекла, но во всем надо видеть плюсы – зато ветерок дует. Когда я последний раз катался с открытыми окнами?

Правда сказать, что я проехался с ветерком – солгать. Пробка все же была, правда несколько неожиданного свойства… коровья. Коровы выходили со дворов и не спеша топали по дороге. Многие кучковались и шли по две по три, словно завзятые сплетницы, некоторые горло шли одни. Помахивали хвостами, отгоняя мух, ошипывали траву с обочин и, пардон за выражение, нужду справляли. Пастух сидит на лошади семечки себе грызёт, а я тащусь в хвосте коровьего стада.

- А нельзя ли ускорить процесс? – поинтересовался я, поравнявшись наконец с пастухом.

- Не все ещё выгнали, - ответил он и закинул в рот очередную семечку.

Понятно. Я подъехал впритык к последней корове  и надавил на клаксон. Корова лениво обернулась, смерила меня взглядом, а затем задрала хвост и… словом бампер забрызгало. Пока я порвался сквозь пробку я проклял все, в том числе Любу.

Ещё – вовсе сельсовет не открывался с петухами. Было элементарно закрыто, а ключей у меня не было. Я решил объехать свои новые владения и наткнулся на колхозную столовую. Там было открыто, кто-то гремел посудой, я вошёл. Ремонт конечно же делать надо, а может вовсе новую строить, а эту сносить. И новый офис тоже… Все же я собрался выводить колхоз на новый уровень.

- Вам чего? – хмуро спросила меня молодая девушка с огромной стопкой тарелок в руках.

- Я Хабаров, - сказал я.

Глава 5. Люба

Мужик он! Стою смотрю и буквально закипаю. Надо было идти в доярки, таскала бы каждый день тяжёлые ведра мозолистыми руками, зато кругом одни бабы и никакой тебе дискриминации по половому признаку. Или бухгалтером, как Анжелка. Нарастить ресницы, сиськи вывалить и глядеть жеманно. Тьфу.

В общем никакого терпения. Я развернулась и пошла прочь от импровизированной стоянки, где мужики шумно обсуждали, что и у миллионеров оказывается есть яйца и руки. Мозгов только нет, членом думают! Этого конечно трактристы не говорили, я добавила, мысленно.

Отошла и думаю – по дороге пойду, найдёт ведь, как с трактором наиграется. А я не могу уже, слезы поступают, которых я стыжусь и вообще видеть Хабарова не желаю. Свернула на дорогу, которой лет пять уже не пользовались, не нужна она, да и в половодье размыло, когда снега много было, образовался овраг. Туда Хабаров точно на своём джипе, пусть уже и потрепаном не полезет, а одиночество мне крайне необходимо.

Прошлась по берегу подальше, он здесь дикий, все купаются на пляжах возле села. Нашла место, где деревья подступают вплотную к воде и спуск пологий. Села. Картина маслом – красна девица косу свесила, и слезы горькие в речку роняет. А я точно красная, мало того, что жара за тридцать градусов, так ещё и разревелась… В машине с кондиционером жара не так чувствовалась, пусть и резвился ветер, залетая в разбитое Борькой окно, а по полю походите вы пешком.

Наревелась, в очередной раз пришла к выводу, что все мужики козлы, что мне повезло, что у меня родилась дочка – не желаю плодить маленьких сексистов! Прислушалась. Тишина, только птицы заливаются, течение у реки слабое, чуть плещет у берегов, над водой стрекозы летают, идиллия. Даже успокоилась вдруг. Почти. Решилась было идти обратно, а если никто не подвезет, то кросс длиной в десяток километров, а у меня уже рубашка к спине прилипла, а джинсы к заднице. Прислушалась ещё раз – тишина. Да и кому тут быть, в десяти километрах от деревни? Трактористы остались позади, и те Хабаровым заняты, дефирамбы там наверное друг другу поют, и мужичесть нахваливают.

Стянула кроссовки, джинсы и рубашку, подумала, сняла лифчик. Ещё немного подумала и трусы стянула, мало приятного на мокрое белье одежду натягивать. Сложила аккуратно и оглядываясь полезла в воду. Пять минуток освежусь и все, ничего не будет, правильно? А вода меня всегда успокаивала, я маленькая была и вовсе из реки не вылазила все лето.

