Любить того, кого должна ненавидеть

Глава 1: незваная гостья

Дом Степновых встретил меня запахом лака для паркета и тихой, беспристрастной враждебностью. Каждая блестящая поверхность, каждый безупречный предмет интерьера в этом пространстве, лишенном души, казалось, шептал: «Ты здесь лишняя». И самый громкий из этих шёпотов исходил от моей новой сводной сестры.

— Правда, она будет жить с нами?

Голос Варвары разрезал воздух столовой — холодный, отточенный, с лёгкой дрожью брезгливости на последнем слове. Звук ножа о фарфор оборвался. Александр, мой отец, замер с куском ростбифа на вилке, его лицо стало похоже на маску внезапной глухоты. Галина, новая жена, хозяйка этого стерильного царства, поставила графин с водой так, что он звонко стукнул о стеклянную столешницу.

— Варенька, прошу тебя, — она не смотрела ни на кого, вытирая пальцем невидимую каплю, — это теперь наша семья.

— Семья? — Варвара откинулась на спинку стула из тёмного дерева. Её движение было плавным, как у хищницы. Она не смотрела на мать. Она смотрела на меня. Взгляд — синий, ледяной, абсолютно пустой. — Мы что, благотворительный фонд для детей разведённых отцов? У нас же свободных комнат нет. Разве что…

Она сделала паузу, наслаждаясь напряжением, которое стало физическим, как запах дорогого ростбифа и тушёной спаржи.

— …над кухней. Бывшая кладовая для халатов прислуги. Там сухо и есть окно.

— Варвара! — это уже взорвался Александр. Он швырнул салфетку на тарелку. — Ярина — моя дочь!

— Поздно вспомнил, — пробормотала я себе под нос, но в мёртвой тишине слова прозвучали на удивление громко.

Все взгляды впились в меня. Отец покраснел. Галина сжала губы. Варвара… Варвара медленно улыбнулась. Уголки её идеальных губ приподнялись на миллиметр. Это была не улыбка, а демонстрация клыков.

— Ну, раз уж у нас такая откровенность, — сказала она сладким голосом, — то да. Комната над кухней. Или обратная дорога в ту самую хрущёвку, из которой тебя, Ярина, так мило «эвакуировали». Выбор за тобой.

Я чувствовала, как под столом дрожат мои колени. Но подниматься и срываться на крик значило проиграть в первой же минуте. Я впилась ногтями в свою ладонь под столом, пока боль не прочистила туман в голове. Я посмотрела на отца. Он избегал моего взгляда, уставившись в свою тарелку, как будто в ростбифе был зашифрован ответ на все его жизненные неурядицы.

— Кладовка звучит… уютно, — сказала я, заставляя свой голос звучать ровно. Я повернулась к Варе. — Спасибо, что предусмотрели. А то я боялась, что придётся спать на этом чудном диване в гостиной. Он, конечно, бежевый, но наверняка жёсткий, как твоё сердце.

Галина ахнула. Отец поднял на меня глаза, полные немого укора:

— Яриша, не надо…

Но Варвара рассмеялась. Коротко, сухо, как трескается лёд.

— О, у нас будет весело. Мам, можно я покажу… нашей новой сестрёнке её апартаменты? Чтобы она могла поскорее… распаковаться.

Её интонация оставляла мало сомнений в том, куда мне лучше «упаковаться» обратно.
Путь на «антресоли» лежал через безупречную кухню с никелированными ручками, пахнущую лимоном и тоской. По винтовой лестнице из кованого железа, которая скрипела под каждым моим шагом, будто жалуясь. Варя шла впереди, её каблуки отбивали чёткий, презрительный стук по металлу.

Комната оказалась не совсем кладовкой. Скорее, большим клетушным пространством под самой крышей, где сходились деревянные балки. Было душно, пахло пылью и старой краской. Одно слуховое окно смотрело на глухую стену соседнего дома. Посередине стояла раскладушка с тощим матрасом, а у стены — комод с облупившимся шпоном.

— Рай для Золушки, — весело констатировала Варя, прислонившись к косяку. Она скрестила руки на груди, и я заметила, как на её тонкой левой руке сверкнуло что-то бриллиантовое. Обручальное кольцо? Слишком молодо. Помолвочное. — Ванна и туалет, разумеется, внизу. Горячая вода до одиннадцати. После — или холодная, или мечты о ней. Правила простые: не шуметь после десяти, не таскать еду наверх, не приводить гостей. Хотя… — она оглядела меня с головы до ног, — с твоими— то гостями это вряд ли проблема.

Я поставила свой единственный чемодан на пол. Он глухо стукнул по скрипучим доскам.

— Спасибо за экскурсию, — сказала я. — Можешь идти. Я, наверное, полежу. Освоюсь.

— Конечно, — она сделала шаг к выходу, но задержалась. — О, да. Завтра у нас семейный ужин. Будут гости. Кирилл с отцом. Ты, конечно, не обязана присутствовать… но мама настаивает на полном составе семьи. Не опозорь нас, а? Постарайся найти что-нибудь… ну. Из последней коллекции «Цешки» не выряжайся.

Дверь закрылась. Я замерла, слушая, как её шаги стихают внизу. Потом медленно, очень медленно, опустилась на край раскладушки. Пружины жалобно заскрипели. Я сжала кулаки так, что ногти впились в уже имеющиеся ранки на ладонях.

— Не плачь, — прошептала я сама себе. — Ни за что не плачь. Они этого ждут.

Но слёзы подступали комком к горлу, горячие и бесполезные. Я упала на спину, уставившись в потолок, где вилась паутина в углу. Я думала о нашей старой квартире, о маминых обоях в мелкий цветочек на кухне, о запахе её пирогов, о смехе, который теперь казался призрачным, как сон. Папа ушёл к «родственной душе», Галине, своей бывшей однокурснице, оставив маму с разбитым сердцем и ипотекой, а меня — с чувством, будто тебя вырвали с корнем и воткнули в каменистую, чужую почву.

Ужин внизу продолжился. Доносился приглушённый гул голосов, позвякивание посуды. Смеялась одна Варя — высоко, немного натужно. Я встала, подошла к окну. Упиралось оно прямо в кирпичную стену, в которую упирался пожарный выход. Между нами — узкая щель, полная теней и какого-то мусора.

«Тюрьма», — подумала я.

Месть. Это слово возникло само, выплыв из темноты, как холодный, острый резец. Оно пришло ко мне не в виде плана, а как глубинный, животный инстинкт. Им нельзя владеть. Им нужно отвечать.

Глава 1.2

Я достала телефон. Сев на пол, прислонившись к комоду, я нашла в Инстаграме Варвару Степнову. Её аккаунт был приватным, но папа, видимо, в порыве идиотского энтузиазма по поводу «объединения семей», выпросил для меня подписку. Я приняла её утром, ещё в метро, и не смотрела.

Я пролистывала ленту. Вот она в бикини на яхте, подпись: «Море, солнце, Кирилл ❤️». Вот она в платье на каком— то ковровом мероприятии: «С love @k.vershinin». Вот они вместе катаются на лыжах: «Мой личный спасатель ❄️». Лицо Кирилла Вершинина всплывало снова и снова — загорелое, с идеальной улыбкой, с самодовольным блеском в глазах сытого, красивого зверя. Успешный сын успешного отца. Идеальная пара для идеальной Варвары.

Горечь во рту стала ещё сильнее.

— Соблазнить его, — думала я, глядя на его фото. — Отобрать его у неё. Посмотреть, как потухнет этот ледяной блеск в её глазах.

План был гнилой, отдающий дешёвым сериалом, но он согревал. Он давал цель.
И вот, почти в самом конце ленты, я наткнулась на другое фото. Оно явно было сделано на той же яхте, но снято не в лоб. Компания: Варя, Кирилл, ещё пара тройка ребят. И чуть в стороне, у борта, прислонившись к поручню, стоял мужчина.

Ему было на вид лет сорок пять. Он не смотрел в камеру. Он смотрел куда— то в сторону горизонта, и даже через экран было видно пронзительное, абсолютно не светское выражение его лица — усталое, глубокое, немного отстранённое. Он был в простой белой рубашке с расстёгнутым воротом, руки в карманах белых брюк. В нём не было ни капли напускного, ни тени желания понравиться. Он просто был. И от этого казался настоящим среди картонных фигурок.

Подпись Вари: «Спасибо папе за крышу! ❤️ #familyfirst #vershinin».

Папа. Тарас Вершинин.

Я увеличила фото. Вгляделась в лицо. В глаза. В них не было ни самодовольства Кирилла, ни холодной расчетливости Вари. Там было что-то другое. Что-то вроде… не понимания всей этой мишуры? Или усталости от неё?

И вдруг мысль ударила не в лоб, а куда— то под рёбра, заставив перехватить дыхание.
Что если… ударить не по пристройке, а по фундаменту?

