Любовники

Любовники

Ольга была старше Игната лет на десять, а то и больше. И с этим Игнату повезло, ведь он был еще совсем неопытным в любовных делах подростком, а Ольга имела в этом вопросе энциклопедические познания. И вот она взялась обучать несмышленого провинциала всем тонкостям и грубостям любовных утех. Поначалу Игнат не верил своему счастью, и самоотверженно следовал всем указаниям и капризам своей зрелой любовницы. Это было ему не сложно, и на первых порах доставляло сладостное и извращенное удовольствие, так как все эротические фантазии Ольги сводились, в основном, к ее унижению, и причинению ей физической боли. Все, что требовала от него Ольга, Игнат проделывал с женщинами впервые, и это было забавно. Ольга любила боль, и всякий раз, в исступлении страсти, требовала от Игната: « - Ударь! Ударь меня посильнее! Сделай мне больно!», - и пылкому юноше, в первый раз испугавшемуся этой ее просьбы, впоследствии ничего другого не оставалось, как только лишь покорно удовлетворять все требования любовницы. Игнат, не выходя из Ольги, и лишь усиливая грубое в нее проникновение, бил партнершу по лицу, по ягодицам, грубо стискивал ее груди, хватал за волосы, заламывал руки. С каждым днем мазохистские просьбы Ольги становились все более изощренными, и иногда даже с трудом выполнимыми для Игната. Ольга громко кричала, и крепкое тело ее содрогалось в мелких конвульсиях. Тело Ольги покрывалось темными пятнами и царапинами. А за окном в это время хлопьями падал снег, и посиневшие от мороза вороны прыгали по веткам деревьев, заглядывая в запотевшие окна их крохотной квартирки. Потом они вместе валялись на продавленном диване, пили вино, и, выбрав из валяющегося в углу комнаты вороха видеокассет какой-нибудь фильм, вместе смотрели его на стареньком видеомагнитофоне. Чаще всего это были классические фильмы Тарковского, Феллини, или Бергмана, которого Игнат особенно любил. Ольга была известной сценаристкой, а Игнат мечтал стать режиссером, и учился в киношколе. Любовь к кино сближала их не меньше, чем секс, и здесь, как и в постели, Ольга тоже выполняла функции наставницы. Впрочем, сексом они занимались по нескольку раз в день, и при любом удобном случае, не только в постели, но и где придется. Ольга любила выбирать для этого самые причудливые места, от лифта, до балкончика в оперном театре. Так на опере Прокофьева «Огненный ангел», в сцене оргии Ольга сползла к коленям Игната, расстегнула ширинку его брюк, и сделала его впечатление от этого произведения незабываемыми. Благо в зале было темно, и безумная выходка Ольги осталась незамеченной. Игната эти ее капризы веселили, и он всегда охотно отзывался на просьбы или приказания Ольги. Однажды она, толи в шутку, толи в серьез, сказала Игнату, что мечтала бы заняться с ним любовью в Кремле, внутри Царь-Колокола. « - Хорошо, что не внутри Царь-Пушки!», - отшутился Игнат, так до конца и не поняв, была ли это шутка? Говорила об этом Ольга всерьез, или просто дурачилась? Это осталось тайной. К счастью, была зима, и выходить из дома без лишней надобности им не хотелось. А дома они и так только тем и занимались, что сутками напролет утешали себя всеми возможными и невозможными способами, без всякой Царь-Пушки и Царя-Колокола. « - Ты же понимаешь, что это фрейдистские символы!», - просвещала его Ольга, но Игнату психоаналитические теории были не интересны, он предпочитал практику. Ольга была ненасытна и изобретательна, так что, скучать Игнату не приходилось. Правда, иногда на него накатывала ипохондрия: « - Жалко тратить время на эту ерунду!», - то и дело ловил себя на этой мысли Игнат, но усмирить свою чувственность и неутолимую похотливость Ольги он не мог. Иногда ему хотелось побыть одному, сходить в музей, или просто