Любить приказа не было

Глава 1. Знакомство

Холодная вода течёт по шее под воротник и я морщусь от мурашек которые ползут по телу от этого ощущения.

Захожу в дом, стягивая промокшую куртку, и сразу обращаю внимание, как тут непривычно тихо. Слишком тихо. Будто в доме вымерло всё живое, и это настораживает.

Обычно здесь всегда слышны шаги Мани, или радио, а сейчас стоит гробовая тишина. Внутри всё сжимается в тревожный комок, хотя я пытаюсь убедить себя, что просто зациклилась на этой мысли из-за усталости и промозглого вечера.

Я аккуратно стягиваю кроссовки, морщась от хлюпающего, откровенно мокрого звука, и чувствую, как холодный пол тут же леденит ступни сквозь тонкие носки. Я не ожидала, что дождь зарядит с такой силой.

Сегодня промокла насквозь пока я шла от остановки, но что тут поделаешь, у весны свои правила.

Я вижу, как из-за угла, из полумрака коридора, крадётся Маня, наша повар и, кажется, единственный в этом доме по-настоящему тёплый человек. Она прикладывает палец к губам, её глаза округлены от тревоги, но половица под её весом предательски скрипит.

Этот звук режет тишину, как нож, и из гостиной сразу раздаётся окрик, грубый, знакомый до дрожи.

— Маня! Света пришла или шляется до сих пор в поисках вдохновения!?

Дед.

Он вернулся из командировки, и это объясняет ледяную тишину, ведь когда он здесь, все ходят на цыпочках и говорят шёпотом. Как по минному полю.

Я сразу чувствую, как желудок опускается куда-то вниз, потому что его возвращение никогда не сулило ничего хорошего. Особенно в последнее время.

Маня на моих глазах белеет, её лицо становится пепельным, безжизненным, и её взгляд мечется между мной и дверью в гостиную. Он полон немой мольбы и паники, ведь она не хочет, чтобы я попала под горячую руку деда. Слишком жалостливая и добрая.

Её метания разрывают мне сердце, потому что я не хочу быть причиной её страха, хотя прекрасно понимаю, что избежать этого сейчас не удастся.

— Я только пришла! Сейчас переоденусь и… — начинаю я, пытаясь выдать голос, но он звучит слишком тонко, почти пискляво, и я ненавижу себя за эту слабость, за то, что в двадцать лет не могу говорить с родным дедом уверенно, без этой подлой дрожи где-то глубоко в горле.

— Сюда иди! Нечего красоту наводить! Иш че! Не кобыла, на торгах! — его голос гремит, пробивая стену, и я кривлюсь, выдыхая сквозь плотно сжатые зубы.

Он, видимо, совсем не в духе. Я вообще не помню когда он в последнее время был в духе. Если честно, я уже и не припомню, наверное, года три назад, а может, и никогда, ну а как иначе? С тех пор, как его вынуждают уйти в отставку и отдать своё место более молодому, перспективному офицеру.

Готовому занять это кресло и руководить. Дед с этим категорически не согласен и стал похож на раненого медведя, который кусает всех подряд.

Я, конечно, мало разбиралась в том, как всё у них там, в этой его святая святых, устроено, но точно знала, что дедушка занимает высокий пост на нашей военной части, и это было смыслом его жизни. Её стержнем. Без этого он просто рассыпается в прах, в злобу, в вечные придирки ко мне.

Потому что я самое слабое звено. Оставшееся от когда-то идеальной, по его меркам, семьи.

Я вдыхаю медленно, чувствуя, как воздух дрожит в лёгких, и так же медленно выдыхаю, натягивая на лицо улыбку.

Покорную маску, которая должна смягчить его, хотя никогда не смягчает, но я всё равно пытаюсь, по привычке, по глупой надежде.

Медленно иду по коридору, чувствую, как мокрые носки противно прилипают к ламинату и оставляют за собой влажные следы, тёмные пятна на светлом дереве.

Сейчас он опять будет ругаться на меня за это, за грязь, за неаккуратность, за то, что я вообще дышу и занимаю место в его мире. Главное не принимать его слова близко к сердцу.

Я ведь тысячу раз себе это повторяла, но они всё равно впиваются, как занозы, и болят.

Захожу в гостиную и тут же замираю, потому что дедушка не один. У его неуважения ко мне есть свидетель. Посторонний человек…

Это осознание обрушивается на меня волной стыда, из-за чего ноги на мгновение становятся ватными, и я цепляюсь взглядом за спинку кресла, чтобы не качнуться.

В гостиной, на диване, стоящем прямо напротив дедова кресла, сидит молодой мужчина. Широкоплечий, мощный брюнет, одетый в тёмную, идеально сидящую одежду, которая даже мне, ничего не понимающей в таких вещах, кричит о деньгах, о статусе, о какой-то другой, недоступной мне жизни.

Он поднимает на меня глаза. Карие. Холодные. И они пробегают по мне с безразличием. А затем так же равнодушно возвращаются к деду, будто я пустое место, пыль на полу, которую вот-вот сметут.

Дед бросает на меня хмурый, слегка злой взгляд, в котором нет ни капли родственного тепла, только раздражение и что-то ещё, что-то расчётливое, от чего становится ещё страшнее.

— Это Света. Моя внучка, — говорит, и его голос звучит как представление товара, причём товара залежалого, с изъяном. — Света, это Илья Захаров. Твой будущий муж.

Мир наклоняется, пол уходит из-под ног, хотя я стою на месте, просто стою, вмерзшая в этот ковёр, в этот ужасный, пахнущий табаком и стариной воздух.

— Что?.. — вырывается у меня, одинокий слог, полный немого недоумения, и я замираю, не веря в услышанное, потому что это же бред, шутка, больная, злая шутка, но лицо деда не выражает ничего, кроме холодной решимости.

— Ты же вроде молодая и не глухая! Муж твой будущий, говорю! — он ударяет ладонью по подлокотнику кресла, и звук хлопка отдаётся в висках.

— О чём ты вообще? Я не собираюсь замуж!

Дед сверлит меня взглядом, а этот мужчина, Илья, безразлично подносит к губам фарфоровую чашку, отпивает чай. На меня уже не смотрит, ему словно плевать на этот спектакль.

— Тебя, малохольную, и спрашивать никто не станет! У тебя мозгов меньше, чем у воробья, как и у мамашки твоей, что сына моего угробила! На море ей захотелось! — дед тычет пальцем в портрет на стене. Единственный в доме.