Что если мишень - не самовлюблённый сын, а тот, кто это всё создал? Кто стоит за этим благополучием, кто, судя по всему, уже пресытился им? Кто, возможно, так же одинок в этом дворце из стекла и высокомерия, как и я в этой конуре под крышей?

План «соблазнить парня» рассыпался в прах, показавшись детским, плоским. Новый план был чудовищнее, опаснее и в тысячу раз притягательнее.

Ударить по самому больному. По его семье. Не отнять у Вари её трофей, а влезть в самое ядро их мира и взорвать его изнутри. Стать для Тараса Вершинина тем, кого он не ждёт. А потом… Потом посмотреть, как рушится эта идеальная картинка.

Я выключила телефон. В темноте комнаты светилось только слуховое окно, теперь наполненное не видом на стену, а отражением моего собственного лица. В глазах, которые смотрели на меня из темноты, горел совсем другой огонь. Не слёзы. Не отчаяние. Холодный, ясный, решительный огонь мести.

— Хорошо, Варенька, — прошептала я в тишину. — Поиграем в семью. По— настоящему.

Где-то внизу хлопнула входная дверь. Послышались шаги в прихожей — тяжёлые, мужские. Голос отца, приглушённый, что-то говорил Галине. Потом всё стихло.
Я осталась одна. С одной мыслью, одной целью и лицом незнакомого мужчины, застывшим на экране моего телефона, которое я снова зажгла и вглядывалась в него, как в карту неизвестной, враждебной, но такой желанной теперь территории.
Я открыла заметки и вывела первую строчку плана, от которой всё должно было начаться: «1. Узнать расписание Кирилла. Университет, корпус, привычные маршруты. Легче всего через общий чат старшекурсников». Завтра.

✨Привет, мой дорогой читатель! ✨

Я невероятно рада видеть тебя в самом начале этой новой истории — истории о хрупкости фасадов, холодной мести и неожиданных отражениях в чужих глазах. 🌌

Если тебе зацепило начало пути Ярины, и ты хочешь узнать, во что превратится её первый шаг — буду безмерно благодарна за твою поддержку:

Подписку на мой профиль, чтобы не пропустить ни одной главы.

Добавление этой книги в библиотеку — это лучший сигнал для меня, что история важна.

Лайк или комментарий с твоими мыслями, догадками или просто смайликом — каждая обратная связь бесценна. 💬

А теперь… пристегнись. Мы уже на пороге.

Дальше мы окунемся в глубокий омут, где каждая улыбка — расчёт, а каждый взгляд — начало войны.

С любовью к словам и вам, Яна Шарм ❤️📖

Глава 2: Не тот Вершинин

Войти в чужой мир оказалось проще, чем я думала. Достаточно купить пропуск за сумму, от которой бы скулила мамина кредитка, и надеть маску из чужой кожи. Но игра началась в тот момент, когда я осознала: я пришла охотиться на одну дичь, а моё ружьё нечаянно навелось на другую, куда более опасную.

— Это всё ещё похоже на попытку самоубийства через удушение, — сказала продавщица, безразлично наблюдая, как я вылезаю из третьего по счёту платья.
Ткань цвета фуксии, усыпанная пайетками, застряла у меня на бёдрах, и я беспомощно дергалась в тесной примерочной магазина «Diva», чувствуя себя пойманной в ловушку диковинной хищной птицей.

— Вам просто не идёт яркое, — продолжил голос за занавеской. — Попробуйте чёрное. Универсально. Или вернитесь к спортивным штанам.

В её тоне сквозила профессиональная скука, но каждое слово било точно в цель. Я остановилась, отдышалась, глядя на своё перекошенное лицо в зеркале. Спортивные штаны. Моя повседневная форма последних двух лет. То, в чём я ходила в институт, гуляла с собакой, переживала развод родителей. Они пахли домашней тоской и дешёвым стиральным порошком. В них не было места для мести.

Варькин инстаграм продолжал гореть у меня в голове. Яхты, коктейли, белые паруса. Её мир был выстроен из глянца, лёгкости и денег. Чтобы вломиться в него, нужно было хотя бы попытаться выглядеть как своя.

— Дайте мне то, что на манекене у входа, — выдохнула я, наконец освободившись от кошмара.

— Комбинезон? — В голосе продавщицы впервые появился интерес. — Это Alexander Wang. Последний остаток. На вас, пожалуй, будет…

— Большим? — я закончила за нее.

— Дорогим, — поправила она сухо.

Тридцать минут спустя я стояла перед зеркалом в своём новом «оружии». Чёрный комбинезон из тончайшего трикотажа, с глубоким вырезом на спине и открытыми плечами. Он висел на мне чуть мешковато, подчёркивая худобу, но в этом была какая-то небрежная, почти парижская элегантность. Совсем не то, что я искала. Но когда я крутанулась, ткань облегала бёдра, а вырез на спине открыл лопатки — резкие, угловатые, как и всё во мне сейчас.

— Да, — сказала я своему отражению. Не себе. Тому новому, незнакомому созданию с пустыми глазами. — Сойдёт.

Чек, который она мне протянула, заставил меня внутренне содрогнуться. Это были почти все деньги, отложенные на новый ноутбук.

«Инвестиция, — безжалостно прошептал внутренний голос, пока я проводила картой. Мамин голос, всегда такой практичный, вдруг отозвался в памяти: «Яриш, на одежду деньги зря не трать, лучше на книги». Я сглотнула комок в горле и сунула пачку в простой бумажный пакет, чувствуя себя вором, укравшим саму себя.

«ЭлитФИт» находился на последнем этаже бизнес— центра со стеклянным фасадом. Всё здесь сверкало: полированный гранит пола, хромированные поручни, даже воздух, пахнущий озоном, зеленью и чужим потом, казался отфильтрованным и дорогим. У стойки ресепшена сидела девушка с безупречным хвостом и улыбкой, выточенной, вероятно, в той же мастерской, что и её скулы.

— Добрый день. Ваш гостевой визит? — её взгляд скользнул по моему бумажному пакету и задержался на кроссовках — не дизайнерских, а просто удобных, серых.

— Да. Меня добавил… Кирилл Вершинин, — сказала я, заставляя голос звучать уверенно. Я узнала эту уловку из сериала: называешь имя покрупнее и делаешь вид, что так и надо.

Девушка что-то пролистала на планшете. Её брови чуть приподнялись.

— Вершинин… Да, есть. Только не Кирилл Викторович, а Галина Степановна. Вы Ярина?

Меня пробрала мелкая дрожь. Галина. Конечно. Она, как образцовая новая мачеха, «позаботилась». Оформила мне гостевой визит, чтобы я «могла поддерживать форму». Это было так сладко, так лицемерно и так по— галиному, что у меня свело желудок.

— Да, — прошипела я.

— Отлично. Раздевалки направо. Правила посещения у нас на стене. Персональные тренировки оплачиваются отдельно.

Я прошла в раздевалку, где пахло дорогим гелем для душа и безысходностью. Я переоделась в купленный комбинезон. На фоне других девушек, щебетавших о новых коллагеновых инъекциях и сложностях выбора между Мальдивами и Бали, я выглядела как ворона среди райских птиц — угловатая, бледная, с синяками под глазами от бессонных ночей.

Зал был огромным, залитым холодным светом. Всюду мелькали подтянутые тела, слышался ровный гул тренажёров, прерываемый иногда резкими выдохами или коротким смехом. Я почувствовала приступ паники. Что я здесь делаю? Я не умею мстить. Я умею злиться, плакать в подушку и писать язвительные комментарии в блогах. Я сделала шаг назад, к раздевалке, готовая сбежать.

И тут я услышала этот смех. Громкий, заразительный, немного самодовольный. Я обернулась.

Глава 2.2

В зоне свободных весов, окружённый тремя такими же, как он, гладкими ребятами, стоял Кирилл Вершинин. Он был ещё лучше, чем на фото. Высокий, с проработанным рельефом мышц, которые играли под обтягивающей майкой. Он что-то рассказывал, энергично жестикулируя, поправляя чёрную повязку на голове, сбивающую его идеальные каштановые волосы. Он сиял. Сиял здоровьем, деньгами, молодостью и абсолютной уверенностью в том, что мир создан для его удовольствия.

Первый шаг был самый трудный. Я заставила ноги двигаться в его сторону, наметив маршрут мимо стойки с полотенцами, чтобы оказаться в его поле зрения. Сердце колотилось о рёбра, как птица в клетке. Я прошла, удерживая осанку, чувствуя на себе взгляды его друзей. Я замедлила шаг, повернула голову, поймала его взгляд на долю секунды — и тут же отлила в его глазах чистое, ничем не прикрытое отсутствие интереса. Он скользнул по мне, будто по пустому месту, и продолжил рассказ, громко рассмеявшись чьей-то шутке. Игнор был настолько полным, таким естественным, что от него не оставалось даже обиды — только ледяное понимание: я для него невидимка. Насекомое.