провести вечер за книгой, но Ольга не предоставляла ему такой возможности. Ей все время хотелось заниматься любовью, и Игнат был освобожден от этой повинности только в те немногое часы, когда спал. Но и сны его были переполнены обнаженными женскими телами, и дикостью первобытных оргий. Выжженная пустыня вела через зыбучие дюны, и приводила к крепостной стене, которая была выложена из обожженного верблюжьего помета. В проемах между зубьями крепостной стены стояли люди, и недружелюбно смотрели вниз, на изможденного путника. Вся его кожа была покрыта саднящими волдырями, вздувшимися от палящих лучей солнца. И он расчесывал свои ожоги, и выдавливал из них сизый гной. Потом ему сбрасывали со стены веревочную лестницу, и он вынужден был из последних сил карабкаться вверх, вдоль бесконечной стены. Когда он смотрел вниз, ему казалось, что по веревке он поднялся куда-то за облака, и если негостеприимные обитатели крепости решат перерезать ее, или просто спихнут его со стены ударом сабли, то падать ему придется долго, может быть, даже вечно. Но усилия его не были напрасны. Едва он взобрался на крепостную стену, он увидел перед собой красивый город, будто возникший из зыбкого миража, или сказок «1001 ночи». И в этом городе, под плоскими крышами, устланными пестрыми коврами, жили одни только женщины. Теперь он видел, что и та стража, стоящая на крепостной стене, это тоже были женщины, чьи лица были скрыты за разноцветными повязками. Это были мужеподобные воительницы, с мускулистыми телами и злыми глазами, подведенными сурьмой. В руках у женщин были изогнутые сабли, и на острых лезвиях дрожал свет закатного солнца. Стражницы проводили его вниз, к городской площади, где около бьющего тугой струей фонтана его дожидались тысячи женщин этого города. Откуда-то начинала доноситься музыка, и все эти юные, и не очень юные, женщины в так сладчайшей мелодии начали сбрасывать с себя тонкие покровы. Его обступило множество нагих тел, и, с чувственными возгласами, все эти женщины стали тянуть к нему руки, ласкать его и гладить по всем возможным уголкам его тела. Те, что были рядом, касались его не руками, а языком. И в этот момент Игнат просыпался, и видел над собой бледное и злое лицо Ольги, вперившейся в него холодным лунным взглядом. Рука Ольги лежала у него между ног. « - Ты так сладко спишь!», - шептала Ольга, и целовала Игната в губы, в шею, в грудь, медленно скользя языком к его ноющему от нетерпения паху. И тут Игнат проваливался в иное сновидение, еще более безумное, чем то, из которого он только что выпал, пробужденный хищным взглядом Ольги. В этой женщине было что-то пугающее, демоническое. Какая-то страшная сила сквозила из ее ледяных глаз, цвет которых менялся в зависимости от настроения Ольги. Иногда казалось, что Ольга способна менять цвет глаз просто по своей прихоти. Игнату было непонятно, как такая сильная женщина, неудержимая воля которой сметала все на своем пути, испытывала острое наслаждение от унижения и боли. Казалось, в Ольге жило несколько разных личностей, и они, как и цвет ее глаз, прихотливо сменяли друг друга в зависимости от тех эмоций, которые Ольга испытывала, и от тех целей, которые она ставила перед собою в данный момент. Игнат прочитал несколько сценариев Ольги, и был впечатлен ее литературным талантом. В ее сценариях все было необычно, от характеров и их диалогов, до сюжетных поворотов и перипетий, по которым вымышленные персонажи двигались внутри рассказываемой Ольгой истории. По нескольким сценариям Ольги уже были сняты художественные фильмы, и некоторые из них были вполне удачными. Кроме того, в этих фильмах снимались многие известные артисты, так что имя Ольги было у режиссеров на слуху, и она была вхожа в богемную тусовку киношников и