Любить друзьям нельзя

1

Иван

«Письмо № 1 из 365!!!

Привет, Ваня!

Очень рассчитываю, что ты пожалеешь, и мои письма станут тебе поперёк горла, а еще надеюсь, что их количество никак не скажется на работе Почты России!!! И ты только вдумайся, сколько несчастных деревьев я загублю, выполняя твое бессмысленное (в век интернета) и беспощадное к моей фантазии желание!!!

Но раз проиграла, чего уж там, буду писать тебе так же бессмысленно и беспощадно. (Напомни мне больше никогда-никогда не спорить с тобой на желание)!!!

Итак… Начну с больного для тебя.

У меня все прекрасно. Ем, сплю, принимаю душ – когда захочу!

А если серьезно… Прости меня, пожалуйста, что не пришла тебя проводить. Я правда хотела, но у бабули подскочило давление…»

После специфического казарменного уюта и минимализма моя комната год спустя кажется очень тесной и даже несуразной.

Странно…

Я до последнего сомневался, что дембель неизбежен. Но, как оказалось, дембель – не глюк. Я дома. Только это, почему-то, совсем не радует. В том плане, что…

Да пошла она.

В висках стучит в такт басов. Восемь вечера, а я в хламину. Развезло с непривычки.

Колонка долбит так, что пол ходуном ходит. Из соседней комнаты доносится гогот – мама собрала моих друзей, чтобы отметить мой дембель. Все приготовила, стол накрыла, а сама ушла ночевать к своей сестре.

Моя мать – чудесная женщина.

Закинув голову, я кручусь в оранжевом и невероятно удобном игровом кресле, где провел большую половину своей сознательной жизни.

Кайф… Вертолеты.

Перед глазами мелькает кровать, шкаф, компьютерный стол с красной подсветкой по периметру, мониторы, системник, штативы, стойка для хромакея, софтбоксы, стеллаж со всяким геймерским декором и прочие приблуды.

В шестнадцать иметь все это – мне казалось пределом мечтаний.

В первые дни в учебке, не имея возможности взять в руки телефон и проверить уведомления, думал загнусь. Казалось, меня воздуха лишили – ломало тотально.

Теперь же вид “серебряной кнопки”[1], которую я получил почти одновременно с повесткой, вызывает лишь чувство легкой ностальгии.

— Тебе ужасно идет форма, Вань, — войдя в мою комнату, Наташа прижимается спиной к дверному полотну.

Машинально осматриваю себя.

На мне дембелька – костюм летний полевой, который ничем не отличается от обычной формы. Я от природы рукожоп, поэтому вся эта возня с шевронами и нашивками прошла мимо меня. Можно было, конечно, очень культурно и вежливо попросить позаботиться о моем внешнем виде кого-нибудь из тех, кому “домой ужасно хочется”, но я не горел желанием быть похожим на последователя секты макраме.

Зимина приближается, виляя бедрами. Отталкиваюсь. Делаю еще один оборот.

— Вань, ну ты чего такой, а? — стопорит мое кресло и руками в широкий подголовник упирается.

— Какой? — ныряю взглядом в вырез ее блузки.

— Какой-то серьезный, задумчивый, — ладони мне на плечи опускает. — Совсем не рад меня видеть, что ли?

— Да почему? Рад конечно… — откашливаюсь, буравя взглядом точку перед собой.

В ложбинке между сисек у Зиминой застряла золотая подвеска. Пальцы так и чешутся залезть в вырез и вытащить ее оттуда.

— Сейчас проверим, вдруг обманываешь…

Подвеска сама выскальзывает. Наташа начинает расстегивать пуговицы, но щенячья преданность в глазах девушки заставляет меня ее тормознуть.

— Не надо… Подожди… — головой трясу, покосившись на дверь, за которой ржут наши друзья.

— Да мы быстро… — рывком вытаскивает блузку из-за пояса. — Не парься, я закрыла дверь…

Я год не трахался и, конечно, сейчас с видом загашенного пялюсь на ее сиськи в прозрачном розовом лифчике. Между прочим, это крайние сиськи, что мне удалось зрительно зафиксировать, прежде чем я отправился топтать берцы.

— Наташ… — сипло произношу ее имя.

Она и лифчик снимает. Вся кровь стекает в пах. Зараза.

— Презик есть, все нормально, — заверяет меня, опускаясь на колени и перебрасывая на плечо темные волосы. — Давай…

Сглатываю.

— Встань, Наташ, — перехватываю ее руки на своем ремне.

Зимина напрягается.

— А что не так? Я соскучилась… Ваня… Ты забыл, как это делается? — мягко отводит мои руки и дергает пряжку.

— Зимина, ты оглохла?! — рявкаю на девушку, отъезжая назад. — Перестань, я сказал!

— Черепанов, ты погнал?! — Наташе удается удержать равновесие. Сидя на коленях с обнаженной грудью, она часто моргает. Понимаю, чтобы не расплакаться. — Почему ты так со мной разговариваешь?! Не хочешь, да и пошел ты!

2

Настя

«Письмо № 19 из 365!!!

Привет, Ваня!

Сегодня встретила твою маму, получила твой привет))) Говорит, ты свой телефон то ли потерял, то ли утопил – я так и не поняла. Очень на тебя непохоже, Черепанов. Ты же никогда с ним не расставался. Как ты там теперь, бедненький???

Наверное, тебе любопытно узнать, как протекает моя интересная и насыщенная жизнь. Ну такое, Вань…

Прямо сейчас я сижу на подоконнике и готовлюсь к зачету по истории мировой культуры… Спорим, ты не знал, что Пикассо был главным подозреваемым в краже «Моны Лизы»! И еще один бесполезный для тебя факт: сами итальянцы пишут не «Мона», а «Монна». Так у них вежливо обращаются к женщине. А слово «мона» – это устаревшее название обезьяны… »

Душа в пятки уходит, когда за дверью снова грохочет мужской смех.

Сомневаюсь, стоит ли выходить. Еще подумают, что я нарочно. Но я уже стою обутая в босоножки, поперек сарафана ремешок сумки перекинут. Крепче перехватываю последний и тянусь к замку.

Глаза разбегаются, когда дверь распахиваю и обнаруживаю за ней Ивана, Кирилла и Диму – неразлучную троицу моих бывших одноклассников. Сергей Зимин в параллельном учился, но с ним я тоже знакома.

Не знаю, на кого из парней смотреть. Они все такие… высокие, огромные. Молниеносно сталкиваюсь взглядом то с одним, то с другим. Ответное повышенное внимание и интерес физически на себе ощущаю. И снова это дурацкое необъяснимое волнение.

Мне уже много раз доводилось выступать перед публикой и не впервой ловить на себе пристальные взгляды, но сейчас первым порывом становится желание вернуться в квартиру, закрыться и проехаться спиной вниз по двери под давлением нахлынувших эмоций.

И это черт знает что!

— О, Настя-Настя, подари мне счастье, — приветственно и нараспев тянет находчивый Лисянский.

Из четверки он наименее остальных обременен интеллектом и воспитанием. Я даже не реагирую.

— Кир, а Вика уже не справляется, что ли? — толкает его в плечо Сергей. — Не смущай девушку. Привет, Настя.

Фокусируюсь на его стеклянном взгляде, разгоняя ладонью сигаретный дым.

— Всем привет. Давно… — откашливаюсь, — не виделись.

— Давно… — подтверждает Черепанов. — Привет, Настён, — лениво добавляет.

Взглядами срезаемся.

— Здравствуй, Ваня… — персонально здороваюсь, и меня отчего-то резко в жар бросает. Зрачки у него увеличены, и от того, как он смотрит – придирчиво и нахально – мне становится не по себе. — С возвращением, — вцепляюсь пальцами в ремешок.

С сигаретой в зубах Ваня, будто передразнивая, толкает большие пальцы по обеим сторонам от пряжки ремня. Очень странно видеть Ваню в форме. Еще и волосы у него коротко пострижены. Он то ли вырос, то ли в плечах раздался, а, скорее, и то и другое.

Надменная поза, насмешливый взгляд, улыбка зловещая – все в нем какое-то чужое.

— Насть, а давай к нам, — предлагает Власов, и я на него взгляд перевожу.

— Да, пошли-пошли, — доброжелательно подхватывает Кирилл.

— Там, девчонки с нами, если что, — дополняет друзей Сережа. — Че, — к Ване обращается, — скажи ей.

— Конечно, Настён, давай к нам, — каким-то очень странным тоном предлагает Ваня, будто бы иного выхода, как позвать меня, ему не оставили.