Мой план, хрупкий и абсурдный, в этот момент рассыпался окончательно. Подойти к нему? Заговорить? С какой стати он вообще обратит внимание на эту серую, нервную мышь из мира своей будущей сводной сестры? Он снисходительно улыбнётся, может, даже будет вежлив, и повернётся обратно к своему блестящему кругу. Я почувствовала, как меня охватывает волна такого унижения, что стало физически тошнить. Это была плохая идея. Идея идиотки.

Я уже хотела повернуться и уйти, когда мой взгляд, блуждая в поисках выхода, наткнулся на другую фигуру. В дальнем углу зала, у стены с зеркалами, где было тише и почти безлюдно.

Он работал со штангой. Не на тренажёре, а со свободным весом. Мужчина. В простых чёрных штанах и серой футболке, промокшей на спине. Движения его были не быстрыми, не для показухи, а медленными, контролируемыми, невероятно сосредоточенными. Каждый подъём был актом воли. Мускулы на его руках и спине напрягались, но не для демонстрации, а для работы. Лицо его было обращено к зеркалу, но он смотрел не на своё отражение, а куда-то внутрь себя. Лицо… Да, это было то самое лицо с фотографии. Тарас Вершинин. Но на фото была усталая отстранённость. Здесь была собранность. Суровая, почти аскетичная концентрация.

И я поняла, что он видел. Видел мою жалкую попытку, мой провальный проход мимо его сына, мой сжавшийся от стыда взгляд. В зеркале его глаза встретились с моими, и в них не было ни насмешки, ни осуждения. Был холодный, аналитический интерес. Он видел не девушку в дорогом комбинезоне. Он видел схему. Тактику. Провальную, детскую, но всё же тактику.

Это длилось всего секунду. Меньше. Но за эту секунду он не опустил глаза на мой комбинезон, на открытые плечи. Он посмотрел прямо мне в глаза. Его взгляд был не оценивающим, не заигрывающим. Он был вопрошающим.

«Что ты здесь делаешь? — словно спрашивали эти тёмные, глубоко посаженные глаза. — Ты явно не на своём месте».

Затем он так же спокойно, без тени смущения, отвёл взгляд, как от отвлекающей детали интерьера, опустил штангу на стойки, вытер лицо полотенцем и, не глядя больше вокруг, направился к выходу из зала, в сторону душевых.

Я осталась стоять, будто получив лёгкий электрошок. Этот взгляд… он не унизил. Он обнажил. Он увидел фальшь, мою чужеродность, весь мой жалкий спектакль. И проигнорировал его как нечто несущественное.

Со стороны Кирилла снова раздался хохот. Я посмотрела на него. Он теперь показывал друзьям какой-то трюк с гантелью, вращая её вокруг пальца. Пустота. Ослепительная, самодовольная пустота.

«Слабое место найдено, — пронеслось в голове. — Но это не он».

Меня потянуло к зоне с напитками, где стояли кулеры с водой и мощные блендеры для смузи. Мне нужно было просто воды. Просто прийти в себя. Я налила себе стакан, руки дрожали.

И тут к стойке подошла группа во главе с Кириллом. Они шумели, толкались.

— Папаня, блин, опять сегодня утром нотацию читал, — сказал Кирилл, заказывая протеиновый коктейль с двойной порцией чего-то. — «Ответственность, сын. Бизнес. Преемственность». Утомил.

— Ну, Вершинин-старший же легенда, — вставил один из приятелей, похлопывая Кирилла по плечу. — Надо соответствовать.

— Да ну его в болото, соответствовать, — Кирилл махнул рукой. — Он в мои годы уже горбом греб, ну и что? Яхты у него не было. А у меня есть. Так что, парни, на выходные — свободны? Свалим на той яхте к тем девочкам, с Мальты? Папаня опять в свои отчёты уткнётся, не заметит.

Они смеялись, договариваясь о деталях. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, делая маленькие глотки воды, которую почти не чувствовала.

«Папаня опять ноет». «Утомил». «Ну его в болото».

В голове всё встало на свои места с леденящей ясностью. Сын — избалованная, самовлюблённая игрушка. Отец — уставший от этой игрушки создатель, пытающийся втолковать что-то о смыслах. Глухая стена непонимания.

Слабое место было не в Кирилле. Оно было в том разрыве, в той усталой складке у глаз Тараса Вершинина. Оно было в том, что он, вероятно, уже давно перестал находить общий язык с этим сияющим наследником. Он был одинок в своём успехе. Так же, как я одинока в своём гневе.

Я поставила стакан. Мои руки больше не дрожали. План кристаллизовался, приняв новую, опасную форму. Это был уже не детский удар исподтишка. Это была атака на цитадель.

Я повернулась, чтобы уйти, и чуть не врезалась в него.

Он стоял в полуметре, уже переодетый в простые темные брюки и рубашку с расстёгнутым воротом, на которой ещё виднелось маленькое влажное пятно от воды. Он держал в руке спортивную сумку и смотрел на меня. Не сквозь меня. На меня.

— Извините, — пробормотала я, автоматически, пытаясь проскользнуть мимо.

— Погодите, — его голос был негромким, но настолько плотным и веским, что я остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. Он не улыбался. Его лицо было серьезным. — Вы… дочь Александра? Гордеева?

Глава 3: виски и безумие

Он ушёл первым, оставив в воздухе предостережение, которое жгло сильнее любого оскорбления. «Детская игра». Эти слова звенели у меня в висках, смешиваясь с грохотом дисков в спортзале. Я не могла так просто отпустить. Не после того унизительного провала с Кириллом. Если он думал, что всё понял, — пусть увидит, на что я действительно способна. Мой новый план был безумен и прост: идти за ним.

Я почти бегом выскочила из «ЭлитФита», едва успев переодеться. На улице его «чёрный мерседес» как раз отъезжал от тротуара. Поддавшись импульсу, я поймала первую попутную машину.

— За тем чёрным, — скомандовала я водителю, — только не теряйте.

Таксист, пожилой мужчина, хмыкнул, но рванул с места. Мы проехали через полгорода, пока машина Тараса не свернула на охраняемую территорию загородного клуба «Вершина». Моя «легенда Алёны», придуманная подругой Лерой, была моим единственным билетом внутрь.

— Значит, так: ты — подруга детства моей кузины Полины, которая сейчас в Милане, — говорила в трубку Лера, голос её был напряжённым и быстрым, словно она диктовала план ограбления банка. — Тебя зовут Алёна. Ты модель. Не говори много, кивай и улыбайся загадочно. Если спросят про Полину — скажи, что она классная, и переведи тему на погоду в Италии. Поняла? Алёна. Модель.

— Лер, я не могу, — прошептала я, прижимая телефон к уху и закрывая дверь в своей каморке, чтобы не слышали снизу. — Это же сумасшествие. Меня там сразу раскусят.

— Тебя там никто не знает! — парировала Лера. — Это закрытая вечеринка в «Вершине», куда попадают только по спискам. Кирилл Вершинин как раз любит таких — загадочных и с приклеенной улыбкой. Ты хотела доступ? Он у тебя в кармане. Остальное — твоя игра. Билет я тебе сбросила на почту. QR— код. Платье?

Я взглянула на висящий на ручке шкафа чёрный комбинезон. Он выглядел как обвинение.

— Есть, — мрачно сказала я.

— Тогда вперёд, мстительница. И пришли потом фото богатых уродов. Мне для антропологических исследований.

Пройти удалось на удивление легко. Вышибала скользнул взглядом по моему слишком-нарядному-для-вечеринки комбинезону и пропустил — вероятно, решив, что я просто очередная «неудачная инвестиция» кого-то из гостей.

Внутри всё сверкало, гудело и благоухало, но мои глаза искали только один силуэт. Кирилла я заметила сразу — он был в центре внимания, как и положено солнцу этой маленькой вселенной. Но я пропустила мимо себя его смех. Моя цель была другой.

Я увидела Тараса через стеклянную стену. Он стоял на пустынной террасе, спиной к шуму, лицом к ночи, с бокалом виски в руке. Картина идеального одиночества.

Я вышла на холодный воздух. Он не обернулся, но, кажется, почувствовал моё присутствие.

— Заблудились? — раздался его голос, ровный и лишённый вопросительной интонации. Он всё ещё не смотрел на меня.

Я сделала шаг ближе, оперлась о перила в нескольких метрах от него.

— Нет. Я шла именно сюда.

Теперь он медленно повернул голову. В лунном свете его лицо было похоже на резную маску из тёмного дерева — скульптурное, нечитаемое.

— Настойчивость, — произнёс он, и в этом слове не было ни одобрения, ни порицания, только констатация. — Черта полезная. И опасная. Зачем вы пришли, Ярина?