театралов. Хотя сама Ольга не раз говорила, что все, снятые по ее сценариям фильмы, «отстой», и все ее истории испорчены режиссерами и продюсерами, и никто из них так ни черта и не понял, о чем она хотела рассказать в своих сценариях. Но это не мешало ей дружить и с модными режиссерами, и с влиятельными продюсерами. « - О чем же были твои истории?», - спрашивал Игнат, но Ольга всякий раз вместо ответа притягивала его к себе для поцелуя, и до крови прокусывала его губу. В этой женщине чувствовалась какая-то обреченность, хотя человека с большей витальной и сексуальной энергией, что была у Ольги, Игнату встречать не приходилось. « - Вот станешь великим режиссером, и снимешь хорошее кино по моему сценарию!», - говорила Ольга голосом сивиллы, по которому, как всегда, было непонятно, шутит она, издевается над глупым студентом, или же предсказывает Игнату его недалекое будущее. На всякий случай Игнат не стал уточнять, о чем будет их совместный фильм, чтобы Ольга вновь не прокусила его губу в вампирском поцелуе. Игнат и сам не знал, о чем он хотел бы снимать фильмы, как, наверное, этого не знает и большинство людей, приходящих с улицы в киноиндустрию. Для чего вообще он выбрал эту странную профессию режиссера? Игнат был переполнен смутными архетипами и сюжетами, копошащимися в его растрепанной голове, и вытесняющими образы и ситуации «реального мира». В реальность внешнего мира Игнат не верил, и был предрасположен к солипсизму. Его сознание с детства было одержимо воображаемыми мирами, в которых он чувствовал себя более уверенно, чем среди людей, в том грубом мире, в котором он был вынужден жить вместе со всеми остальными обитателями земного шара. С раннего возраста Игнат был увлечен фотографией. Он снимал все, что открывалось его взгляду, все, на что натыкалось его воображение, и близких людей, и случайных прохожих. Больше всего Игнат любил снимать лица людей, портреты, и абстрактные пейзажи, в которых трудно было узнать реальное пространство. А потом, проявив и напечатав фотографии в тесноте ванной комнаты, Игнат любил выдумывать всевозможные истории с теми людьми, что были запечатлены на его снимках. Диковатые, и иногда жестокие, им придумываемые истории случались в тех абстрактных ландшафтах и интерьерах, которые Игнат любил находить и фотографировать. Эта детская привычка осталась с ним и по сей день, только теперь Игнат фотографировал в основном одну только Ольгу. Она любила ему позировать и в одежде, и обнаженной, и в те мгновения, когда они занимались сексом. Льстила Игнату, что его фотографии более пикантны, чем у Хельмута Ньютона и Яна Саудека, которого она особенно любила. У Игната собралась внушительная серия портретов Ольги, снятых в минуту ее оргазма, и на этих снимках лицо Ольги было настолько разным, что иногда у Игната возникала мысль, что он занимается любовью и фотографирует совершенно разных женщин. Одним из любимых его фильмов был «Blow-Up» Антониони, история фотографа, который в случайно сделанных им в парке снимках обнаруживает труп человека. Герой картины, сам того не желая, раскрывает для себя изнанку мира. Видимо, под впечатлением от этого шедевра, Игнат раскладывал на полу фотографии Ольги, и с ужасом замечал, что на всех этих снимках запечатлены лица разных людей. Игнат не стал рассказывать Ольге о своем открытии, но с того дня он начал к ней более внимательнее присматриваться, и перестал ей доверять безоговорочно, как это рыло раньше. Его самодовольство от того, что Ольга позволяет ему вытворять с собой все, что угодно, самые дикие и непристойные вещи, его упоение от своей власти над ней куда-то пропало. Период безмятежного разврата закончился. В его отношениях с Ольгой появилась трещина, возникла атмосфера опасности и