Вода прохладная, так и манит зайти глубже, хотя изначально я планировала только поплескаться у берега и сразу назад. Но так хорошо глаза закрыть, и позволить воде себя нести… замечательно просто. Вот я и расслабилась. Зря, ой как зря!

Я и правда, лишь несколько минут купалась. Плыву обратно, уже галечное дно нащупала ногами, собралась выходить, и вдруг поняла, что-то, блядь, не так. Всё такая же тишина, идиллия, стайка мальков резвится у самого берега, кроссовки мои стоят… Стоп. Кроссовки стоят, да, а всего остального нет.

- Хабаров! – крикнула я, сразу поняв, что к чему. – Верни одежду, гад!

Как-то слабо верилось, что Вася и прочие трактристы пойдут меня искать – с чего бы? А бонусом ещё и трусы украдут. Хабаров, больше некому. Прислушалась, тишина. Поплыла по течению, в ту сторону, из которой явилась, в расчёте на судьбоносную встречу – не по суше же идти задницей сверкая.
Хабаров шёл себе по берегу и посвистывал, рубашка с джинсами перекинуты через плечо, там же лифчик, трусы торчат из кармана. Прелесть, блин. Сама беззаботность.

- Хабаров! – окликнула я. – Положи одежду на землю и отойди на безопасное расстояние?

- С чего бы? – удивился он. – Очень мне твои труселя понравились, милые такие, с кружавчиками. Мне как раз таких для счастья не хватало, считай, миллионерская блажь.

Я зубами скрипнула с досады и попыталась вести себя спокойно – он же меня провоцирует!

- Оставь себе трусы, фетишист хренов! – взмолилась я. – Остальное отдай.

Хабаров остановился, словно раздумывая. Меня так и подмывало нырнуть, зачерпнуть на дне ила и кинуть в его красивое лицо. Но... Тогда точно одежду не вернёт. Терпение, Люба. Ты знала, что будет непросто.

- А волшебное слово?

- Пожалуйста!

Этот гад снова задумался. А потом…

- Я с тобой два года учился в группе, Люб. Ты со всеми общалась нормально. По крайней мере ты называла их по имени. А я Хабаров. Почему, Люб? У меня имя есть. Произнеси его, я тебе тряпки отдам.

Дистанция – все, что у меня было. Два этих года, когда все девочки закатив глаза шептали – Марк… он для меня был Хабаровым. Так легче держать долбанную дистанцию, которую сейчас у меня пытаются отобрать.

- Марк, - сказала я сдаваясь, благо до деревни десять километров голой, то ещё удовольствие. Точно всех трактористов соберу. – Отдай мне мои вещи.

- Пожалуйста, - напомнил он. – А то я как раз подумываю не раздеться ли, не поплескаться ли нам голышом вместе?

- Марк, отдай вещи пожалуйста, - торопливо оттарабанила я, пока и правда раздеваться не начал.  

Этот гад снова задумался! Я все же нырнула, благо совсем не глубоко, подобрала со дна булыжник – начнёт сейчас выеживаться, прямиком в лоб отправлю. Нокаутируется, как миленький. Я то не рафинированная миллионерка, я в деревне росла, я попаду…

- А я уж было думал штаны снимать… - протянул Хабаров. – даже расстроился.

Я быстренько прикинула, как быть, если не вернёт. Плыть до деревни? Идти гордо по полям, благо фигурка ничего? Зато трактористы-шовинисты будут в восторге. Господи!

- Ты обещал, - напомнила я, ни на что особо не надеясь.

- Правильно, - сказал Хабаров. – А я человек слова. Одевайся, я даже подглядывать не буду.

Глава 6. Марк

То, что чёртова птица никуда не делась с утра, меня даже не удивило. Вчера прибегала хлопотливая баба в платке, забирала его целых два раза. А воз и ныне там. Орать начал привычно в шесть утра, мало того, ещё и долбить клювом в дверь. Я засунул голову под подушку. Птица пробралась в сад и принялась ходить вокруг дома, продолжая издавать странные звуки – помесь собачьего лая и кваканья, все это перемежалось предсмертными хрипами. Но я уже знал – ни хрена он не умирает. Проголодался просто.