— Вы сказали, что моя игра детская, — выпалила я, не отрывая от него взгляда. — Я пришла спросить, в чём тогда заключается игра взрослых?

Он усмехнулся беззвучно, поднёс бокал к губам.

— Взрослые не играют. Они рассчитывают риски и просчитывают последствия. — Он отхлебнул виски. — А дети, — его взгляд наконец встретился с моим, тяжёлый и пронзительный, — дети лезут в клетку к тигру, потому что им кажется, что он спит. Или что они его приручили.

— Вы — тигр? — сорвалось у меня.

— Я — клетка, — поправил он спокойно. — Которая охраняет то, что считает своим. Я видел, как ты смотришь на него. Пристально. С расчётом. Мой сын тебе не по зубам, девочка. Даже в этом платье. Он проглотит таких, как ты, на завтрак и не заметит.

И вот она, его роковая ошибка. Он всё ещё был уверен, что я — очередная охотница за трофеем по имени Кирилл. Горечь и бешеная ирония подступили к горлу. О, если бы он знал!

— Вы правы, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. — Он мне не по зубам. Он пустой. Блестящая обёртка. Я смотрю на него не с расчётом, господин Вершинин. Я смотрю с… жалостью. Как можно быть настолько самодовольным, имея внутри лишь эхо чужих денег?

Он замер. В его тёмных глазах что-то мелькнуло — удивление? Интерес? Он явно не ожидал такого ответа.

— А что должно быть внутри? — спросил он, и в его тоне появилась неподдельная искренность.

Я посмотрела на него по-настоящему. На усталость в уголках глаз, на ту непоказную, суровую силу, что чувствовалась в нём даже в состоянии покоя.

— Не знаю, — честно призналась я, поворачиваясь к темноте сада. — Но что-то, ради чего можно уставать. Не для галочки. А потому что веришь. В дело. В идею. В… человека.

Наступила долгая пауза. Шум вечеринки казался далёким и несущественным.

— Вы умеете удивлять, — наконец произнёс он, и его голос снова смягчился, стал почти задумчивым. — Большинство в вашем… положении видят в нём только кошелёк на ножках.

«Вот оно», — подумала я с горьким торжеством. Его заблуждение было моим щитом и моим оружием одновременно. Он видел амбиции, но приписывал их не тому адресату.

— А вы разве не кошелёк? Для всех них? — рискнула я, кивнув в сторону сияющего зала.

Он снова усмехнулся, теперь с оттенком горечи.

— Пожалуй. Но кошелёк с историей. И с мозгом, что многих раздражает. — Он допил виски. — Так зачем вы здесь, Ярина, если не за наследством? Чтобы просто полюбоваться на мою уставшую физиономию?

Глава 3.2

— Я здесь, потому что мне некуда больше идти! — выдохнула я, и голос задрожал, но уже не от страха, а от нахлынувшего отчаяния и ярости. — Мой отец обменял нашу жизнь на пропуск в ваш мир! Теперь я — незваный гость в бывшей кладовке над кухней, и я должна улыбаться! А я не хочу улыбаться! Я хочу всё это сломать!

Я замолчала, задыхаясь. Сказала это. Выплеснула часть правды, но самую страшную тайну — о нём как о настоящей цели — оставила при себе.

Он не моргнул. Не отступил. Просто смотрел. Моё признание в ненависти, казалось, не удивило его. Но его направленность не на Кирилла, а на всю их систему , возможно, заставила задуматься.

Он медленно поставил пустой бокал на перила.

— Месть, — произнёс он, и слово это прозвучало как приговор. — Плохое топливо. Оно сжигает тебя изнутри, оставляя один пепел. Я знаю.

— А что же хорошее? — прошептала я, почти не надеясь на ответ. — Смирение?

— Не знаю, — честно ответил он, и в этой честности было больше силы, чем в любой готовой мудрости. — Возможно, просто жизнь. Но своя. Не навязанная. Ты хочешь ломать, потому что не знаешь, как строить. И это самый страшный тупик.

Он выпрямился, и его тень накрыла меня.

— Выбор есть всегда. Даже если это выбор уйти. Это не слабость. Это сила, которую мало кто понимает.

Он повернулся, чтобы уйти, но задержался.

— Идите домой, Ярина. И подумайте, кем вы хотите быть. Не ради мести. Ради себя.

И он развернулся и ушёл. Не на вечеринку. По узкой тропинке, ведущей в темноту сада, к главному зданию клуба. Его фигура растворилась в тени, а затем и вовсе исчезла.

Я осталась одна. Дрожь в коленях была теперь от чего-то другого. Не от страха. И не от ярости. От странной, пронзительной пустоты, которую оставили после себя его слова. Он не осудил. Не высмеял. Он… увидел. Увидел ту самую боль, которую я носила в себе как оружие. И назвал её по имени — месть. И сказал, что она сожжёт меня. Но он не увидел истинной цели. Он думал, что я — просто очередная авантюристка. И в этом была моя возможность и моя новая, ещё более страшная игра: заставить его увидеть во мне не охотницу за наследством, а того самого одинокого человека, который понимает его усталость.

Лунный свет лился на каменные плиты. Из-за стекла доносился приглушённый смех, ритм музыки. А здесь была тишина. И щемящее, невероятное чувство, что меня только что разоблачили до самого дна. И в этом разоблачении не было унижения. Была какая-то пугающая… чистота.

Я посмотрела на бокал, который он оставил. На дне поблёскивала капля виски. Я медленно потянулась, взяла бокал. Он был ещё тёплым от его пальцев.

«Месть — плохое топливо, девочка».

«Выбор есть всегда».

Я поставила бокал обратно. Прямо. Ровно.

Что, если он прав? Что, если я, пытаясь взорвать их мир, взорву себя? Стану таким же пустым, злобным существом, как Варя, только с другой стороны баррикады?

Но что тогда делать с этой всепожирающей болью? С этой яростью, которая не даёт дышать?

Я не знала ответа. Я знала только, что Тарас Вершинин только что дал мне не отповедь, а… зеркало. И в него было страшно смотреть. И ещё я знала, что он ошибся насчёт моих намерений. И эта ошибка была тем самым крючком, за который можно было зацепиться.

Я повернулась и пошла назад, в шум, в свет, в толпу. Но теперь я несла с собой эту тишину с террасы. И его слова. И странное, щемящее чувство, что в этом человеке, в этом «основателе династии», живёт такая же одинокая, уставшая от фальши душа, как и во мне.

И это понимание было куда опаснее любого плана мести. Потому что оно превращало врага в человека. А с человеком, в отличие от врага, можно было вступить в диалог. Или в игру, где ставки были уже совсем другими.

Глава 4: Слабое место

— Яриша, завтрак на столе. Если хочешь, конечно.

Голос Галины прозвучал снизу, вполголоса, словно она не хотела, чтобы её услышали в столовой, но и не выполнить формальный долг гостеприимства не могла. Я не ответила. Лежала на раскладушке, уставившись в потолок, где в углу паук методично достраивал свою паутину. Тело было тяжёлым, как после долгой болезни, а в голове крутилась карусель из вчерашних образов: луна, тёмный бокал, его спина, исчезающая в тени сада.

«Месть — плохое топливо, девочка».

Это «девочка» резало до сих пор. От него осталось странное послевкусие — не унижения, а какой-то пронзительной, несправедливой правды. Как будто взрослый, уставший от всего человек, увидел, что ребёнок собирается поджечь дом, и просто сказал: «Не надо. Там ещё и твои игрушки».

Я встала, подошла к маленькому зеркалу над комодом. Лицо было бледным, глаза запавшими, с синими тенями под ними.

«Алёна, модель», — с горькой усмешкой подумала я. Какая уж тут модель. Тень. Призрак.

На столе гудел телефон. Я взяла его. Уведомление из Instagram: «taras_ver – хочет подписаться на вас».

Сердце ёкнуло, потом замерло. Рука сама потянулась принять. Аккаунт был закрытым. Одна фотография на аватаре — не лицо, а снимок паруса на фоне грозового неба. Подписчиков немного. Постов — три за последний год. Ничего личного. Полная противоположность яркому, кричащему аккаунту Кирилла.

И тут же пришло сообщение. Прямое, в директ.

taras_ver: Ваша энергия саморазрушительна. Займитесь лучше учёбой.

Текст ударил, как пощёчина. Сухой, безличный, как служебная записка. Вся та странная, почти исповедальная атмосфера ночного разговора рассыпалась в прах. Он просто поучал. С высоты своего положения, своих лет, своих денег.

Ярость, которую он вчера немного приглушил, хлынула с новой силой, горячая и слепая. Пальцы сами понеслись по экрану.

yarina.g: Вы что, взяли на себя роль моего духовного наставника после одной беседы? Как мило. А я и не знала, что успешные бизнесмены так жалеют бедных запутавшихся девочек. Или вам просто скучно в вашем идеальном мире, вот и ищете, кого бы ещё поучить жизни?