Самым последним меня приглашает, между прочим. И это после того, как я с самого утра ждала, что он зайдет поздороваться. Потом ждала, что напишет что-нибудь, типа, “привет, хехей, я вернулся”. Но так ничего и не дождалась. Зато часов с семи в квартире Черепановых долбит музыка. А прямо сейчас за плохо прикрытой дверью слышно, как смеются девушки.

И меня не должно все это беспокоить и задевать. Однако, очевидно беспокоит и явно задевает.

— Спасибо за приглашение, — всех парней взглядом обвожу, — но у меня планы на вечер.

По голой ноге скользит что-то мягкое. Резко опускаю голову.

— Кот, ты куда?! — кричит Кирилл вслед прошмыгнувшему между ног рыжему комку шерсти.

Дима с усилием топает, рассчитывая, что кот развернется и побежит в мою сторону, но тот выбирает другое направление – вверх по ступеням, и через решетчатую дверь убегает на чердак, как делал уже не раз.

Я несусь за ним и зову беглеца:

— Диадемчик, кис-кис, вернись!

Но моего свободолюбивого питомца уже и след простыл.

Пару минут кличу его, только все бестолку.

— С концами? — интересуется Ваня, когда ко мне поднимается.

Голоса смолкли.

Оглянувшись, замечаю, что остальные вернулись в квартиру. Мы одни в подъезде остались.

— Видимо, — хмурюсь, в красках представляя головомойку, которая меня ждет дома.

Диадем – любимый кот моей бабушки.

— Есть захочет – вернется.

— Тихо! — шикаю на Ваню.

3

Иван

«Письмо № 25 из 365!!!

Привет, Ваня!

У меня сегодня экзамен по специальности.

Играю Гайдна.

Извини за кривые строчки. Руки трясутся. Волнуюсь.

Препод вчера сказал, что я звук пережимаю… У меня снова мой любимый зажим. Делала упражнения, массаж, надеялась пройдет – нет!

Не знаю, как отыграю.

Еще мой концертмейстер заболела как назло, буду бегать просить кого-нибудь заменить его.

Ну все. Закругляюсь. Пожелай мне не вылететь с первого курса. До завтра…»

Ого. Руина Романовна. Живая.

После срача с Тереховой только прабабки ее для полного счастья мне и не хватало.

С чалмой на голове и в своем богемном халате Графиня являет собой пиздец какое величественное зрелище.

А ведь мне ее и правда не хватало. Соскучился я по этой манерной занудливой старухе, что так и тянет что-нибудь исполнить в первом акте.

— Здрасьте, Римма Романовна, — рапортую на кураже и четко киваю головой, типа, я весь такой из себя поручик Ржевский.

Графиня стаскивает очки на кончик аристократически задранного носа, настраивает зум, окидывая мой милитаристский скин чрезвычайно охуевшим взглядом. Лагает, подвисает, пока у нее перед глазами подгружается картинка: я бухой при полном параде стою с их кошаком в обнимку.

Улыбаюсь. Максимально заряжен на то, чтобы получить от соседки взъебку. Ведь Графиня всегда найдет, до чего докопаться.

— О, ну конечно! Откуда же еще может табаком тянуть? — взывает она хрипло. — Извольте не курить в месте общего пользования, молодой человек!

— Мы больше не будем. Чес слово.

Сам понимаю, что протупил, позвав парней в падик. Надо было на балкон выйти.

— Полагаю, срок вашей службы подошел к концу, Иван? — осведомляется тем временем госпожа.

— Так точно. — Ваше благородие.

— Досадно. Прежде по два года служили, — тонкие сухие губы изгибаются, рисуя грустный смайл.

— Я тоже очень рад вас видеть, Римма Романовна, — улыбаюсь во все зубы. Чтобы ее внучка видела, что у меня все заебись. — Вот ваш Пиз… Как его… Дезертировать ваш кот хотел. Держите, — вручаю ей кота.

Тот оглядывается на меня с видом: “Не отдавай меня, старина”. Только что я поделаю?

Угораю про себя, вспоминая тот факт, что Пиздос к Тереховым попал под видом кошечки. Впарили ли его им нарочно или просто напутали с полом – об этом история умалчивает.

Но мать и прабабушка Насти – фемки со стажем – хотели завести исключительно самку. Правда в том, что бедного кошака подвергли насилию, есть и моя вина. Это же я у него в прошлом году его несчастные яйца разглядел.

Так Диадема стала Диадемом. Или Пиздосом. Потому что Диадем – это пиздос, а не имя.

— Благодарю. — Поглаживая Пиздоса жилистыми пальцами с длинными накрашенными ногтями, Графиня к правнучке обращается: — Настя, ты не забыла, там тебя кавалер у парадного ожидает?

— Да, бабушка, — сипло цедит Терехова.

— Так поезжай-поезжай, — распоряжается Руина.

Настя шагает к лифту и жмет кнопку. Жду, что повернется, но Терехова не оглядывается.

Удерживаю Настю взглядом, пока двери не закрываются, впечатывая в свой пьяный мозг ее образ: белая футболка, зеленый сарафан, коса на правое плечо перекинута.

Руина ретируется. Соседская дверь щелкает замком.

Глаза к потолку возвожу. Чувствую, что резьбу конкретно срывает, и грудак чем-то жарким аварийно затапливает.

“Кавалер у парадного…”

В переводе с языка девятнадцатого века, на котором предпочитает изъясняться Графиня, Терехову под подъездом ждёт ее махровый олень.

Пф… Абсолютно не интересная инфа.

Вторую сигарету закуриваю на кухне, откуда открывается вид на весь двор.

Эстетика далека от питерской: слева панелька, справа панелька, если прямо смотреть, крытый каток сереет некогда белым куполом.

По идее, за годы, проведенные за компом, мое зрение должно было сесть в ноль. Но я отлично вижу с девятого все, что происходит внизу.

Гул лифта, особо отчетливо слышимый на кухне из-за соседства с шахтой, сообщает о том, что Настя доехала.

Через две затяжки она показывается из-под козырька. У серебристой шкоды стоит уже знакомый мне сивый длинноногий олень в пижонском прикиде. Утром я видел, как он ее привез, а сейчас наблюдаю, как целует Терехову в щеку и распахивает перед Настей дверь.

Интеллигентный сука.

Докуриваю за несколько длинных тяг и толкаю окурок в стоящую на подоконнике чашку с водой.

Та и нахер Терехову с её оленем.

Слухи подтвердились. Я и сам их дважды видел. Она теперь в отношениях.

4

Настя

«Письмо № 39 из 365!!!

Привет, Ваня!

Я заболела. Ангина. Летом, представляешь?! Три дня вообще было не до писем. Темпа под 40. На улице, примерно, также. Жесть.

Сегодня правда лучше.

Говорят, смех лечит, поэтому смотрю твои старые выпуски. Какой же ты был забавный с этой челкой, которая все время лезла в глаза…»

С телефоном в руке на бок поворачиваюсь.

Гуглю: какова толщина стен в панельках…

“Обычно несущие стены в панельном доме имеют толщину (без отделки) в пределах 100-220 мм (чаще всего 140-220 мм)...”

Двести миллиметров. Двадцать сантиметров.

Пальцами прикидываю расстояние, которое отделяет мою кровать от кровати Черепанова.

Наша с бабушкой спальня имеет общую стену с комнатой Вани, и прежде столь тесное соседство никакого негатива у меня не вызывало. Порой мы даже перестукивались с Ваней азбукой Морзе, чаще безуспешно, конечно, зато было весело.

Бабушка и раньше ворчала, когда Ваня летсплеил [1] ночами, и называла его комнату “избой-говорильней”. Я же только улыбалась, иногда ухо к стене прикладывала, чтобы послушать, как Черепанов четко тарабанит, озвучивая ролик.

Но сегодня у меня горят уши, щеки, даже в груди все печет от стыда, потому что прямо за стенкой Ваня… трахается с Зиминой - думаю, с ней. О чем красноречиво свидетельствуют стоны и крики “Вань-да-а-а”. А еще изголовье долбит в стену…

От этого стука я и проснулась, обнаружив бабушку бодрствующей и возмущенной.

— Закрой уши, Настя! Заложи подушкой! Не слушай! — увидев, что я больше не сплю, беспокоится пра.

— Бабушка, мне почти девятнадцать. Я знаю, что там происходит. Не волнуйся, а то давление подскочит, — в свою очередь, беспокоюсь за нее.