А так, как окно у меня было открыто ввиду отсутствия кондиционера, вскоре мне пришлось сдаться. Топаю на кухню за едой для птицы и думаю – надо завести человека, который селезня бы кормил по утрам. Подумал и ужаснулся, ведь долбаный проглот в моей жизни только два дня… надеюсь, этот день последний. Учитывая, что жрёт он как не в себя.

Залез в холодильник, ничего будто уже нет, и не закажешь из ресторана, хотя, попробовать можно… открыл контейнер с готовой едой, которой я принебрег. Понюхал – вроде нормальная. Отравиться пернатый не должен. Хотя… нет, я все же не живодер, и мясо предпочитаю видеть готовым в тарелке, сам его добывать не желаю.

- Жри, - сказал я мучителю. – Греческий салат, отбивная. Мясо я на кусочки порезал, чтобы тебе удобнее.

Утка посмотрела на меня склонив голову. Глаза краснючие, вампир хренов. Наклонился над тарелкой, пошипел. Я уж думал, сейчас догадается, что еде два дня уже, и жрать откажется. Но нет, прокатило. Когда я выходил из дома уже одетый и побритый, селезень мирно спал в тени под рябиной, сунул голову под крыло.

Второй сюрприз был более неожиданным. У машины сдуты все четыре колеса. Хотя честно, я не удивлён. Не думал, конечно, что она до порчи имущества дойдёт, но все же, не удивился. По улице пошёл посвистывая пешком, благо, погода располагала, утро, не жарко ещё совсем, и всех коров по дороге можно обойти. Что ещё не открыто я помнил, дошёл до своего нового дома, оглядеться, как дела.

Дела шли отменно. Дом стоял на берегу озера, чуть в стороне от деревни. Места шикарные, красиво, стоило тут строиться даже без покупки колхоза. В озеро шла моя личная пристань, все ещё пахнущая смолой и деревом. Я дошёл до самого конца, свесил ноги и закурил – красота. На другом берегу ещё три дома на лям долларов каждый, не я один жемчужину углядел. Все, строиться тут больше не будут, земля вся моя…

Дома все комнаты ещё пустые, стены покрыты штукатуркой. В гостиной горы рулонов с обоями, упаковки плитки, множество коробок – вчера доставили, мне сообщали. Значит скоро уже заехать можно будет. Настроение отличное, несмотря на машину, несмотря на пернатое, я не торопясь пошёл на работу, совершив по дороге несколько звонков, благо люди уже начали просыпаться.

И сельсовет открыт, несколько машин на парковке, а на лавочке перед зданием одиноко сидит девочка. Сидит себе, ногами покачивает, по сторонам смотрит. Детей я старался избегать, благо это было несложно. Племянников у меня не было, своим потомством обзавестись не успел, у большинства знакомых дети по элитным школам или под присмотром гувернанток. А тут сидит, одна, я даже кошусь опасливо, мало ли чего отчебучит? И вообще, чего она тут одна делает? Дети существа непонятные, за ними следить нужно.

- Ты чего это, - спросил я после заминки. – Одна тут сидишь?

- Свежим воздухом дышу, - вздохнула девочка. – Бабушки в город уехали, мама взяла меня на работу, а мне скучно тут. Мама выпустила только до лавочки, потому что тут камера.

- А чего ты не в садике?

- Я уже большая! – возмутилась малышка. – Я скоро в школу пойду! А из садика меня уже отчислили. А вот Даша ещё ходит, ей шесть только…

И вздохнула печально, мне даже жалко стало, это дите, которое выгуливается на лавочке под камерой. Я сделал два шага и снова остановился, хотя что я сделаю? Целый ребенок это вам не селезень, которого можно утешить двухдневной отбивной.