Я отправила и сразу пожалела. Слишком эмоционально. Слишком дёшево. Но отзывать было поздно. Три точки «пишет…» появились почти мгновенно.

taras_ver: Жалость — бесполезное чувство. Констатация факта — нет. Вы тратите силы на ненависть. Это ресурс. Его можно направить в конструктивное русло.

Я засмеялась горько. Звук получился резким и одиноким в маленькой комнатушке.

yarina.g: О, конструктивное русло! Вы предлагаете мне строить карьеру? Стать такой же успешной и… пустой, как все здесь? Спасибо, не хочу. Мне моя боль нравится. Она хотя бы честная.

Пауза. Дольше, чем в прошлый раз. Я представила его где-то в кабинете, с чашкой кофе, с лёгкой гримасой раздражения на лице. Читает ерунду, которую пишет какая— то истеричка.

taras_ver: Боль — не кредо. И не оправдание. Это просто боль. А насчёт пустоты — вы судите по поверхности. Как и все, кто хочет мстить. Вы даже не пытались понять, что внутри.

yarina.g: А мне зачем понимать то, что я хочу сломать? Вы странный, знаете ли. Сначала говорите «не мсти», а теперь советуете понять врага. Это какая-то новая психологическая техника?

taras_ver: Это называется стратегический анализ. Основа любого дела, в том числе и вашей будущей профессии, если вы, конечно, учитесь на бизнес-аналитика, а не просто просиживаете штаны.

Я замерла. Как он узнал? Галина. Конечно. Она наверняка с гордостью рассказывала своему новому кругу, что падчерица «получает хорошее образование». Возмутительно.

yarina.g: Шпионите за мной? Мило.

taras_ver: Интересы будущего члена семьи. Так сказать, должная осмотрительность.

yarina.g: Я НЕ член вашей семьи! Я — нежеланный довесок, случайный придаток! И никогда им не буду!

Я кричала в телефон, словно он мог слышать меня через текст. Пальцы дрожали.

taras_ver: Судя по темпераменту, вы могли бы быть кем угодно. В том числе и грамотным аналитиком. Вот вам кейс. Пришлите разбор к вечеру.

И следом прилетела ссылка на файл в облачном хранилище. Название: «Кейс_ВершининХолдинг_СтруктурныйАнализ_Ч1.pdf».

Это было настолько неожиданно, настолько абсурдно, что я онемела. Он прислал мне… учебный материал? На основе собственной компании? Это была насмешка? Провокация? Или какой=то изощрённый способ показать, насколько я ничтожна и мала по сравнению с масштабами его мира?

Глава 4.2

Я открыла файл. Десятки страниц. Диаграммы, финансовые показатели, структура подразделений. Всё это выглядело как священный грааль для студента моего факультета. Реальный кейс из реального, крупного холдинга. Не выдуманная учебная задача.

Ярость сменилась холодным, колючим интересом.

А что, если в этом его слабость? Не эмоциональная, а интеллектуальная? Его уверенность, что он может контролировать всё, даже меня, через деловую игру? Он сам, добровольно, вручает мне ключи к пониманию его империи. К пониманию того, как всё устроено. Где стыки. Где могут быть уязвимости.

План мести, который вчера казался скомканным и нелепым, вдруг обрёл новые, чёткие контуры. Не просто вломиться и сломать. Вломиться, изучить, найти самое больное место и надавить. Изучая его бизнес, я изучу его самого. Его принципы, его слабости. Это была не детская игра «соблазни парня». Это была взрослая игра на его поле.

Я медленно набрала ответ.

yarina.g: Это что, благотворительность для бедной студентки? Или способ отвязаться, загрузив меня работой?

taras_ver: Это проверка. На интеллект. И на способность направлять энергию в нужное русло. Если хотите доказать, что вы больше, чем просто обиженный ребёнок — сделайте. Если нет — продолжайте жечь своё топливо. Мне всё равно.

Последние три слова обожгли сильнее любой насмешки. «Мне всё равно». Это было не равнодушие. Это был ультиматум. Докажи, что ты чего-то стоишь. Или исчезни с моего горизонта. Это задело глубже, чем любое оскорбление. Потому что ставило под сомнение саму мою значимость как противника.

Хорошо. Хорошо, Тарас Викторович. Вы хотите игры в ученика и наставника? Получите. Я войду в вашу игру. И сыграю в неё так, что вы пожалеете о своём снисхождении.

yarina.g: Посмотрим, чему вы можете научить. Отправлю анализ к 20:00.

taras_ver: До 19:00. У меня в 19:30 совещание.

Наглец. Диктатор. Я чуть не швырнула телефон в стену. Вместо этого я глубоко вдохнула, открыла ноутбук и запустила его. Экран осветил моё лицо в полутьме комнаты.

«Идеально, — думала я, листая PDF. — Он сам даёт мне доступ. К информации. К своим мыслям. Я выведаю всё. О нём. О его сыне. О всех их слабых местах».

Я погрузилась в цифры, в схемы, стараясь отогнать навязчивый образ с террасы. Но он возвращался. Его спокойный голос: «Месть — плохое топливо». Его усталые глаза в лунном свете.

«Нет, — яростно думала я, вбивая данные в таблицу. — Это отличное топливо. Оно горит ярко. И оно сожжёт всё на своём пути. В том числе и твоё равнодушие, Тарас Вершинин».

Я проработала несколько часов, почти не вставая. Комната наполнилась звуком клавиш и гулом процессора. Я забыла про завтрак, про Варю, про весь этот дом. Я была в мире цифр, стратегий, рыночных долей. И это был мир, где я что— то понимала. Где была сила.

К шести вечера у меня был готов черновик разбора. Я перечитала его, правила, дополняла. Это была хорошая работа. Острая, немного дерзкая, с парой неочевидных выводов. Я специально добавила один спорный момент — предположение о перекосе в инвестициях. Чтобы посмотреть, как он отреагирует.

В 18:55 я отправила файл ему в личные сообщения. Без комментариев. Просто файл.

Ответ пришёл через две минуты.

taras_ver: Вошли в рамки. Молодец. Завтра в 17:00 в кофейне «Ману» на Пречистенке. Обсудим ошибки.

И всё. Ни «спасибо», ни «хорошая работа». Сухая констатация и — приказ. Но было в этом сообщении что-то новое. Не просто констатация, а признание: «не лишён здравых мыслей». И внимание к «смелым предположениям» — тем самым, где я намекнула на слабые места. Он заметил.

Я сидела, уставившись на экран. Первая мысль: «Он действительно воспринимает это как учёбу». Вторая, леденящая: «А что, если он прав? Что если всё, что он делает — не игра, а попытка направить?» И третья, самая страшная: «Но я-то играю. И моя цель — использовать его же уроки против него».

Внизу хлопнула входная дверь. Послышались голоса — Варя и Кирилл. Их смех, громкий и беззаботный, пробился сквозь перекрытия, напоминая, ради чего всё это затеяно.

Я посмотрела на сообщение Тараса. Он видел во мне «обиженного ребёнка» и «потенциального аналитика». Он не видел главного — холодного мстителя, который только что получил первый учебник по устройству его мира.

Страх и азарт смешались в странный, терпкий коктейль. Он открыл дверь в свою крепость, решив, что впускает безобидного щенка. Он ошибался.

Слабое место было найдено. Им оказалась его собственная уверенность в том, что всё можно контролировать. В том числе — и меня.

Глава 5: Уроки без уроков

Я шла на эту встречу, готовясь к бою. Ожидала холодного анализа, сухих замечаний на полях моего отчёта. Но Тарас Вершинин преподал урок иного рода — урок тотального психологического разоружения, где моим слабым местом оказалась не логика, а мои собственные, не до конца понятые мне чувства.

— Вы допустили классическую ошибку всех начинающих аналитиков. Смешали причину и следствие.

Голос Тараса был ровным, как линия горизонта на учебной карте, и таким же безличным. Он сидел напротив меня в глубоком кожаном кресле в кофейне «Ману», откинувшись назад, и держал в руках мою распечатку. На ней были его пометки красной ручкой — чёткие, резкие, как порезы. Мою работу он не похвалил. Он её препарировал.

— Здесь, — он ткнул пальцем в график, — вы видите падение прибыли в четвёртом квартале и связываете его с ростом расходов на маркетинг. Но маркетинг — это реакция на уже начавшийся спад. Первопричина была в другом. В чём?

Кофейня пахла дорогими зёрнами, тёплым деревом и тишиной. Здесь не было случайных посетителей — только деловые люди с ноутбуками, обсуждавшие что-то вполголоса. Я чувствовала себя переодетой официанткой, которую усадили за стол с управляющим. Мой чёрный комбинезон вдруг показался мне дешёвым и кричащим.

— В… сезонности? — неуверенно предположила я, ненавидя этот дрожащий от неуверенности голос.