— Почти девятнадцать… — с придыханием повторяет, принимая горизонтальное положение. — Фатум, очевидно, уже тяготеет над нашим домом…

На то, чтобы вздыхать с такой тревогой, у бабушки есть все основания – у нее развивается синдром годовщины. Это такое явление, когда в одном и том же возрасте у членов семьи из разных поколений происходят одинаковые события.

Лично я к фатуму, синдрому предков, роковым числам, родовым проклятиям и всякого рода семейным приметам и суевериям отношусь с огромным предубеждением. Ну и что с того, что моя бабушка и мама, обе, именно в девятнадцать закрутили романы с “какими-то проходимцами”, забеременели от них и произвели на свет дочерей: бабушка Катя – маму, а мама – меня, соответственно? Замужем ни одна, ни другая никогда не были, по этой причине мы все носим фамилию прабабушки и прадедушки – мы Тереховы.

Но меня же пикантные факты из биографий моих близких ни к чему подобному не обязывают, верно?

Я не собираюсь общаться с “какими-то проходимцами” и тем более беременеть в девятнадцать! К тому же у меня есть Женя.

А еще я твердо убеждена, что человек сам выбирает свою судьбу. У меня есть планы. У меня есть цели. Я хочу закончить колледж и поступить в консерваторию. Я в оркестре знаменитом играть хочу!

Прикрыв глаза, представляю себя на сцене Большого зала Московской консерватории в составе Большого симфони…

Мои фантазии прерывает смех за стеной.

— Теперь им весело! Да это же форменное издевательство! Форменное! — восклицает бабушка, когда стук учащается. — Столько лет через стенку его ночь напролет слушали – куда ни шло! Но оргии! А я всегда говорила, что мы еще пожалеем о соседстве с этой маргинальной семейкой! Сколько раз я Лену прежде в парадном с юношами имела неудовольствие наблюдать в объятиях тесных! И что?! Раз постояли, два постояли, а потом… — она сконфуженно умолкает и продолжает, будто бы оправдывается: — Вот и Катя моя также, и Танечка… Ну, значит, тебе родиться нужно было, Настя.

И мне, почему-то, невыносимо грустно становится от ее слов.

— Ты так говоришь, словно люди встречаются только для того, чтобы кто-то появился на свет. А если это была любовь, бабушка? Или ее не бывает?

У меня сердце даже замирает – это наш самый откровенный за все годы разговор.

— Любовь? Разумеется, бывает, деточка. Но любовь правомочна лишь тогда, когда ведет к благородным целям.

— Каким еще целям? — я оживляюсь.

— К браку, семье. А еще мужчина должен быть достойным своей избранницы, Настя.

— Ты поэтому после прадедушки больше ни за кого не вышла? Все были недостойны?

— Я даже в сторону других не смотрела. Виктор такую планку задал. Интеллигентный, благородный, статный, красивый! — очень харизматично вибрирует ее голос. — А как он за мной ухаживал! Какие мне письма писал! Стихи читал!

— А почему вы в Питере не остались жить?

— В Петербурге… — поправляет меня сухо. — Виктора же архитектором в Магнитку после института направили. А потом мы обжились, Катя родилась, в школу пошла. Да я была готова ехать за ним хоть на край света. Что мне была та всесоюзная стройка? А потом, когда Виктора не стало, я не решилась уехать… Тут у меня и квартира своя, и работа любимая, и ученики… Ну вот опять! — комментирует заметное оживление по ту сторону двадцатисантиметрового бетонного перекрытия. Зимина протяжно стонет. — Вот что это за любовь? Блуд, распутство! — негодует бабушка. — Хоть бы нас постеснялся… Что он о себе думает?! Что позволяет?! Устроили вертеп! Этот… этот возмутительный… вопиющий… акт неуважения! Однако, у этой беспутницы хорошие данные… Ты слышишь? — Слышу. Си бемоль. — Я прошу тебя, Настя, я тебя заклинаю, исключи ты с ним всяческие контакты!

5

Иван

«Письмо № 47 из 365!!!

Привет, Ваня!

Я уже на чемоданах.

Рыжуля в кофре.

Если честно, то я немного волнуюсь. Нет, я в ужасе! Меня с однокурсницей поставили вожатыми на самый старший возраст, там детишкам по семнадцать лет… Мои успокаивают, что педагогика у меня в крови, ой, не знаю...»

— Настён, пожалуйста… — как дебил хлопаю глазами и нажевываю жвачку, чтобы скрыть нарастающее волнение. — Давай мириться?

Проигнорировав наличие букета, который тяну к ней, Настя жмется к дверной коробке.

— Мне запретили с тобой общаться, — несмотря на строгий вид произносит с изрядной долей иронии.

Не удивлен. Голову набок склоняю. Выдаю свою коронную лыбу:

— И что на этот раз?

— Видишь ли, — Терехова взглядом пространство обводит, — в панельках очень хорошая слышимость.

— Да, я слышал, как ты занималась утром.

От ее заунывного талантливого пиликанья, по которому жутко скучал, и проснулся. Вернее, подорвался. Приснилось, что меня живьем хоронят в гробу из бедрока [1].

— А мы вчера слушали, как занимался ты… ночью… — Настя многозначительно умолкает.

В мозгах неоновыми вспышками проносятся стоп-кадры минувшей ночи.

Ебаный в рот.

— Нет… Нет-нет… — башкой трясу, осознавая весь кринж ситуации.

Терехова то ли фыркает, то ли хмыкает – дает понять, в общем, что в шоке от меня. Еще и заявляет:

— Она кричала обратное.

— Я… Это… Я… — Пиздец, пиздец. — Же-е-есть… — Лучше бы меня живьем закопали.

— Бабушка обратила внимание, что у твоей… гостьи неплохие вокальные данные.

И этим мордой меня в ссанье, как Пиздоса своего, тыкает, мол, на, получай, теперь вовек не отмоешься.

— Блин… — Я зажмуриваюсь и мысленно ору на себя: “Тупая, ты, блядина!” Вслух, конечно, себе подобного при Насте не позволяю. — Я не… специально. Я не нарочно. Мне та-а-а-ак стыдно!

— Могу попросить тебя отодвинуть кровать от стены, пожалуйста? — Контрольный. В голову.

Опустив букет, я шагаю к стене и долблюсь в нее лбом. Без понятия, как теперь разгребать последствия моего ночного похуизма.

Ебливый дятел… Тук-тук… Ебандей… Тук… Ебнутый ебанатик…

— Хватит, Ваня!

Настин окрик не столько строгий, сколько снисходительный – таким тоном мелких надоедливых подпёздышей родители на место ставят.

Она не воспринимает меня всерьёз, но это полпиздеца.

Полноценный пиздец же заключается в том, что девушка, по которой я сох весь последний год, в которую я втрескался, втюрился, врезался – въебался по уши, слышала ночью, как я трахал другую.

— Ты сильно злишься? — Тотальная безнадега в моем голосе, во взгляде, в опущенных плечах.

— Смотря на что, — аккуратно отвечает Настя, глядя на меня с не меньшей осторожностью.

— Целый чарт косяков уже, да? — Обхватив себя руками, Настя демонстративно ногти свои рассматривает. Киваю, понимая, что испортил все, что только было можно и нельзя – капитально проебался. — И что на первом месте?

— Да забей, — толкает равнодушно.

У меня морда горит. Беспомощно блуждаю взглядом по ее лицу такому, блядь, невыносимо прекрасному. Торкает от всего: как она губы друг о друга потирает, как ресницы свои длиннющие опускает, как… От всего, чего я раньше не замечал, а понял только на расстоянии, когда пачками стали приходить от Насти письма…

— Тупые письма, — вспоминаю, что ее вчера так задело. Терехова напрягается, и я руками всплескиваю:— Да это я тупой! Я! Если бы не твой контент, Настён, я бы сдох там от тоски… — По тебе.

— А я решила, что они тебе надоели, — печально улыбается девушка.

Прикиньте, Настя – девушка! А раньше я и этого не замечал!

— Не гони… Ты для меня самый-самый светлый человечек, — сообщаю максимально серьезно.

— Правда? — Настя словно не верит мне. — Только я не слышала от тебя ничего последние четыре месяца. Даже мама твоя ничего не передавала. Да я и не видела ее почти, вот только на той неделе встретила, и она сказала, что ты скоро возвращаешься! А я волновалась! Не знала, что и думать! А потом ты приезжаешь, — головой качает с крайне разочарованным видом, — и я случайно встречаю тебя вместе со всеми вот здесь, как будто так и надо… В чем я провинилась перед тобой, Вань?