- Да вы идите, - разрешила девочка. – Я не кусаюсь. Вот когда мне три годика было, я кусалась, со мной даже не дружил никто. А потом перестала кусаться, и стали дружить…

И вздохнула уже третий раз, да так горько, что даже белобрысая косичка с голубым бантом на самом кончике покачнулась. Я и пошёл, оглянулся потом, все так же сидит, ногами болтает, смотрит куда-то вдаль с тоской во взоре. Я поздоровался со всеми втреченными, пошёл наверх, на второй этаж. В кабинет Любки, она уже была на месте.

- Здравствуйте, - чинно поздоровалась она. – Марк Дмитриевич.

- И вам не хворать, Любовь Яковлевна! – расцвел я улыбке я. – У меня для вас занятное видео есть, вы ознакомьтесь, только сейчас, пожалуйста, а то у меня ещё колхоз недосмотренный. Дел непочатый край.

Любка взяла флешку. Посмотрела на неё с сомнением, потом на меня. Но послушно всунула в разъём, защелкала мышью. Я обошёл стол, встал позади Любы, тоже с удовольствием посмотрю ещё раз, хоть и любовался ещё. Да тут ещё и вид такой на тонкую девичью шею, с крошечными рыжими завитками под косой…

Видеорегистратор у меня отменный, поэтому все видно отлично, несмотря на то, что темно. Съемка панорамная, ведётся во все стороны. Любка сдавленно охнула, я улыбнулся. Глаза у неё кстати на видео страшные, белые совсем, и на свету блещут… Люба героически сражается с колесом, затем с селезнем, причём по амплитуде совершаемых ею акробатических трюков становится понятно – она явно выпила для храбрости.

- А вот это моя любимая часть, - сказал я. – Глянь, каким голодным взглядом ты смотришь на мою задницу! Как не покусала только? Вот знал бы, что ты придёшь, я бы трусы с сердечками надел, у меня есть…

Любка вырубила комп самым кощунственным образом – выдернула из розетки. Стиснула кулаки. И не покраснела, нет, скорее побледнела, да так, что стала просто снежно-белой.

Глава 7. Люба

- Может, хватит? – спросила Таська выпуская дым.

Мы стояли за сценой, в каморке, которая являлась гримерочной вроде как, но чаще тут просто выпивали. Таська курила, я одним глазком поглядывала на танцпол.

- Не-а, - меланхолично отозвалась я.

- Третий белый танец подряд… Ну, смотри сама.

- Не все бабы потанцевали. Видишь – очередь.

Очередь и правда организовалась после пары стихийных драк – все хотели Хабарова. Хотели в прямом смысле, но надеялись хоть на танец. Теперь Хабаров танцевал с Клавдией Никитишной, главной дояркой. Ну, как танцевал – скорее, она его танцевала. Бабы рассудили, что каждой должно достаться по полтанца, но Клава танцевала уже почти целую песню руки вверх, а никто не протестовал. Главную доярку, весом в сто килограмм и ростом метр восемьдесят, женщину недюжинной силы побаивались и молчали. В очереди периодически возникали склоки, номерков то не предусмотрели, но там правила баба Валя, а она просто ветеран битв в очередях. Не забалуешь.  

Интересная вышла дискотека, Хабаров слился в объятьях с Клавой, остальные в очереди, мужики робко из кустов выглядывают, удивлённые ажиотажем. Сочувствуют страдальцу, наверное. Руки вверх заканчивались, Таська отбросила сигарету и пошла на сцену, объявлять танец в четвёртый раз.  

- Белый танец! – пробасила она. – Дама, следующая в очереди, приглашайте кавалера!

Следующей в очереди была Людка, продавщица единственного в деревне круглосуточного магазина. Несмотря на постоянную борьбу с алкашами, которые требовали водки после десяти вечера, женщиной она была робкой и стеснительной.

- Стоп! – крикнул Хабаров вдруг и вырвался из объятий Никитишны, которая крепко его стискивала, не обращая внимания на то, что её песня закончилась. Залез на сцену. – Дамы, я уважаю вашу потребность на реализацию в танце, но после последнего, у меня кажется сломано пару рёбер. Поэтому, чтобы никого не обидеть – все, кто хотел со мной танцевать в понедельник получат премию три, нет пять тысяч рублей! Подходить в бухгалтерию, после восьми утра! Мужики – каждый, кто станцует сегодня более трех белых танцев с означенными выше дамами получит по две тысячи!