— Сезонность заложена в моделях, — отрезал он, даже не взглянув на меня. — Подумайте ещё. Что происходило в отрасли в третьем квартале?

Я лихорадочно перебирала в памяти данные, которые вчера изучала. Цифры плясали перед глазами, смешиваясь с обидой и желанием доказать, что я не полная идиотка.

— Изменение законодательства о сертификации импортных компонентов, — выпалила я. — Но это повлияло бы на всех игроков, а не только на…

— На всех, но не одинаково, — он перебил меня, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на интерес. — У кого-то были долгосрочные контракты с местными поставщиками. У кого-то — нет. У «Вершинин— Холдинга» на тот момент был как раз переходный период. Сбой в цепочке поставок всего на две недели привёл к каскадному эффекту. Вы это упустили. Сосредоточились на очевидном — расходах. Не увидели системной связи.

Он отложил распечатку и наконец посмотрел на меня. Его взгляд был оценивающим, но без насмешки. Как инженер на испытательном стенде.

— Вы умны. Но мыслите линейно. Как солдат, который видит только окоп перед собой, а не всё поле боя.

— Может, потому что я и есть солдат на этой войне? — вырвалось у меня. Я сжала руки под столом, чтобы они не дрожали. — А вы мне предлагаете мыслить, как генерал, сидящий в тёплом штабе.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Скорее, тень чего-то.

— Генерал без понимания того, что происходит в окопах, проигрывает, — парировал он. — А солдат, который не видит картины целиком, погибает первым. Выбор за вами: погибнуть в своей окопной ярости или научиться видеть поле.

Он сделал паузу, взял свою чашку с эспрессо, отпил маленький глоток.

— Итак, перейдём от абстрактных полей боя к конкретике. Как успехи с твоей изначальной целью? — Он произнёс это спокойно, но в вопросе чувствовалась стальная нить. — Кирилл. Он уже обратил на тебя внимание? Или твоя «охота», как ты это называла, всё ещё на стадии разведки?
Вопрос ударил неожиданно, сменив деловой тон на личный. Он проверял не только мой ум, но и мою ложь. Играл в свою игру, считая, что знает правила. Внутри всё сжалось. Я не могла признаться, что Кирилл проигнорировал меня как пустое место — это разрушило бы легенду и показало бы мою несостоятельность. Но и хвастаться несуществующими успехами было опасно.

— А вы интересуетесь прогрессом своего сына или моими методами? — парировала я, выдерживая его взгляд. — Если коротко — да, обратил. После вечеринки. Спросил, кто я такая. Это пока всё. Но первый шаг — он самый трудный, не так ли?

Я врала нагло и гладко, наблюдая за его лицом. Я видела, как на долю секунды напряглись мышцы его челюсти. Веки чуть опустились, прикрыв взгляд. Это было мимолётно, но я поймала этот сигнал — вспышку чего-то тёмного и острого, что не было простым отцовским беспокойством.

— Первый шаг, — повторил он, и его голос стал чуть ниже, немного медленнее. — Да. Главное — не споткнуться на нём и не упасть лицом в грязь. Кирилл… привык к лёгким победам. Его интерес поверхностен и быстротечен. Ты готова быть развлечением на одну ночь?

В его словах теперь сквозила не просто констатация, а предостережение, окрашенное личной интонацией. Он не просто отчитывал «охотницу». Он её отговаривал. И в этом отговоре было что-то личное.

— А кто сказал, что я хочу быть развлечением? — я наклонилась чуть вперёд, снижая голос до интимного шёпота, который звучал фальшиво в моих ушах, но, я надеялась, сработает. — Может, я хочу быть исключением.

Он замер. Казалось, воздух между нами стал гуще. Его пальцы слегка постучали по столешнице — единственный признак внутреннего беспокойства.

Глава 5.2

— Опасные амбиции, — наконец произнёс он. — Исключения в его мире — это те, кого он не может получить. Или те, кто стоит слишком дорого. Ты готова платить такую цену?

— Я уже плачу, — выдохнула я, и в этот момент в моём голосе прорвалась искренняя горечь, которую не нужно было изображать. — Каждый день, живя в том доме. Так что вопрос лишь в том, что я получу в конце.

Он смотрел на меня долго и пристально, как будто заново оценивая все риски.

— Твой план «мести», — сменил он резко тему, но напряжение не исчезло, оно лишь ушло вглубь, — он предусматривал вариант провала?

Воздух снова сгустился, но теперь в нём витала новая, двойная игра. Он спрашивал не только о плане против Кирилла. Он спрашивал о плане против него самого. И о том, что будет, если я в этой двойной игре запутаюсь сама.

— Что? — прошептала я, по-настоящему сбитая с толку этим прыжком.

— Любой план, особенно рискованный, должен учитывать минимум три сценария: успех, частичный успех и провал. Вы рассматривали, что будет, если… всё пойдёт не так? Если вы не сможете никого соблазнить, никого не сломаете, а только ещё глубже загоните себя в угол?

Он смотрел на меня, и в его глазах теперь читалось сложное переплетение: аналитическая ясность, отцовская тревога и что-то ещё, личное, что он тщательно скрывал.

— Я… я не… — я запнулась, глотая воздух, моя ложь о Кирилле вдруг показалась жалкой и хрупкой.

— И ещё один вариант, — продолжал он, не давая опомниться. Его голос стал опасным шёпотом. — Вы рассматривали вариант, что можете что-то почувствовать? Не к мальчику, за которым охотитесь. А к… кому-то другому? Кто видит эту охоту и пытается вас предостеречь?

Он не назвал имён. Но его смысл был ясен как день. Он спрашивал о нас. О той странной связи, что возникала, между нами, здесь, среди запаха кофе и тихого звона фарфора. Он спрашивал, не становлюсь ли я его целью, даже пытаясь достичь другой.

Меня бросило в жар, потом в холод. Он зашёл слишком далеко. И слишком близко.

— Это бред, — выдавила я, и голос мой сорвался. — Я ничего не могу чувствовать к… к вам. К любому из вас. Только ненависть.

— Ненависть — тоже чувство, — заметил он, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде понимания моей лжи. — Очень энергозатратное. И часто оно ходит парой с чем-то другим. Со страхом. С обидой. С интересом. Или с притворством. Вы ненавидите меня, Ярина?

Он задал вопрос прямо, без обиняков. Как хирург, который вскрывает абсцесс без анестезии, зная, что там внутри гной и ложь.

Я молчала. Не могла вымолвить ни слова. Ненавидела ли я его? Вчера — да. Сегодня, сейчас, глядя на его спокойное, усталое лицо, на эти умные, всё видящие глаза, которые только что выдавали ревность… Я не знала. Я запуталась в собственной паутине.

— Не знаю, — честно прошептала я, и это признание было мучительнее любой лжи.

Он кивнул, как будто получил ожидаемый ответ.

— Вот и первый шаг к настоящему анализу. Честность с собой. Пока вы не разберётесь в том, что вы на самом деле чувствуете, любой ваш план будет построен на песке. Особенно тот, что строится на обмане.

Я больше не могла этого выносить. Это унижение было тоньше и глубже всего. Он разбирал меня по косточкам, видя и ложь про Кирилла, и мой истинный интерес к нему самому. Я резко встала, задев стол.

— Я не буду это слушать, — прошипела я, хватая сумку. — Вы не имеете права…

— Ярина.

Я замерла. Не оборачиваясь.

— Вы яркая, — сказал он сзади. Его голос звучал без прежней сухости. — И очень одинокая. И хорошая актриса. Но игра с двойным дном — самая опасная. Тот, кто начинает её, рискует забыть, где правда, а где ложь. И потерять себя. Будьте осторожны.

Я выбежала на улицу. Его слова звенели у меня в голове, но теперь среди них отчётливо звучало: «Как успехи с твоей изначальной целью?» и тень в его глазах, когда я солгала о Кирилле. Я невольно задела ту струну, на которую рассчитывала. Но теперь, когда она дрогнула, я испугалась настоящей силы её звука.

Поздно ночью пришло сообщение.

taras_ver: Завтра. 19:00. Шахматный клуб «Каисса» на Лермонтова, 12. Если хватит смелости не бежать и сыграть партию, где все карты на столе. Или под столом.

Я прочитала эти строки. «Карты под столом». Он признавал, что понимает: игра идёт не только за шахматной доской. Он видел мою ложь и вызывал на продолжение. На его территорию — территорию стратегии и скрытых манёвров.

Моя ложь сработала. Он ревновал. Или делал вид? Теперь я должна была играть сразу две роли: охотницу за сыном для него и охотницу за отцом — для себя. И запутаться в этом лабиринте лжи стало проще простого.

Глава 6: Шах и мат самой себе

Я пришла в «Каиссу», нацелившись как шахматный воин. Готовая к холодной битве умов. Но доска стала зеркалом, а противник — хирургом, вскрывающим мою душу под предлогом игры. И когда последняя защита рухнула, на кон оказалась поставлена не королева, а всё, что во мне оставалось настоящего.