— Настён… Да ты ни в чем… — выдыхаю с досадой, растягивая на своей роже выражение полного раскаяния: — Это я долбоеб. Просто сказочный.

— Не выражайся! — морщится Настя.

— Как не назови, мое долбоебство это не отменит. — Если бы мог, я бы сейчас разрыдался, мать вашу, – настолько мне херово. — И я не знаю, что еще сказать.

— Потрудись. Потому что взрослые люди так себя не ведут. Тем более на ровном месте.

6

Настя

«Письмо № 53 из 365!!!

Привет, Ваня!

Сегодня мы с тобой разговаривали, но я все равно хочу сказать тебе спасибо за букет и

за пополнение в моем мягком зоопарке – Тедди чудесный! Правда без тебя день рождения какой-то не такой. Я проснулась и ждала, что ты снова начнешь поздравлять меня азбукой Морзе, и я снова ничего не пойму, а потом вспомнила, что ты далеко. Скорее бы ты отслужил. Я скучаю, Ваня…»

В ожидании, пока приготовят наш заказ, мы с Ваней занимаем полукруглый диванчик.

Диван такой низкий и мягкий, что я проваливаюсь. Бедра в коротких черных обтягивающих шортах скрипят по обивке, и Ваня не оставляет без внимания мои попытки устроиться с комфортом. Покосившись, окидывает ноги таким чрезвычайно долгим взглядом, что я вынуждена провести ладонью перед его лицом.

— Ты зависаешь, Черепанов, — с каким-то смутным ощущением внутри оттягиваю вниз ткань шорт.

— Я… Я задумался, — встряхивает он головой и сразу в лице меняется. — Итак… рассказывай, студентка, как учеба? — сцепив пальцы в замок, опускает их на живот и на спинку облокачивается с самым беспечным видом.

Сидя вполоборота, я тихонько выдыхаю.

Показалось.

И тут же мысленно костерю себя за то, что едва не заподозрила своего лучшего друга в том, что он на меня пялится.

— Хорошо, — киваю, растягивая гласные. — Готовлю большую программу.

— С оркестром?

— И в ансамбле. Ну и сольно. Скоро сессия, конкурс. А еще у нас отчетный концерт оркестра скоро.

— Куда прийти тебя послушать? — задвигает Ваня с большой охотой.

— Ты? — ушам своим не верю. — Да тебя же сроду было не вытащить на концерт!

— Я расту над собой так-то, — с наигранной обидой задвигает он. — Классика – это тема.

— Да неужели?

— Ты в меня не веришь? — спрашивает с очень необычной интонацией.

И снова рассматривает меня с особой тщательностью: от лица вниз взглядом ведет.

Наше общение сегодня на лестничной клетке и вот сейчас так похоже на флирт, но озвучить подозрения не решаюсь. Ведь, если поделюсь с Ваней своими странными мыслями и скажу, что он меня смущает, нам обоим станет неловко. И ведь когда кому-то что-то кажется, другой не обязан от этого страдать. И, вообще, о таком непринято говорить друзьям… наверное.

— Да почему? — отзываюсь неестественным голосом. — Возьму тебе билет, — обещаю с неуверенной улыбкой.

— В первый ряд, пожалуйста, — Ваня отражает ее своей кривоватой усмешкой.

— В первом ряду сидит администрация и другие уважаемые люди, так что, вряд ли, — спешу разочаровать Ваню, и меняю тему: — Ну а у тебя какие планы? Чем займешься теперь?

— Честно? — он пожимает плечами и ладонью по коротким волосам от затылка вперед проводит. — Без понятия. Канал практически мертвый. Актива ноль. Идей ноль. Алгоритмы помахали ручкой… Правда, не знаю. Попробую сделать нарезки старых видосов, закажу рекламу. Буду пытаться реанимировать.

И это совсем не то, что я слышала от Черепанова в прошлом году, когда он буквально горел идеями.

— А ты этого хочешь? Продолжать снимать? — пытаюсь понять, что у него на душе и в мыслях.

Потому что новый Ваня для меня теперь – загадка.

— Насть, я же больше ничего не умею, — отвечает с изрядной долей пессимизма.

— Ты в армии отслужил, уверена, ты там многому научился, — порываюсь хоть как-то его поддержать.

Наверное, это непросто – вот так приехать спустя год и сразу вернуться к привычной жизни.

Но мои слова вызывают у Черепанова тяжкий стон и нервный смех.

— Ну это, да… Я там столькому научился.

— Универ? На заочку? — подкидываю возможные варианты.

— Только не учеба! — отмахивается от моих слов, как от чего-то кощунственного и неприемлемого. — Проехали про меня, — пресекает попытку обсудить его дальнейшие планы. И добавляет, глядя мне прямо в глаза: — А чем это ты сегодня вечером так занята?

Оторопело замираю, выслушав его вопрос.

— Встречаюсь кое с кем, — отвожу взгляд, чувствуя некий подтекст.

Который Ваня озвучивает в самой очевидной форме:

— С парнем?

— Да.

— Прям с парнем-парнем? — уточняет зачем-то.

Я киваю.

— Вообще-то, ему двадцать шесть, — добавляю тихо, уже предвосхищая его реакцию.

— Сколько? — восклицает ошарашенно.

Снова киваю с улыбкой.

— Скоро будет двадцать семь.

Нахмурившись, Ваня кулак ко рту прикладывает, обводит широким взглядом пространство фудмолла, пока снова на мне не фокусируется, заметно обескураженный:

— И кто этот ушлый старикан? — хрипло спрашивает. Собираясь возмутиться, я рот приоткрываю, но Ваня спешит оправдать свой грубый интерес: — Ну должен же я знать, что ты в надежных руках.

7

Иван

«Привет, Ваня!

Я решила больше не нумеровать свою корреспонденцию.

Вот даже интересно, заметишь ли ты, если я пропущу парочку писем. Если что, я всегда могу отмазаться тем, что некоторые из них потерялись по дороге. Да-да, и ты никак не сможешь это проверить.

А, вообще, знаешь, Вань, мог бы тоже мне написать. Да, я помню, что ты не фанат эпистолярного жанра, но мне было бы приятно. Если что, не заставляю.

В конверте фотка. Это я в лагере. Как же там было классно! И за это еще платят! На следующий год обязательно поеду работать…»

— Всем привет, ребяточки, на связи снова Иван Че… Добро пожаловать на мое новое видео… Уже предполагаю ваши вопросы, типа, Че, где ты пропадал, где твои волосы и все такое. Скажу сразу, нет, я не сидел в тюрьме… Я законопослушный гражданин, поэтому не надо про меня думать ничего плохого… Ох, ты ж блядь… Сука! — ору в микрофон, когда разворачиваю камеру и вижу надвигающегося на меня моба. — Откуда ты вылез, черт страшный?..

Останавливаю запись. Откидываюсь на спинку кресла.

Скажем прямо, красивая и поставленная речь – это не про меня.

Как гуру обсценной лексики, авторитетно заявляю – материться на видео не комильфо. Так что Настин нравоучительный тезис про неуважение к языку и блаблабла в данном случае плюсую люто. Все-таки меня младшие школьники смотрят.

Видео за мат, вряд ли, заблочат, монетизацию тоже не отключат, но это вовсе не значит, что какой-нибудь хейтер лишит себя удовольствия кинуть страйк на мой канал, который сейчас итак в полной попе.

Выдохнув, сажусь ровнее и начинаю заново.

— Всем привет, ребяточки, на связи снова Иван Че… Добро пожаловать на мое новое видео… Я уже сделал себе деревянные инструмент, и… бл… — осекаюсь, чтобы не матюкнуться, — и-и-и-и-ин, пошёл дождь! Не люблю дождь. Особенно бегать под дождём в противогазе. Шутка. Я такого никогда не делал… А, может, и делал. Вообще, это военная тайна, если что. Ладно. Погнали искать шахту… Э… Тихо-тихо… Ссс… — и снова я едва не опростоволосиваюсь. — Сверкает! Вы видели молнию?! Вот сейчас было реально страшно. Чувствуете, паленым пахнет? Жесть… Так… Нам нужен свет. — Достаю из инвентаря факел. — Отлично! Итак, ребяточки, чтобы перейти к нашей сегодняшней очень ответственной миссии, о которой я расскажу чуть позже, нам надо немноженько развиться… Блядь… Что за еще немноженько?!

Стопорю запись.

Активно работая мышцами лица, тренирую артикуляцию: Немножечко… Немножечко.

Да на хер это “немножечко”.

На хер всё.