Дамы загудели, то ли негодуя, то ли радуясь. Мужики полезли из кустов. Я пока встревожиться не успела, сейчас утеку через парк, и хрен он меня на своей мажорской игрушке догонит. Но Хабаров повернулся ко мне, нашёл взглядом сразу, безошибочно, словно знал где я, хотя стояла я в в темноте. Спрыгнул со сцены и ко мне пошёл. Убивать будет, подумала я. Бежать надо, а ноги словно к полу приросли . И чем ближе он ко мне подходит, тем мне страшнее. Вижу, какой у него бешеный взгляд. Галстук сбит, на воротнике рубашке чья-то помада. Не удивлюсь, если и правда ребра поломали.  

Вдруг тихо-тихо стало. Очередной шлягер девяностых вырубился, и тишина, словно её дышит никто, даже сверчков слыдно стало. Где-то в кустах тренькнула бутылка, видимо, не все вылезли на зов.

- Тамада! – позвал Хабаров. – То есть диджей, теперь старье заказываю я. The Righteous Broters "Unchained Melody" есть?
- Поищу, - отозвалась Таська, икнула и выронила сигарету, которую едва закурить успела. Сигарета упала и рассыпалась крошечными огоньками. – Сейчас.

И бросилась к своему рабочему месту внезапно забыв, что весит больше сотни килограмм, полетела просто с грацией примы-балерины. И тишина прервалась знакомой с детства мелодией. Я сглотнула, а Хабаров ко мне шагнул, поправляя на ходу галстук. Блядь, что делать?

- Прошу, - галантно сказал он и даже чуть склонился, приглашая на танец.

И как тут откажешь, когда все смотрят, даже моих трактористов штук пять! И все знакомые лица, все. Выставлять себя посмешищем очень не хочется. А танцевать просто страшно. Это же Хабаров, я от него бегаю, а не к нему… И я дала ему свою руку, а сердце постараюсь сберечь. И насчёт тела подумать было бы неплохо. Дура, о чем думала, когда наряжалась? Надо было сарафанчик надеть с вишенками, а не это платье тонкого шёлка и с декольте, единственное моё приличное платье…

В голове миллионы мыслей, А Хабаров уже на танцпол меня ведёт.  И руки на моей талии, а мои – на его плечах. Все, блин, как положено, только коленки трясутся. И колхозники все стали кругом, смотрят, нашли тоже мне, цирк…

Обычного медляка не вышло. Хабаров танцевать любил и умел. В его руках и я вспомнила, что когда-то и сама много и с удовольствием танцевала… И так хочется, чтобы танец не кончался. Во-первых, его руки на мне это нечто… непередаваемое. Так и думается, как оно было бы, если бы не явно лишняя одежда да и зрители. Во-вторых страшно. Страшно, что он зол и просто не показывает своей ярости, а потом… потом покажет. Мой Лёшка он и правда хорошим был, но в моменты ярости я его боялась. Он кричал, порой я думала – ударит. Ни разу не ударил, а страх никуда не делся. Отцом он был куда лучшим, чем мужем, хотя когда-то казалось – любовь.

А песня, казавшаяся чуть ли не бесконечной, идёт к финалу, уже слышны финальные аккорды мелодии из прославившегося на весь мир фильма «Привидение». У меня сердце бьётся кажется громче них, и руки Хабарова через платье жгутся. Ладонь лежит просто на грани допустимого – ещё немного и на ягодице. Иногда кажется, что вот спустится, но это, похоже, только обманные маневры, чтобы я не расслаблялась. А потом песня закончилась, и Таська ничего следом не запустила, опять тишина. Я от Хабарова отрываюсь, и удивляюсь – как ноги держат?

- Красиво то как, - сказала гренадерша Клава и всхлипнула. – Как в кино.

Ага, только в кино все по хорошему заканчивается, если фильм хороший… а у нас тут триллер с эроттческии уклоном, Хабаров держит мою руку и отпускать не собирается, а у меня духу вырвать её не хватает. Народ потихоньку оживляется, все вспоминают про премию за танцы, разделяются на парочки… Смеются, и дела им до меня нет!