недоверия, необъяснимая тревога проникала в его сердце. Но от этого секс с Ольгой стал только слаще, хотя и с привкусом чего-то пугающего, ведущего к болезненной развязке, к беде. Ольга обладала острой интуицией. Она сразу заметила те изменения, что произошли в отношении Игната к ней, и которые он так наивно пытался от Ольги утаить, напуская на себя фальшивую веселость и браваду. Нет, это было не охлаждение, они по-прежнему неистово занимались сексом, если не чаще, чем прежде, то, во всяком случае, с той же интенсивностью. Но теперь у Игната возникло странное чувство, будто это не он обладает Ольгой, а она, проникнув внутрь его сердца и разума, медленно, с садистским смакованием разрушает его изнутри. Это не он унижает Ольгу, и причиняет ей боль, от которой она испытывает наслаждение. А это Ольга делает его все меньше и меньше, превращает в своего раба, покорно исполняющего все ее извращенные прихоти и капризы. И теперь Игнат получает удовольствие от своего унижение, если не телесного, то, по крайней мере, психологического, морального. Ольга была крайне изобретательна в своих фантазиях, иногда Игнат чувствовал себя послушной куклой в ее руках, автоматом, лишь по прихоти самой Ольги выполняющим доминирующие функции в их оргиях. Но это был очень зыбкий статус, и в любой момент, Игнат это чувствовал, он сам мог оказаться в роли жертвы. Игнат, с трепетом ощущал, что, случись такое, сопротивляться воле своей госпожи он бы не стал. Попросту не захотел бы, отдаваясь новым для себя ощущениям, еще не вкушенному, запретному наслаждению. В какой-то момент Ольга предложила Игнату совместить их синефильский опыт с занятиями сексом. Она придумала игру под названием «Кинотеатр «Парадизо», вдохновляясь известным фильмом Джузеппе Торнаторе. Смысл игры сводился к тому, что они с Игнатом начали повторять наиболее пикантные сцены из их любимых фильмов, и дополнять эти сцены эротическими эпизодами, якобы не вошедшими в фильм, и удаленными по требованиям цензуры. Первой такой «реконструкцией» стала сцена из фильма «Последнее танго в Париже» Бернардо Бертолуччи. После знаменитого эпизода со сливочным маслом, который Игнат повторил с не меньшим, чем у Марлона Брандо в этом фильме, элегантным садизмом, они с Ольгой придумали еще несколько шокирующих мизансцен. Это было несколько сексуальных эскапад, до которых ни Брандо, ни Бертолуччи, по счастью, не додумались, и от которых изнасилованная на этом проекте актриса Мария Шнейдер совершенно точно бы отказалась. Но Ольга не отказывалась ни от чего, и скандальный эпизод с маслом был всего лишь увертюрой к более жестокой и натуралистичной сцене, разыгранной Игнатом в их заброшенной комнатушке. « - Все люди как-то вдруг разом утратили чувство стыда!, - ловил себя на мысли Игнат: - И я такой же, как и все, поросенок! Возможно, даже хуже остальных!» Ольга открывала в нем темные грани его натуры, до которых он сам, вероятно, никогда бы и не додумался. О существовании которых он и не подозревал, но которые, вне всякого сомнения, всегда в нем присутствовали в латентном виде. Особенно Игнат удивил сам себя, когда, играя в «Кинотеатр «Парадизо», они с Ольгой повторяли сцены из фильма Пьера Паоло Пазолини «Сало, или 120 дней Содома». Казалось, что пойти дальше самого Пазолини уже просто невозможно, поскольку все извращения в его картине показаны буквально, в лобовую, без каких-либо метафор и аллегорий. Но Ольге и на этот раз удалось удивить Игната. Все круги дантовского, или, лучше сказать, пазолиниевского ада, он прошел вместе с Ольгой, поочередно принимая нам себя роли то господина, то раба. Это было первый раз, когда Игнат открыто отдал себя во власть Ольги, и разрушил какое-то, существовавшее до этого момента табу, превратившись из хозяина