Хотите знать, каким же, мать вашу, образом я докатился до того, что в свои девятнадцать с половиной сижу в четырех углах, пялюсь в монитор и переживаю из-за того, что не могу правильно произнести пару слов?

Все началось с того, что однажды один из моих роликов стал вирусным. За несколько дней видео набрало более миллиона просмотров, и мне, восьмикласснику, тогда казалось, что я выиграл в лотерею. Но не тут-то было. Мое следующее видео набрало едва ли под сотку лайков, и я понял, что надеяться на чудо больше не стоит.

Усидчивость, труд, дисциплина, харизма, умение удивлять и, безусловно, качество видео, что требовало наличие определенного оборудования и ПО – вот, что помогло выделить мой канал среди тысяч однотипных.

С железом на начальном этапе очень помог отец, потом, по мере роста дохода, я стал сам обеспечивать себя более навороченными штуками. И теперь, когда, казалось, есть все необходимое, включая гигантский опыт, я ничего не могу.

Какой к черту контент-план, я даже видео нормально записать не в состоянии! Полный цифровой детокс длиною в двенадцать месяцев превратил меня в цифрового импотента.

А ведь прошлой весной у меня был четкий план, надежный как швейцарские часы, обсидиан и АК-47 вместе взятые: я иду служить, потому как бегать от военкомата не собирался, а через год возвращаюсь, пилю контент, получаю “золотую кнопку”, зарабатываю, зарабатываю, зарабатываю, беру маму, и мы едем жить на Бали.

А что в итоге?

Я тупо все профакал.

Мое любимое дело больше не приносит мне ни прежнего удовольствия, ни стабильного дохода.

Моя любимая девушка встречается со взрослым мужиком.

Я наблюдал, как этот, сука, Дирижер снова целовал мою Настю на парковке “Притяжения”.

А вчера утром, когда он привез ее домой, очевидно, после ночи, которую она у него провела?

Да как так-то? Сколько они знакомы? И уже трахаются?

Да я Терехову с яслей знаю, и даже пальцем никогда, даже мысленно до недавнего времени, а этот обладатель длинной палочки сует ее, сука, в мою любимую!

Вот, что я вам скажу, ребяточки...

Френдзона – это отстой. Вернее, застой, гиблое место, гнилое болото, предательская трясина, из которой мне точно не выбраться. Я даже не запасной аэродром. Терехова вообще меня как мужчину не воспринимает. Я для нее словно евнух, такой же кастрат, как и Пиздос, отвечаю.

Надо было подписывать контракт. Зачем я вернулся, ведь мама же ясно тогда сказала, что Настя теперь в отношениях? Зачем Гуся этого гребаного ей вез?

8

Настя

«Привет, Ваня!

Встретила твою маму. Она сказала, что тринадцатого едет к тебе на присягу. Звала меня тоже. Я правда очень хочу поехать, но я тебе уже писала, что бабушка лежит в больнице. У нее появился панический страх умереть не дома и среди чужих людей. Вот ходим к ней с мамой по очереди. В общем, тревожно ее оставлять.

Мама очень переживает, еще у нее на работе какие-то неприятности.

Вечером она играла Этюд до-минор Метнера, а это знак, что к ней лучше не соваться.

Я не помню, рассказывала тебе или нет, как мы в семье выражаем негативные эмоции?

Короче, если я психую, то играю трехоктавную гамму до-мажор до тех пор, пока всех не достану.

У мамы коронный – Метнер. Ну а у бабушки, когда она рвет и мечет, это, само собой, “Сарказмы” Прокофьева. И сейчас я бы с удовольствием его послушала. Без бабушки дома непривычно спокойно и тихо…»

— Садись в машину, — глухо толкает Женя после необычайно требовательного и страстного поцелуя, которым ошеломил меня.

И тому есть причины. Не в правилах Давыдова проявлять свои чувства на людях. Поцелуй в щеку – это максимум, что Женя себе позволяет в общественном месте. Но этот поцелуй был другим – очень крепким, долгим, настойчивым, интимным, влажным; а задело меня то, что он был до смешного демонстративным, потому что все происходило на глазах моего лучшего друга.

В растущем негодовании обращаю на Женю возмущенный взгляд.

В голове, которая, обычно, плывет от восторга после наших поцелуев, сейчас горячим маячком пульсирует и мечется мятежная мысль: Какого чёрта ты, блин, себе позволяешь?!

— Настя? — склонив голову набок, Женя часто-часто моргает и на распахнутую дверь мне указывает.

Закатываю глаза.

Юркнув в салон, обхватываю себя руками.

Аккуратно прикрыв за мной дверь, Женя без спешки и с присущей ему солидностью обходит машину спереди. И все это время я преследую глазами его светловолосую голову через лобовое, но когда он в салоне оказывается, сразу же к окну отворачиваюсь.

Замечаю стоящего на пешеходном переходе Ваню, и так тоскливо на душе становится. Словно почувствовав, что смотрю на него, Ваня оглядывается.

После сообщений Жени всё настроение и желание гулять с ним сразу упало ниже плинтуса. Я ответила Давыдову, что нагулялась, а Ване сказала, что у меня дела появились. К выходу брели медленно и долго, оба молчали. И даже попрощаться не успели, как Женя позвонил и сообщил, что видит меня с парковки.

Ваня заметил, куда я смотрю, и поинтересовался, тот ли это самый Женя-дирижер. Сказала, как есть. И, клянусь, в тот момент Ваня выглядел крайне разочарованным. Мы разошлись, но двигались параллельно друг другу: Ваня на остановку направился, а я – на парковку, где Женя сразу же потянул меня за руку, обхватил за шею и поприветствовал своим непривычно властным поцелуем.

От него теперь у меня горят губы, а грудь ходит ходуном от невысказанных эмоций.

— Ну и долго будем так гневно дышать, Настенька? — снисходительно осведомляется Женя.

— Тебе не нравится?! Так покажи, как правильно нужно дышать! — огрызаюсь молниеносно.

Усмехнувшись вслух, он выдерживает паузу, после чего спрашивает очень вкрадчиво:

— Ты ничего мне объяснить не хочешь?

— Что именно тебя интересует?

— Твой друг. — Женя в направление остановки кивает. — Откуда он взялся?

Понимаю, что, по-хорошему, надо бы с Женей объясниться, но у меня все внутри восстает при мысли о том, что я вынуждена это делать.

Мне не за что оправдываться! И появление Давыдова здесь, как и попытка продемонстрировать свои собственнические замашки, совершенно неуместны!

— Он не взялся. Он всегда был!

— М-м-м… — тянет Женя мрачным тоном. — Таинственный друг? — с сарказмом добавляет.

— Да не таинственный он, Жень! — возражаю нетерпеливо. — Это Ваня Черепанов. Мой сосед. Мы учились вместе. Знакомы с детства. Сто лет в обед!

— Тогда почему ты раньше мне о нём не говорила?

— А должна была, что ли? — снова огрызаюсь.

— Я просто не понимаю, что это за подпольная такая у вас дружба, — Женя явно очень огорчен.

И чем? Тем, что у меня есть друг? Ну не бред ли?

— Да никакая не подпольная! — стону с нескрываемым раздражением. — Просто Ваня служил в армии. Вчера вернулся! Мы погуляли, пообщались. Это преступление?!

Ну вот. Я все-таки это делаю – оправдываюсь!

Женя вдумчиво выслушивает мои несдержанные объяснения. Руль медленно поглаживает своими длинными музыкальными пальцами. На его острых скулах перекатываются желваки, и он говорит:

— Настенька, я тебе скажу, как есть. Мне это не нравится. Я не маленький мальчик и ни в какую такую дружбу между мужчиной и женщиной не верю.

— А я тебя не заставляю ни во что верить.

9

Настя

«Привет, рядовой Черепанов!

Поздравляю тебя с очень важным событием – днем принятием присяги. Желаю легкой службы, надежных друзей, и чтобы дома у тебя все было хорошо. Тетя Лена скинула мне видео с плаца. Я тебя даже не узнала, Ваня!

Ты так изменился! Такой серьезный и сосредоточенный!

А где твои волосы?! Я плачу!

Но есть и плюсы. Тебе осталось служить на два месяца меньше.

Если не считать работу в лагере, мое лето без тебя – отстой.

Подруги с колледжа, Вика и Азалька – я тебе про них писала, – иногородние, на все лето уехали домой. Мила с парнем в отпуск укатила. И ты так далеко… »

— … просто соседский мальчик, мы так давно его знаем, ну дружат они.

Услышав обрывок фразы, произнесенной мамой, в пороге замираю и прислушиваюсь.