— Пешка на е4. Классика. Желание сразу захватить центр. Стремление к контролю. Или его иллюзии.

Его голос прозвучал в тишине, отрывисто и сухо, как щелчок шахматных часов. Я сидела напротив Тараса в полумраке шахматного клуба «Каисса». Комната была маленькой, пахла старым деревом, пылью с книжных полок и чем— то ещё — временем, застывшим в янтаре правил. Свет от зелёной лампы с абажуром падал на шахматную доску, выхватывая из темноты лишь её квадраты, его руки — крупные, с чёткими суставами, — и часть его лица. Его взгляд был прикован к доске, а не ко мне. Я была лишь оппонентом. И это бесило.

— Это называется здравым смыслом, — огрызнулась я, двигая своего королевского коня на f3. — Не все должны ходить в обход, как вы.

— Конь на f3. Защита. Но пассивная, — прокомментировал он, тут же отвечая ходом своего коня на c6. — Вы защищаете то, что только что попытались захватить. Энергия уходит не на атаку, а на удержание шатких позиций. Знакомо?

Я промолчала, стиснув зубы. Его слова били точно в цель. Моя «атака» на его мир свелась к сидению в этой комнате и попыткам не проиграть в шахматы. Я сделала следующий ход — пешка на d4, пытаясь усилить центр. Стук дерева о дерево прозвучал громко и вызывающе.

— Пешка на d4, — произнёс он, и я услышала в его голосе едва уловимую ноту… одобрения? Нет, скорее, констатации. — Усиление. Но теперь ваша пешка на e4 без поддержки. Уязвима. Вы вынуждены будете её защищать или потерять. В жизни так часто бывает: делаешь шаг вперёд, а потом всю жизнь тащишь за собой груз последствий, боясь их отпустить.

Он взял свою пешку и съел мою на d4. Чёткий, безжалостный щелчок. Моя позиция пошатнулась.

— Вы не можете просто играть, не комментируя каждое движение? — прошипела я, лихорадочно обдумывая ответ. Сердце стучало, где-то в висках.

— Шахматы — это и есть разговор, — возразил он спокойно, откидываясь на спинку стула. Его лицо вышло из тени, и я увидела на нём усталую сосредоточенность. — Только слова здесь заменены фигурами. И по тому, как человек играет, можно понять о нём всё. Вы, например, играете на эмоциях. Видите угрозу — бросаетесь её отбивать. Видите слабость — атакуете, не глядя на свои тылы. Вы не думаете на три хода вперёд. Вы реагируете. Вы до сих пор реагируете, а не действуете.

— А вы действуете? — я передвинула слона, пытаясь создать хоть какую—то угрозу. — Или просто наблюдаете и комментируете? Считаете ходы, но не считаетесь с чувствами?

Впервые за вечер он оторвал взгляд от доски и посмотрел на меня. В зеленоватом свете лампы его глаза казались тёмными безднами.

— Чувства — это роскошь, которую не каждый может себе позволить за доской. И в жизни, — сказал он тихо. — Я действую. Каждым ходом. Даже когда кажется, что просто наблюдаю. И мой следующий ход — вопрос. Как там твоя «охота»? Достигла ли ты прогресса с Кириллом, или вся твоя энергия уходит на эту партию?

Вопрос, заданный спокойным, почти бесстрастным тоном, обжёг сильнее любого упрёка. Он снова проверял легенду. Смотрел, не дрогну ли я. Я заставила себя хмыкнуть, сделав вид, что обдумываю ход, а не ответ.

— Прогресс есть, — солгала я, глядя на фигуры, а не на него. — Он пригласил на свидание. На яхту, в выходные.

Я соврала нагло, наугад, вспомнив его же слова из спортзала.

Воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов на стене. Он не ответил. Я рискнула поднять взгляд. Он сидел совершенно неподвижно, его пальцы замерли над королём. Его лицо было каменной маской, но в глазах, таких тёмных в этом свете, будто сверкнул осколок льда. Не гнев. Нечто более острое и быстрое. Ревность? Нет, не позволяй себе таких глупостей. Раздражение. Да, скорее всего.

— На яхту, — повторил он наконец, и его голос приобрёл опасную, бархатную гладкость. — Интересный выбор. Там некуда бежать. И много свидетелей. Ты уверена, что готова к такому уровню… игры?

— А вы бы предпочли, чтобы я отказалась? — выпалила я, чувствуя, как натягиваю тетиву лука ещё туже. — Или, может, вы хотите дать мне несколько советов? Как опытный… стратег.

Он медленно перевёл взгляд на доску, сделал ход слоном, атакуя моего коня. Угроза была элегантной и смертельной.

Глава 6.2

— Мой единственный совет — не путать поле боя с игровой площадкой. На яхте у него все козыри. Ты будешь в его стихии. Безоружна. — Он паузу. — Если, конечно, твоё оружие — нечто иное, чем ты демонстрируешь здесь.

Мне пришлось отступить конём, теряя позицию. Унижение снова подкатило комом к горлу. Он играл со мной, как кот с мышкой, и при этом разбирал по косточкам не мою стратегию, а меня саму, мою ложь, мои фальшивые манёвры.

— Ваш план, — продолжал он, двигая ферзя, создавая смертельную вилку, — был построен на слабости другого человека. На тщеславии. Это низко и примитивно. Но хотя бы понятно. Но твой новый план… — он посмотрел на меня, и его взгляд стал пронзительным, — …построен на чём? На желании доказать что-то мне? Или себе?

Я не ответила. В горле стоял ком. Его ферзь угрожал и ладье, и королю одновременно. Я пыталась найти выход, но доска казалась клетчатой тюрьмой.

— Ты сменила цель, — его голос стал тише, интимным в этой тихой комнате. — Перенацелилась. На более сложную мишень. Полагаю, это должно было льстить. Но это лишь доказало твою незрелость. Ты не рассчитала главного: что цель может оказаться не мишенью, а… зеркалом. И что, глядя в него, можно увидеть не врага.

— Заткнитесь, — вырвалось у меня. Голос дрожал. — Просто играйте.

— Я и играю, — парировал он. И его следующая фраза прозвучала как приговор, сопровождаемый тихим стуком фигуры о дерево: — Ферзь на е2. Шах.

Я уставилась на доску. Его ферзь, которого я проигнорировала, увлёкшись своей ложью и попытками атаковать, теперь безжалостно атаковал моего короля. Мой король был загнан в угол, окружён своими же беспомощными фигурами. Защиты не было. Это был мат в два хода. Не просто поражение. Это была демонстрация полной беспомощности. Крах не только на доске. Крах всей моей двойной игры. Он видел всё. И теперь ставил мат моей легенде.

Всё, что копилось неделями — боль, ярость, унижение от жизни в чужом доме, страх перед собственной запутанностью, досада от его всевидящих глаз, стыд за эту жалкую ложь про яхту — всё это нахлынуло разом. Слеза, предательская и жгучая, скатилась по щеке. И прежде, чем я успела что—то понять, моя рука метнулась вперёд и с грохотом смахнула все фигуры с доски. Деревянные короли, ферзи, ладьи полетели на пол, застучали по паркету, покатились в темноту.

— ВЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТЕ! — закричала я, вскакивая. Стул с грохотом упал назад. — НИЧЕГО! И не смейте разбирать меня, как ваши чёртовы отчёты! Это не игра! Это моя жизнь! И она сломана! И я… я…

Я задыхалась. В дверях показалась голова пожилого администратора. Тарас поднял руку, жестом веля ему не вмешиваться. Его лицо было спокойным, но в глазах бушевала буря — не гнева, а чего—то иного. Глубокого, нетерпеливого понимания и чего-то ещё… триумфа? Нет, болезненной ясности.

Он медленно встал. Он был огромным в полутьме, его фигура заполнила всё пространство между мной и дверью. Я отступила на шаг, но он просто подошёл, наклонился, поднял упавший стул и поставил его на место. Потом взглянул на меня.

— Всё, — сказал он твёрдо. — Хватит. Игры кончились. Все.

Он взял меня за локоть. Его пальцы обхватили его не как тиски, а плотно, не оставляя возможности вырваться, но и не причиняя боли. Это был захват, не терпящий возражений.

— Пустите, — прошипела я, но ноги меня не слушались, предательски подкашиваясь.

Он не ответил. Он просто повёл меня через зал, мимо изумлённого администратора, к выходу. Я шла, как во сне, не сопротивляясь, чувствуя жар от его руки через тонкую ткань комбинезона и ледяной холод внутри.

На улице пахло вечерней прохладой и бензином. Он отпустил мой локоть, и я тут же отпрыгнула, прислонившись к холодной стене здания. Я дрожала вся, мелкой, неконтролируемой дрожью. Слёзы текли по лицу, и я беспомощно вытирала их тыльной стороной ладони, ненавидя себя за эту слабость.