Ольги, в ее сексуальную игрушку, в раба. И этот переход случился так незаметно, что Игнат и сам не сразу понял, как такое могло произойти? Почему он вдруг терпит все эти боли и унижения? Представить себя в подобных ситуациях еще совсем недавно Игнат не посмел бы и в самом преступном сне. Ни маркиз де Сад, ни Захер-Мазох, ни Пазолини не заходили так далеко в своих садо-мазохистских фантазиях. Но самым большим отклонением и нарушением табу стало то, что на этот раз Ольга фотографировала его в самых диких, непристойных и компрометирующих ситуациях и позах, вполне органично возникавших в их мрачных играх. Прежде Игнат не позволял Ольге не то, чтобы фотографировать его обнаженным во время их развратных забав, но и вообще запрещал Ольге прикасаться к его фотоаппарату. Да и она сама никогда раньше не изъявляла такого желания. Все это лишний раз свидетельствовало лишь о том безумии, в которое погружались оба любовника в своих извращенческих утехах. «Кинотеатр «Парадизо» стал едва ли не основным местом их обитания, вместив в себя весь остальной мир. Он стал их капищем, языческим храмом, в котором обезумевшие любовники служили своему темному богу. « - У кинематографа та же природа, что и у сатанизма!», - говорила Ольга: - Джаз и кинематограф в ХХ веке уничтожили высокое искусство, подраненное в XVIII веке романтизмом!» Ольга готовила на кухне, и размышляла вслух. На кухне все шипело и шкваркало. « - А как же Брессон, Тарковский, Бергман?», - попытался возразить Игнат. В это время Ольга достала из холодильника мясо, помыла его, и принялась разрезать острым ножом на мелкие кусочки. « - Бергман только подтверждает мои слова! Что касается Брессона, тот он мелкий отщепенец, вероотступник, переставший служить нашему культу, и попытавшийся снимать свои фильмы, руководствуясь устаревшими принципами средневекового искусства! Поэтому он такой скучный!» Ольга положила мясо в духовку, выставила на ней нужное время, и занялась салатами. « - Ну, хорошо, а Тарковский?» Ольга на секунду задумалась: « - Тарковскому многое простим за его инфантильность! Как всякий ребенок, он вне религиозного доктринерства, именно поэтому его фильмы так похожи на сновидения! Это тот пласт детского, или, если угодно, первобытного сознания, когда человек еще не выделил себя из окружающей среды, и как бы пребывает во сне! С него и взятки гладки!» Готовила Ольга очень хорошо, но редко. Чаще они с Игнатом что-нибудь перекусывали на скорую руку в кафе, или заказывали на дом пиццу, или суши. Но на этот раз на Ольгу нашло какое-то кулинарное вдохновение, и она, в присущей ей манере, и тяге к избыточности во всем, наготовила невероятно много еды. Чего тут только не было? Баранина, рыба, курица, свинина, салаты, печеное, и многое другое. « - Куда столько?, - спросил Игнат, но сразу догадался, в чем дело, что задумала Ольга: - Что, в нашем «Кинотеатре «Парадизо» сегодня будет демонстрироваться «Большая жратва?» Ольга положила на стол поджаренную тушку поросенка, выковыряла из его «улыбающегося черепа», как выразился Горький в «Климе Самгине», кусочек прожаренного мозга, и на вилке поднесла его ко рту Игната: « - Именно! Ты же любишь Марко Феррери? Не сырое? Прожарилось?» Игнат ртом снял с вилки кусочек поросячьего мозга, и, пытаясь остудить его учащенным дыханием, отшутился: « - Люблю, но не так сильно, как тебя! И не так сильно, как этого поросенка!» Дальше начались их сексуальные игры, совмещенные с раблезианским обжорством. Блюда, конечно же, были не такими изысканными, как у Феррери, но для вечно-голодного студента это было поистине невероятное пиршество. Все было грубо и аппетитно. Попытку незаметно вплести в их игру кулинарную сцену из «9 ½ недель» с Микки Рурком и Ким Бейсингер, не была одобрена Ольгой.