— Иди взгляни на этого мальчика, Татьяна! Плечи, осанка, роковой взгляд, искушенная улыбка. Этот повеса чертовски хорош в военной форме! Он вскружит ей голову! Вот попомнишь мои слова! Вот увидишь! — с жаром убеждает маму бабушка.

Дверь входную тихонько прикрываю и опускаю кофр на пол.

— Бабушка, ну конечно, Ваня отслужил, возмужал. Настя тоже уже совсем взрослая девушка. Но я верю, бабушка, я искренне верю, что мужчина способен испытывать чистые и бескорыстные чувства к женщине, которая ему не мать, не дочь и не жена! — заканчивает мама очень высокими нотами на одном дыхании.

— Святая простота! Наивна, как Татьяна Ларина! — разочарованным тоном отражает пра. — Вот станешь бабушкой в тридцать девять, тогда изменишь свое мнение, Таня! Этот соседский мальчик – Онегин и Печорин вместе взятые! Ты бы слышала, что он там за стенкой творил! Я, право, думала, сгорю со стыда! А Настя! Она… Она так спокойно себя вела, еще и про любовь заговорила… Ох, Таня… Не убережем мы ее, не убережем!

И это уже совсем никуда не годится!

За кого она меня держит?!

И при чем тут Ваня?! Между нами ничего нет и быть не может. Он с Зиминой позавчера переспал! Он дарит ей игрушки! Тоже мне Онегин-Печорин!

Но если говорить о классике.

Онегин – не, не, не. Нарцисс и токсик.

Но вот Печорин мне нравится… Такой бэд бой.

— Настя у нас не такая, — защищает мою честь мама.

— Ты тоже у нас была не такая… — замечает, в свою очередь, пра. Виснет напряженная тишина. Могу представить, как маму задели слова бабушки. — Прошу прощения, Танечка, — спохватывается та. — Я не то хотела… Ну ты же понимаешь, как я переживаю! Давыдовы – очень уважаемые люди. Евгений – отличная партия! Блестящий молодой человек! Но этот вьюнош со взором горящим, — бабушка снова горестно вздыхает, словно мое грехопадение – дело уже решенное. — Как он на нее смотрел, Таня! Как он на нее смотрел! Еще и на коленях стоял! Я знаю, чем грозят подобные взгляды, Таня… Знаю! — ее все глубже засасывает в трясину паранойи, связанной с моим приближающимся девятнадцатилетием.

Активно жестикулирую:

Рука-лицо.

Рука-лицо.

Рука-лицо.

Изи!

— Это я! — открываю дверь и хлопаю ею как можно громче, оповещая домочадцев о своем приходе. — Кто есть дома?!

Скинув балетки, опускаю рюкзак на полку. Кофр пока в прихожей оставляю, на кухню прохожу.

Мама с бабушкой сидят за круглым столом и с самым невозмутимым и естественным видом пьют чай из ленинградского сервиза “Золотой виноград”, блюдце от которого я разбила сегодня утром.

И сейчас после всего, что услышала, я не прочь грохнуть еще пару приборов.

Конечно, я этого не сделаю. Но помечтать-то можно?

— Как день прошел? — держа чашку обеими руками, осведомляется мама.

В своем голубом махровом халате и с полотенцем на голове она щурит уставшие глаза.

В изнеможении плечом к косяку прислоняюсь.

— О чем ты спрашиваешь? Сегодня же понедельник. Выжил и ладно, — тяжело вздыхаю.

— Ты поздно, Настя, — замечает бабушка.

— Репетиция.

— Голодная? — спрашивает мама.

— Сначала в душ. — Стону обессиленно и вспоминаю: — Как конкурс, мам?

Моя мама в детской школе искусств преподает по классу фортепиано и часто ездит со своим учениками на разные конкурсы.

Вчера она поздно вернулась. А утром я раньше нее в колледж уехала, и, получается, мы целые сутки не виделись.

— Слава и Лиза – лауреаты первой степени, остальные – дипломанты, — сообщает с довольным видом. — Надо мне не забыть отсканировать завтра грамоты. Сегодня забегалась.

— Поздравляю, мам.

— Очень красивый букет, — она обращает мое внимание на цветы в хрустальной вазе, те, что Ваня вчера принес.

— Да, ничего, — киваю в равнодушным видом. — Но я другому отдана и буду век ему верна, — красноречиво смотрю на бабушку.

10

Иван

«Привет, Ваня!

Сегодня первый день учебы. Вот и начался второй курс.

У нас добавился новый предмет.

Гармония.

Там мы будем разбирать всякие доминанты, субдоминанты, решать задачи. Не самая легкая тема и препод жутко строгая.

А ещё я решила поучаствовать в прослушивании в студенческий оркестр. В том году сразу четверо виолончелистов выпустились. Вдруг у меня получится.

Пробы через две недели.

Не знаю, что исполнить. Не хочу классику. Ее все будут играть, а я думаю, что надо как-то выделиться… »

— Ну давай, Вань, с приездом! — отец поднимает свою стопку. — За успешное окончание службы! Горжусь тобой, сын.

— Спасибо, пап.

Чокаемся, опрокидываем. Морщусь, головой трясу – до яиц меня от первой стопки пробирает.

Честно говоря, я водку не очень, но это второй раз в жизни, когда мы выпиваем с отцом. Первый был после выпускного. Тогда мы употребляли цивильный шампунь, с которого меня унесло, как и, в принципе, уносит с любого алкоголя.

Вообще, можно по пальцам пересчитать, сколько раз за свою жизнь я накидывался.

Днюхи пацанов.

Выпускной.

Отвальная, когда меня в армию провожали.

Ну и дембель.

Я практически трезвенник и едва ли не девственник.

Бухаю и трахаюсь редко, но одно без другого также исключительно редко обходится. Не люблю я это дело. То есть, ебаться-то, конечно, люблю, а вот жрать водяру – не мое. Отходняк – минус день из жизни, а, в моем случае, время – деньги. Раньше я ролики ежедневно снимал, не то, что теперь…

На этой унылой ноте отец предлагает еще врезать.

— Закусывайте, мужчины! — Юля ставит перед нами блюдо с целой горой аппетитных котлет.

— Вон, слыхал? — активно пережевывая редиску, отец толкает меня локтем в бок. — Юля тебя мужчиной стала называть.

— Конечно, мужчина! Вон какой стал! Выше тебя теперь! — улыбаясь, Юля другую закуску ближе к нам двигает и по плечу меня хлопает: — Ну ешьте-ешьте! Твои любимые, Вань, — обращает мое внимание на котлеты по-киевски.

Юля, жена моего отца, повар по профессии, и хавчик у них дома всегда знатный.

На моей маме отец женат никогда не был. Они мутили недолго, буквально месяц, когда в инсте учились, и вскоре разбежались, а потом мама узнала, что беременна. На тот момент папа уже с Юлей начал встречаться. Во все подробности тех событий меня, пацана, естественно никто не посвящал, но я благодарен моим родителям и Юле за то, что ни разу не почувствовал себя лишним и ненужным.

Родители смогли наладить общение. Мама решила рожать. Отец от ответственности не бегал. Таким образом, меня воспитывали оба родителя и вместо одной у меня было две семьи, где я ощущал себя одинаково правильно.

А Юля… Юля – она классная и очень мудрая. Думаю, далеко бы не каждая женщина смогла сохранить отношения с типом, от которого вот-вот должна родить другая. В детстве я, конечно же, этого всего не понимал. Да я еще год назад ни о чем таком не думал.

Но в армии, сменив окружение, обстановку, выйдя из зоны комфорта и пределов будничной реальности и не имея возможности часами втыкать в монитор, я стал о многом размышлять.

Отвечаю, армия – это самый действенный мужской ретрит. Я достиг такого, мать его, просветления, что теперь понятия не имею, что мне со всем этим делать.

— Проснулась! — восклицает Юля, когда из динамика радионяни начинает доноситься звук, похожий на недовольное кряхтение.

Скинув фартук, она на второй этаж убегает.

Мы с папой переглядываемся.

— Сейчас с сестренкой познакомишься.

Поднимаю взгляд к потолку, прислушиваюсь. В одной из спален плачет новый член нашей семьи – Черепанова Ксения Михайловна.

У отца с Юлей много лет не получалось родить ребенка, и вот спустя девятнадцать лет брака у них наконец-то случилось долгожданное пополнение.

— Ну что с доходом у тебя? Получается? — осведомляется отец, снова разливая водку.