Он стоял передо мной, заслонив свет уличного фонаря. Его лицо было в тени, но я видела, как напряжена его челюсть.

— Вот и добрались до сути, — сказал он, и его голос теперь был другим. Без аналитической сухости. Грубым, почти сиплым, сорванным. — Вся твоя злоба, вся игра, вся эта маска мстительницы, вся эта ложь про яхты и свидания — всего лишь панцирь. Под ним — просто девочка, которой больно. Которая потеряла всё и не знает, куда себя деть. Которая так боится, что даже свою боль пытается превратить в оружие против тех, кому на неё наплевать.

— Не называйте меня девочкой, — выдавила я сквозь слёзы, но в этом не было уже никакой силы, только мольба.

— А кто ты тогда? — он сделал шаг вперёд. Теперь между нами было меньше полуметра. Я чувствовала исходящее от него тепло, запах кожи и чего-то древесного, мужского. — Мстительница? Так мстительницы не плачут. Они действуют. Аналитик? Аналитики не сметают фигуры со стола в истерике. Кто ты, Ярина? И главное — зачем ты врёшь мне в лицо, зная, что я вижу каждую твою фальшивую улыбку?

Я не могла ответить. Я просто смотрела на него, икая от слёз, чувствуя себя абсолютно голой, разоблачённой и беззащитной. Моя ложь висела между нами грязным, порванным полотнищем.

И тогда он сделал это.

Медленно, давая мне время отпрянуть, отскочить, ударить его, он поднял руку. Не для того, чтобы ударить или схватить. Он прикоснулся к моему лицу. Тыльной стороной пальцев, шероховатой от работы или просто от жизни, он провёл по моей щеке, стирая мокрую дорожку слезы. Прикосновение было на удивление нежным. И невероятно горячим, обжигающим, как признание.

По всему моему телу, от щеки до самых пяток, пробежал разряд тока, парализующий и оживляющий одновременно. Я замерла. Дыхание перехватило. Это был не просто жест. Это было снесение всех баррикад, всех масок, всей лжи. И в этом прикосновении не было ни жалости, ни снисхождения. Было… понимание. И вызов. Признание меня — сломленной, плачущей, настоящей — и приглашение быть именно такой. Без притворства.

— Вот она, — прошептал он. Его пальцы задержались у моего виска, едва касаясь кожи. Его дыхание было тёплым на моём лбу. — Первая честная эмоция. Без фальши. Без игры. Просто боль. Её, оказывается, не нужно прятать. Её можно почувствовать. Или… позволить почувствовать другому.

Глава 7: Правила игры

Он думал, что может всё взять под контроль, даже эту непредсказуемую химию между нами. Установить границы, как в бизнес-контракте. Но некоторые реакции не подчиняются уставу, а самые опасные игры начинаются, когда кто-то решает правила нарушить.

— Итак, правила. — Его голос прозвучал как удар гонга, отмеряющий начало нового раунда.

Мы сидели на этот раз в крошечной библиотечной комнатке при книжном магазине, куда он привёл меня после того злополучного вечера у шахматного клуба. Здесь пахло клеем, старой бумагой и пылью. Стол между нами был узким, и наши колени почти касались под ним. Я осознавала это каждую секунду — это знание было острым и отвлекающим.

— Какие ещё правила? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Щека, где он прикоснулся, всё ещё горела в моей памяти. — Мы что, заключаем контракт?

— В некотором роде, — он откинулся на стул, сложив руки на груди. На нём был простой тёмно-серый свитер, и в этом образе он выглядел опаснее, чем в костюме. Более доступным, а значит, более обманчивым. — Первое: место. Только нейтральная территория. Не мой офис, не ваш дом. Такие места, как это. Публичные, но уединённые.

— Чтобы легче было отмежеваться, если что? — я не удержалась.

— Чтобы было меньше соблазна пересечь черту, — поправил он без колебаний. Его глаза прищурены. — Второе: формат. Только разговоры. Никаких… шахматных досок для эмоционального битья посуды. И никаких необязательных касаний.

Последнюю фразу он добавил отчётливо, глядя прямо на меня. Он помнил. И давал понять, что это была ошибка, которая не должна повториться. Меня от этой сухой констатации бросило в жар.

— Третье и главное: цель, — он продолжил, опершись локтями о стол. — Мы оба прекрасно понимаем, что ваша первоначальная… миссия провалилась. Вы не охотитесь на моего сына. Вы даже не пытаетесь. — Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. — Значит, нужна новая цель. Предлагаю такую: мы попробуем перенаправить этот вулкан, который вы в себе носите, во что-то конструктивное. Вы будете задавать вопросы о бизнесе, о чём угодно. Я буду отвечать. Вы получите знания, которые стоят дороже, чем любой план мести. А я… — он запнулся, впервые за всё время, и его взгляд на миг уплыл в сторону, в тени полок. — А я получу возможность наблюдать, как работает незаурядный ум. Без примеси разрушения. Чистый анализ. Играем?

Это было цинично. Прагматично. И чертовски умно. Он предлагал легализовать наши встречи, обезвредить их, свести к безопасному менторству. Упаковать весь этот опасный ток, что витал между нами с террасы, в стерильную упаковку «интеллектуального обмена».

Но я слышала в его голосе фальшь. Он не хотел просто «наблюдать за умом». Он чего-то хотел от этих встреч. Так же, как и я. Только боялся в этом признаться даже самому себе.

— Играем, — кивнула я, делая вид, что принимаю его условия. — Но я устанавливаю своё правило. Я задаю вопросы не только о бизнесе. О чём хочу.

Он нахмурился, но согласился: — В разумных пределах.

— Пределы определим по ходу, — парировала я, и в голове тут же созрел дерзкий, безрассудный план. Он запретил касания. Значит, именно их нужно было спровоцировать первыми. Из-под тихой маски послушной ученицы.

Я медленно потянулась к чашке с чаем, которая стояла ближе к нему, рядом с сахарницей. Моё движение было плавным, неспешным.

— Тогда первый вопрос не по делу, — сказала я, глядя на него, а не на чашку. — Вы боялись когда-нибудь? Не в бизнесе. По-настоящему. До дрожи в коленях.

Вопрос застал его врасплох. Он замер, его глаза сузились. В этот момент мои пальцы, якобы целясь в чашку, намеренно соскользнули и легким, почти невесомым движением коснулись его руки, лежавшей на столе рядом с сахарницей. Контакт длился меньше секунды. Просто мимолётное скольжение моих кончиков пальцев по его костяшкам.

Он вздрогнул, будто от удара током. Его рука инстинктивно дёрнулась, отстраняясь, а глаза, полные внезапной настороженности и чего-то ещё — шока, признания — впились в мои. Он понял. Понял, что это не случайность. Это был тест. И его реакция — этот мгновенный, животный отскок — была ответом громче любых слов.

Я спокойно взяла свою чашку, отпила, не отводя взгляда. Внутри всё ликовало и трепетало одновременно. Правило о касаниях продержалось ровно три минуты. И было нарушено мной.

— Страх, — произнёс он наконец, и его голос звучал чуть хрипло. Он оправился, снова сложил руки, но теперь это выглядело как защитная поза. — Да. Боюсь. Что не успею. Что оставлю после себя лишь красивые отчёты и сына, который будет рад, наконец, распоряжаться всем без моих нравоучений.

Он ответил на вопрос. Честно. И это было куда ценнее, чем ожидаемая отповедь за нарушение правила. Мой дерзкий манёвр не разрушил игру. Он изменил её уровень. Снял первый слой брони.

Так начались наши странные «сессии». Мы встречались раз-два в неделю. В той же библиотеке, в тихой кофейне на набережной. Он говорил об активах и пассивах, о стратегическом планировании, о рисках. Говорил блестяще. Я впитывала, задавая каверзные вопросы. Но теперь между словами, в паузах, в обмене взглядами витало новое знание: граница была условной, и мы оба знали, кто её уже пересёк.

Но настоящий прорыв случился позже.

— Вы так и не рассказали, почему выбрали именно пищевой холдинг, — спросила я как-то раз, попивая капучино. Шёл мелкий осенний дождь.

— Это личное, — отрезал он, просматривая что-то на телефоне.

— Наше правило: «о чём хочу». Вы согласились.

Он отложил телефон, вздохнул. Посмотрел на дождь.

— Мой отец был агрономом. Голодал в детстве. Для него еда была вопросом выживания. Я построил холдинг на его мечте. Теперь он им управляет. Или думает, что управляет. Глупо, да? Сентиментально.

— Нет, — тихо сказала я. — Это честно.

Он взглянул на меня с удивлением.

— А ваш отец? — спросил он вдруг. — Он ведь тоже что-то строил? Карьеру, семью… пока не разобрал её на кирпичики.