— Да еще непонятно. Что-то как-то… — отвечаю уклончиво.

В груди увеличивающейся пробоиной фигачит чувство растерянности.

В шестнадцать я считал себя супер крутым челом, способным на многое. Ежемесячный доход, часто переваливающий за полтос, убеждал меня в этой мысли. У меня и сейчас на счету что-то около сотаря. Но я бы отдал их, не задумываясь, если бы это помогло мне вернуть прежнее ощущение уверенности в себе.

— Я тебе вот, что сказать хочу, Вань, — подбирая слова, начинает отец. — Раньше я не вмешивался в твои дела. Чем мог, помогал. Но для взрослого мужика, каким ты теперь являешься… — он берет паузу, награждая меня крайне осторожным взглядом. — Ну не серьезно это, Иван, снимать эти ролики… И время теперь такое, вот прикроют этот твой Ютуб, и что, и чего? — разводит руками. — Я знаю, ты не хочешь продолжать обучение. Я сам учиться не любил. В школе кое-как. В институте вечно пары прогуливал, пару раз на отчисление попадал… Но, как ни крути, профессия у человека быть должна. Вот где бы я был, если бы не диплом? В жопе какой-нибудь сидел, — усмехается, очень довольный собой. — И мой сын в жопе сидеть не будет. Давай-ка, для начала иди на права учись. Это, однозначно, не лишнее. Я же тебе свою “бэушку” обещал оставить? Обещал.

11

Настя

— Перестань дуться, Настя, — вздыхает Женя, продолжая звучать крайне терпеливо и взвешенно после того, как я на него накричала. — Я не говорил, что твои увлечения – это чушь.

— Ты сказал, что я трачу свое время напрасно! — возражаю также несдержанно.

Сегодня после лекций мы отыскали с Азалькой, Викой и Юриком свободную аудиторию – крошечный класс на третьем этаже, чтобы свести разученные партии.

Азалия и Вика – скрипачки. Юра – парень Вики, играет на фортепиано, сам сочиняет музыку, а еще он отличный аранжировщик. Он расписал нам партии для Billie Eilish “lovely”. И мы так увлеклись сегодня, что я опоздала к Жене на репетицию оркестра. Спохватилась только, когда он позвонил и поинтересовался, почему я не явилась.

Потом он жестил всю репетицию. Мне, кажется, никто не остался сегодня без замечания. Однако меня при всех Евгений Викторович не отчитывал, приберег комментарии для личной аудиенции, где я выслушала в свой адрес столько всего.

Как итог – я психанула и накричала на него.

— Хочешь знать, что я думаю? — и все-таки его задевает мой тон. — Ваш квартет – это не чушь, это блажь. Инфантильная попытка привлечь к себе внимание минимальными усилиями. Да в этом ансамбле твоем одни аутсайдеры.

— Мы не аутсайдеры! — отражаю возмущенно. — Мы просто играем то, что нам нравится! И нас слушают и смотрят!

— Двадцать душ? Я видел, сколько подписчиков у вашего канала, — снисходительно проговаривает, еще хлеще задевая меня за живое.

— Ну и пусть, что двадцать! — тарабаню упрямо и с жаром. — Да хоть два! Да хоть один! Если хоть одному человеку заходят наши каверы, значит в этом есть смысл! Для нас он точно есть!

— Настенька, иногда ты сущий ребёнок, — Женю будто бы умиляет моя бурная реакция.

И если Давыдов рассчитывал, что его мягкий голос меня утихомирит, то он очень ошибался, потому что я не собираюсь уступать.

— Тогда зачем ты со мной нянчишься?!

— Я не нянчусь, Настя, — со стоном устало проговаривает. — Я люблю тебя. Я желаю тебе успеха. И рассчитываю, что ты будешь прислушиваться к моему мнению.

— Это не мнение, Жень, это диктатура! Не надо мне указывать, что и как делать, ладно?! Мне дома хватает указаний! — мгновенно расхожусь до восклицательной интонации.

— Ладно… — по голосу и выражению лица, на котором читается досада, понимаю, что Женя остался при своем авторитетном мнении.

Сидя в машине возле моего дома, мы оба замолкаем.

Я дышу тяжело и рассерженно, Женя же словно просто пережидает.

— Что теперь? Юбка короткая? — ловлю его взгляд, обращенный на мои ноги, и цепляюсь к нему.

— Юбка замечательная, — с улыбкой отзывается Женя. Скользнув ладонью по колену, обтянутому черным гольфом, он ведет ладонь выше, минует резинку и щекочет мою кожу большим пальцем. — Про шорты я тогда перегнул, сам понимаю. Как душнила какой-то наехал на тебя. Просто ты такая красивая, сногсшибательная девушка…

— Аутсайдер! — бросаю едко, перебивая его.

Не подействуют сейчас на меня никакие комплименты и ласки.

— Я не сказал, что ты аутсайдер. Но твои подруги – посредственность. А этот Сотников… — усмехается с пренебрежением. — Да он еле сессию последнюю сдал, его отчислить хотели. Как-то выкрутился.

— Мои девочки – не посредственность! Они яркие и непосредственные! И Юра очень талантливый музыкант! — защищаю друзей.

— Ну точно. Гений, — хмыкает Женя. — Как легко быть гением в девятнадцать. Посмотрим, чего он достигнет лет через шесть, — прикидываю в уме, что Женя свой возраст имеет в виду и, очевидно, тот вес, который уже имеет в стенах нашего колледжа и консерватории.

Трясу коленом. Злюсь, как же я злюсь на Давыдова!

И вот теперь я точно не стану его посвящать в свои планы на август!

— Можешь оскорблять моих друзей сколько угодно, но я буду играть с ребятами! — отсекаю бескомпромиссно.

— Играй. Но я прошу тебя, не в ущерб учёбе и оркестру, — менторским тоном комментирует мое заявление Женя. — Классическая музыка играет важную роль в репертуаре любого уважающего себя исполнителя. Это основа основ.

— Да-да, это хлеб наш насущный, — огрызаюсь, обхватывая себя руками. — Мы на лекции, что ли?

— Не иронизируй, — припечатывает с недовольством.

Смысла что-то еще сейчас обсуждать не вижу, мы только сильнее распаляем друг друга. Каждый хочет не только остаться при своем, но и другого убедить в своей правоте, а это невозможно.

— До завтра, Женя, — тянусь к двери.

— Настенька… — Женя руку на мои бедра опускает и разворачивает к себе.

Наблюдаю, как темнеет его взгляд, как Женя губы свои тонкие облизывает и на мои смотрит.

Знаю, что сейчас будет. И просто поражаюсь, как у него все просто: только что отчитывал меня, как школьницу, а уже хочет целоваться. У меня же по-прежнему клокочет сердце, ежесекундно обливаясь горячей кровью от возмущения и обиды.

— Не выходи, сама дойду, — целую его в щеку и дверь одновременно с этим толкаю.

12

Настя

«Привет, Настёна!

Сегодня у меня первый увал – выходной, типа.

Блин, я так его ждал, а по факту это оказался самый ниочемный день в моей жизни.

Короче, со мной тут пацаны с моей роты: Вафля и Очки.

В десять мы вышли через КПП, пошли в город, пожрали на фудкорте, побродили по городу, снова пожрали, опять походили, и вот недавно Вафин сказал, что еще бы немного пожрал… Ну и пока он снова хомячит, я тебе пишу… Вчера забрал сразу восемь твоих писем.

В казарме уже все привыкли к тому, что я их пачками получаю. Пацаны угорают, что, типа, когда я там уже в свой Хогвартс поеду. Даже особист рукой махнул. Все думают, что ты моя девушка и прям прожить ни дня без меня не можешь.

А мне по приколу – пусть завидуют.

Другим даже их реальные девушки столько не пишут, да и не пишут почти никому, а ты мне, девушка, – да.

Последние конверты еще не все открыл, растягиваю удовольствие. Тут все срок службы днями считают, а я – твоими письмами, Настя. И время, кажется, проходит быстрее… Знаешь, как в армии говорят… Скорее бы ужин и отбой, скорее бы дембель и домой…Скорее бы домой, я тоже страсть как по тебе соскучился…»

Сидя на кровати перечитываю Ванино единственное письмо, которое он удосужился написать в ответ на три с половиной сотни моих и просто ухахатываюсь в пробирающем до костей торжествующем злорадстве.

“Я тоже страсть как по тебе соскучился…”

Ага, я заметила.

Одно несчастное письмо.

Дата на оттиске календарного штемпеля: 17. 07. 20ХХ. В письме же Ваня указал пятнадцатое число.

Его послание проболталось в пути больше девяти месяцев.

Я почитала в интернете, что это не рекорд. Есть люди, которым письма и спустя год, и три года и десятилетие приходят.

Полагаю, причина в том, что в нашем местном отделении почты Ванино письмо каким-то образом затерялось.

Но… всего одно письмо.

Да лучше бы он вообще ничего не писал!

Тем более, что его автор, который так мило делился своими впечатлениями о первой увольнительной, ничего общего не имеет с тем токсичным душнилой, коим Черепанов сегодня передо мной предстал.

Его закидоны уже выходят за любые допустимые рамки.

Как он со мной разговаривал? Как с какой-то…

А смотрел? Как на какую-то…

Конечно, я понимаю, что он еще не адаптировался, не отдохнул, что он там вставал в своей армии в шесть утра, занимался военной подготовкой, и стопроцентное мужское окружение наложило отпечаток на его манеры и поведение… Но назвать меня, простите, “о…ительной”?

Нет, то есть, я прекрасно понимаю значение этого слова. Это что-то крайне положительное. Но в каком контексте и с какой интонацией оно прозвучало!

Не нуждаюсь я в подобных сомнительных комплиментах!

Что он себе позволяет?!

Может, у него биполярное расстройство, я не знаю.

В субботу наша встреча прошла ни о чем. Но воскресенье все компенсировало: мы поели, поржали, погуляли. Следующие четыре дня от Вани не было ни слуху, ни духу. Мне тоже стало не до него до такой степени, что я с удивлением обнаружила, что сегодня уже четверг…

Сердце тревожно сжимается, и внизу живота завязывается беспокойный узел.

Завтра пятница. У меня мастер-класс.

Волнуюсь ужасно. В малом зале все наши струнники будут, ученики школ искусств, преподаватели и администрация. Женя, конечно, успокаивал, сказал, чтобы я не боялась ошибок и помарок и вела себя естественно. Ведь суть мероприятия заключается как раз в том, чтобы разобрать все недочеты, но лажать перед толпой студентов и профи тоже как-то не хочется.

Бросаю взгляд на настенные часы: без четверти десять.

Да, до одиннадцати далеко, но мы крайне редко позволяем себе играть позже девяти. Все-таки три музыканта в семье – бедные наши соседи.

Только если я сейчас не сяду за инструмент, точно с катушек слечу. Завтра тоже толком не получится разыграться, с утра занятия, а потом сразу мастер-класс.

Думаю, несколько минут соседям можно и потерпеть. Тем более это Рахманинов. А всем известно, что классическая музыка благотворно влияет на мозг, психику и улучшает сон. Так что, пусть еще спасибо скажут.

Собрав влажные волосы в хвост, переодеваюсь в домашний костюм и выхожу из спальни.

— Капочка, друг мой… Да что ты… Ох, Капа, недаром говорят, что неприятности всегда приходят эскадрильей!

Слышу бабушкин эмоциональный возглас и понимаю, что к ней сейчас со своей просьбой подходить бесполезно. Если она разговаривает по телефону с Капитолиной Андреевной – это на час, а то и больше.

Маму нахожу в нашей комнате с роялем, которую вечерами она использует в качестве рабочего кабинета.

— Поела? — мама отводит взгляд от монитора ноутбука.

13

Иван

— О, Настя пришла…

В состоянии нестояния, еще мокрый после душа, встречаю ее в одних шортах, натянутых на голый зад, с ледяной бутылкой минералки в руке.

— Я… не помешала? — Настя с подозрением в рожу мою упоротую вглядывается.

— Да нет. Ты мне никогда не мешаешь, — судорожно соображаю, зачем она пришла.

То есть, видеть Настю я рад, в любом случае, и неважно посремся мы снова или помиримся. Я как тот щенок, который нассал в тапки, получил ими по щам и тут же виляет хвостом перед своей хозяйкой. Но Настя-то у нас девушка гордая.

Блядь… Чё я там нес сегодня?

— Ты как-то выглядишь неочень, — замечает Настя.

Пожав плечами, нарочито бодро к горлышку губами прикладываюсь.

Не признаваться же ей, что десять минут назад с унитазом обнимался и выблевал все, что съел и выпил в гостях у отца.

В горле после рвоты все еще саднит.

Пью так жадно, что пластик в руке трещать начинает из-за перепада давления. Вода стекает по подбородку и на грудь мне частично попадает. И я бы не обратил внимания на эти пустяковые детали, если бы Терехова так пристально не наблюдала за тем, что происходит с жидкостью на моей коже под воздействием гравитации.

Реально. Я пью даже после того, как напился. Только бы продлить это залипательное ощущение Настиного неподдельного интереса.

— Ты что-то хотела? — практически опустошив бутылку, провожу ладонью по груди и ниже, размазывая влагу.

Встрепенувшись, Терехова ошалелый взгляд от моего паха отводит.

На всякий случай, осматриваю себя.

Ну да, год назад я был тем еще дистрофаном. Все дело в прессухе? Или её мой пупок смущает? Или моя волосня, убегающая темной дорожкой за резинку шорт, нервирует? Или уложенный на правую сторону член портит вид? Или что?

Изогнув бровь, вскидываю голову, жаждая получить объяснения.

— Да. Вот, — протянув руку, Настя ладонь раскрывает. Узнаю свой жетон. Тоже мне фокусница. — Просто… Я подумала, что стоит его тебе вернуть. Такие вещи лучше хранить у себя. Вдруг я потеряю или… мало ли, — сообщает она как-то неуклюже.

— Это всё? — скосив взгляд на ее ладонь, интересуюсь.

— Всё, — кивает порывисто.

— Вань, принеси полотенце! Там! В моей сумке! Оранжевое! — из ванной орет Зимина.

Блядь.

Пульс бьет по вискам с нарастающим шумом.

Подвисаем оба.

Видео не грузится. Буферизация. Нестабильное подключение к сети.

Наконец, поток прогружается. Прищурившись, Настя хлещет меня по лицу темными точками, окруженными голубыми языками радужки, которая ближе к периферии становится светло-серой. Разъебывает взглядом, пока мои полторы полупьяных извилины пытаются придумать хоть какое-то адекватное объяснение тому, почему Зимина сейчас стоит голая в моей ванной. Хотя у меня есть объяснение. Но если я сейчас его озвучу, получится полная хуйня.

— Ладно. Я пойду… — она смотрит себе под ноги и отступает с видом, словно только что узнала, что я болен проказой, или топил котят, или танцевал тик-ток на могиле Вивальди.

— Подожди… — за руку, в которой Терехова все еще держит мой жетон, хватаю.

То ли машинально, то ли целенаправленно это делаю – в моменте не анализирую, особенно, когда ее тонкое запястье оказывается в капкане моих пальцев.

— Чего ты?! Зачем?! Отпусти… — Настя в шоке на это безобразие таращится. — Иди… — подбородком дергает, давая понять, чтобы поторапливался. — Она же там ждет…

— Подождет, — отрезаю самым похуистическим тоном. Бутылку просто отпускаю, и она с глухим стуком валится на пол. Делаю шаг, становясь на ребро металлической дверной коробки, и меня пробивает разрядом. Коротит. Под черепной коробкой мигают аварийные лампочки. — Насть… Прости меня. Я такая ослина… Я… — ослабив хватку, скольжу по Настиной ладони, пальцами врезаюсь в нее и переплетаю. — У меня совсем мозг вытекает, Настён… Это же… Всё… Пиздец… Это пиздец, Настя…

— Очень содержательно, — потерянно усмехается и потрясывает нашими сцепленными руками с видом, типа, Черепанов, ты совсем ебанулся?

— Да, это все охеренно смешно! Просто анекдот… — угорая вместе с ней, скриплю зубами в бессильной тихой ярости. — Я дебилище, Насть… Я такое дебилище…

— О чем ты? Ты пьяный до сих пор? Ты еще выпил? Я тебя не понимаю, Вань?! — шелестит взволнованная Настя.

Глядя ей в глаза, двигаю большим пальцем по тонкой коже в том месте, где на запястье прощупываются вены и сухожилия. И я не то, что бы взволнован, о, нет, я в просто ахуе от того, какие мощные фейерверки в моем теле взрываются от столь невинного прикосновения. В паху ноет. В груди троит. Мой двигатель с перебоями функционирует, а в голове проносится салютами:

Ты жалкий чмошник, Че!

Захлопнись, дебилоид!

Ей же это до лампочки!

Но после очередного залпа, я все же продолжаю крутить свой цирк с конями: