Любовь до последней капли

Глава 1

Утро понедельника встретило меня запахом кофе и звуком дождя по крыше. Я лежала, слушая, как капли барабанят по подоконнику — монотонный ритм, под который так легко снова провалиться в сон. Но будильник уже прозвенел дважды, и отец точно скоро начнет волноваться.

Наш городок, зажатый между горами, словно существовал в собственном климатическом пузыре — здесь всегда было сыро, туманно, и солнце появлялось так редко, что становилось событием, достойным обсуждения. Я натянула джинсы и первый попавшийся свитер — темно-зеленый, с вытянутыми рукавами, в котором можно было прятать ладони.

— Саша, завтрак стынет! — голос отца донесся из кухни вместе с запахом поджаренного хлеба.

Я спустилась вниз, все еще пытаясь пальцами расчесать спутанные после сна волосы. Кухня встретила меня теплым светом и привычной картиной: папа за столом с ноутбуком, очки сползли на кончик носа, кофейная кружка с надписью "Лучший папа" (мой подарок) дымится рядом.

— Первый день нового учебного года, — произнес он торжественно, поднимая взгляд. — Как ощущения? Готова покорять вершины знаний?

— Папа, это одиннадцатый класс, а не восхождение на Эверест, — я плюхнулась на стул и потянулась за тостом.

— Судя по тому, что ты рассказывала про ЕГЭ, разница небольшая, — он улыбнулся и налил мне апельсиновый сок. — Кстати, госпожа Петрова вчера спрашивала, не нужен ли тебе репетитор по алгебре. Ее племянник подрабатывает после учебы.

— Госпожа Петрова лучше бы за своим котом следила, а не за моей успеваемостью, — пробормотала я, намазывая тост джемом. — Вчера опять весь наш двор разрыл.

Отец хмыкнул и вернулся к ноутбуку, но я видела, как уголки его губ дрогнули в улыбке. Мы молча жевали завтрак под аккомпанемент дождя и шелеста клавиатуры. Это была наша утренняя рутина — спокойная, привычная, уютная.

— В школе что-нибудь новое ожидается? — спросил он, отпивая кофе. — Новые предметы, учителя?

— Вроде нет. Хотя Диана вчера писала, что к нам кого-то перевели из параллельного класса. Но она не уточнила, кого именно. Знаешь же Диану — экономит слова, как будто ей за них платить надо.

— Диана — это которая староста?

— Она самая. Вечно выглядит так, будто только что с обложки журнала сошла, при этом делает вид, что ей на все наплевать.

— Интересная комбинация, — заметил отец. — Ладно, не буду тебя задерживать. Не забудь зонт.

— В нашем городе это как забыть надеть обувь, — я допила сок и встала из-за стола. — Невозможно в принципе.

Путь до школы занимал минут пятнадцать пешком — через старый парк с вечно мокрыми скамейками, мимо пекарни, откуда по утрам тянуло свежей выпечкой, по главной улице с ее вереницей одинаковых пятиэтажек. Зонт приходилось держать под углом — ветер гнал мелкую водяную взвесь во все стороны, и к школе я все равно пришла слегка влажной.

Школа номер семнадцать — серое четырехэтажное здание времен позднего СССР — встретила меня привычным гулом голосов и резким запахом хлорки, которой старательно натерли все поверхности за лето. В вестибюле было душно от испарений мокрой одежды и обуви. Старшеклассники кучковались у батарей, первоклашки с огромными рюкзаками терялись в толпе, учителя пытались пробраться к учительской с чашками кофе в руках.

В коридоре третьего этажа, где располагались кабинеты одиннадцатых классов, народу было поменьше. Здесь витал особый дух — смесь предвыпускной паники и показного пофигизма. Кто-то уже обсуждал репетиторов, кто-то планировал последний год беззаботной жизни.

— Саша, — знакомый голос заставил меня обернуться.

Диана Морозова отделилась от стены, о которую опиралась, наблюдая за утренней суетой с видом римского императора на гладиаторских боях — отстраненно и слегка брезгливо. Темные прямые волосы падали на плечи той самой небрежной волной, которая выглядит естественно, но я знала, что это результат получасовой укладки и правильно подобранного шампуня. Черное пальто было расстегнуто, под ним виднелась темно-синяя водолазка. Руки в карманах, под глазами едва заметные тени — след вчерашнего сериального марафона или ночного чтения.

— Диана, — кивнула я. — Как лето?

— Длинное, — она подавила зевок. — Родители таскали по санаториям. Знаешь, что хуже семейного отдыха? Семейный отдых с оздоровительными процедурами в шесть утра.

Я усмехнулась. Диана обладала талантом превращать любые события своей жизни в историю страданий, при этом умудряясь выглядеть так, будто только что вернулась со светской вечеринки.

— К нам Соколова перевели из параллели, — добавила она, разглядывая свои ногти.

— Соколова? — фамилия звучало смутно знакомо, но я не могла вспомнить лицо.

— Который вечно болеет, — Диана чуть повела плечом. — Честно? Не думала, что он вообще в школе появится. В прошлом году его видели раза три. Может, четыре, если считать тот раз, когда он пришел за справкой.

— И зачем его к нам перевели?

— Откуда я знаю? — в ее голосе проскользнула ирония. — Может, в углубленке не тянет. Может, расписание удобнее. Может, кинули монетку. Мне все равно не платят за то, чтобы я вникала в административные решения.

Она достала телефон, пробежала взглядом по экрану и снова убрала его в карман одним плавным движением.

— Первым уроком литература. Мария Петровна обещала начать год с чего-нибудь вдохновляющего. Готовься к Достоевскому.

Звонок — резкий, пронзительный, словно пожарная сирена — прервал наш разговор. Толпа в коридоре пришла в движение, нехотя потянувшись к кабинетам. Первый день учебы всегда был похож на попытку запустить старый двигатель — много шума, скрипа, и непонятно, заведется ли вообще.

Наш кабинет литературы находился в конце коридора — номер 312, с вечно скрипящей дверью и портретом Пушкина, который смотрел на входящих с легким укором. После изучения его биографии и подробностей о изменах и бесконечных вызовах на дуэль, я не могла смотреть на него без укора в ответ.

Глава 2

На большой перемене столовая превратилась в привычный хаос — очереди к раздаче, споры за столики у окна, запах котлет сомнительного происхождения смешивался с ароматом свежей выпечки из буфета. Наша компания по традиции оккупировала стол в углу — подальше от учительского стола и поближе к выходу.

Диана сидела, подперев голову рукой, и лениво ковыряла вилкой салат, который больше походил на научный эксперимент по выживанию овощей в майонезе. Вика читала книгу, механически поднося ко рту кусочки бутерброда, даже не глядя на них. Егор притащил из буфета целый поднос пирожков — на всех, но на помощь в их истреблении пришел только Никита.

— Кстати, — вспомнила Диана, словно только что об этом подумала, хотя я знала, что она помнит о своих обязанностях старосты постоянно, просто делает вид, что ей все равно. — Нужно выбрать тему для осеннего школьного праздника. Есть предложения? Или мне опять все самой придумывать, а потом выслушивать, почему это скучно?

— Хэллоуин? — предложил Никита с набитым ртом. — Тыквы, костюмы, искусственная кровь. Классика.

— Все банально, — отозвалась Диана, даже не подняв глаз от салата. — Но хэллоуин хотя бы не требует особых усилий. Купил паутину в магазине, развесил, готово. И можно списать любой бардак на "творческий замысел".

— О, какой энтузиазм переполняет нашу старосту, — хмыкнул Никита. — Кстати, новенький уже готов к хэллоуину без всякого грима. Экономия на бюджете.

Он кивнул в сторону дальнего столика, где в одиночестве сидел Матвей Соколов. При дневном свете, льющемся из больших окон столовой, он выглядел еще более потусторонним. Кожа казалась полупрозрачной, под ней просвечивала сеть голубоватых вен. Перед ним стоял поднос с нетронутой едой — картофельное пюре застыло белым холмом, котлета медленно остывала в собственном жире. Сам он читал потрепанную книгу в мягкой обложке, время от времени переворачивая страницы с такой осторожностью, словно они могли рассыпаться от прикосновения. Или, скорее, он сам.

— Не смешно, — буркнула Диана без особого энтузиазма, словно выполняя обязанность по защите слабых. — У человека проблемы.

— Я просто констатирую факт. Кстати, почему его вообще перевели к нам? В классе с углубленкой не потянул?

— Наверное, — Диана наконец отложила вилку, признав поражение в битве с салатом. — Не наше дело. У каждого свои причины.

Но я продолжала наблюдать за Матвеем. Было в нем что-то... неуловимое. Не только болезнь, хотя та читалась в каждом жесте. Способ, которым он держал книгу — бережно, словно она была хрупким сокровищем. То, как он изредка поднимал глаза от страниц, быстро сканировал столовую взглядом и снова погружался в чтение, будто проверял, не изменился ли мир за те минуты, пока он был в книжной реальности.

В какой-то момент солнце прорвалось сквозь тучи — редкое явление для нашего города — и косой луч упал прямо на его стол. Матвей поморщился, словно от боли, и отодвинулся в тень. Книгу пришлось закрыть, и он просто сидел, глядя в окно на мокрый двор, где первоклашки носились по лужам.

— Земля вызывает Сашу, — Вика щелкнула пальцами прямо перед моим носом. — Третий раз зову. Ты с нами?

— Что? Да, конечно, — я моргнула, возвращаясь к реальности нашего стола.

— Ты его разглядываешь уже пять минут, — заметил Егор.

— Просто задумалась, — отмахнулась я, чувствуя, как щеки начинают гореть.

— О болезненных мальчиках? — Диана приподняла бровь, и в ее голосе появились нотки заинтересованности — редкое явление. — Саша, серьезно? Из всех вариантов?

— Все парни в нашей школе — идиоты, — парировала я, пытаясь перевести тему. — Присутствующие не в счет, конечно.

— Спасибо за исключение, — фыркнул Никита. — Хотя я польщен, что ты считаешь меня нормальным. Это прогресс по сравнению с прошлым годом.

— Я сказала "не идиот", а не "нормальный", — уточнила я. — Это разные категории.

— Философия за обедом, — вздохнула Диана. — Как раз то, чего мне не хватало для полного счастья.

Разговор свернул в привычное русло — Егор рассказывал о новом сериале, который "обязательно нужно посмотреть", Никита вставлял едкие комментарии, Вика лишь время от времени поднимала глаза от книги, а Диана изображала скуку настолько артистично, что это само по себе было развлечением.

Но я то и дело ловила себя на том, что мой взгляд возвращается к одинокой фигуре за дальним столиком. Матвей перевернул еще несколько страниц, потом достал из кармана какую-то таблетку, долго рассматривал ее, словно сомневаясь, и в конце концов проглотил без воды. Поморщился, словно она была горькой, и вернулся к книге.

Звонок на урок прозвучал неожиданно громко, заставив половину столовой вздрогнуть. Началось обычное пост-обеденное переселение народов — грохот стульев, звон посуды, недовольное ворчание тех, кто не успел доесть.

Матвей встал одним из последних, аккуратно закрыв книгу и убрав ее в рюкзак. Поднос с нетронутой едой он отнес на стойку для грязной посуды, и я заметила, как работница столовой — тетя Маша, кормившая нас все эти годы — покачала головой и что-то ему сказала. Он пожал плечами и попытался улыбнуться, но получилось скорее извиняющаяся гримаса.

Последние уроки прошли в тумане. Физика, где я механически переписывала формулы, понимая примерно половину. История, где наш новый преподаватель — молодой парень прямо из университета — нервно теребил галстук и путался в датах. Английский, где мы читали адаптированного Оскара Уайльда, и я думала, что он бы ужаснулся, увидев, во что превратили его изящную прозу.

Матвей появлялся и исчезал, как призрак. На физике его не было вовсе. На истории сидел, уткнувшись в ту же книгу. На английском отвечал на вопрос учительницы таким тихим голосом, что она попросила повторить три раза, после чего махнула рукой и перешла к следующему ученику.

После уроков я задержалась в библиотеке. Старая библиотекарша Раиса Павловна дремала за своим столом, и я тихо прошла к стеллажам с литературой для рефератов. Нужно было найти что-то по теме "Серебряный век русской поэзии" — первое задание по литературе, и Мария Петровна явно не собиралась давать нам поблажки.

Глава 3

Неделя тянулась странно. Каждое утро я просыпалась с мыслью о том, увижу ли сегодня Матвея в школе. Глупо, конечно — мы всего раз прошлись под зонтом, обменялись парой фраз. Но что-то в его "надеюсь" меня зацепило. Может, дело было в том, как он это произнес — словно надежда была роскошью, которую он редко себе позволял.

Вторник. Проверочная по химии — чтобы убедиться, что лето выветрило из наших голов все накопившиеся за прошлый год знания. Я сидела над листком с формулами и думала совсем не о валентности хлора. Почему меня так волнует судьба почти незнакомого человека? Я никогда раньше не интересовалась мальчиками — они казались слишком громкими, слишком простыми, слишком предсказуемыми. А Матвей был как сложная книга на незнакомом языке — хочется прочитать, но не знаешь, с чего начать.

В тот день он пришел опоздав на второй урок. Прошел к своей парте так тихо, что даже учительница не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Я украдкой наблюдала, как он достает тетрадь, как держит ручку — осторожно, словно она могла выскользнуть из ослабевших пальцев. На физкультуре его не было — освобождение. На обеде он снова сидел один, читая свою книгу. Я хотела подойти, но не знала, что сказать. "Привет, помнишь, мы прошли пару метров под моим зонтом?" Звучало глупо даже в моей голове.

Среда. Диана устроила собрание по поводу осеннего праздника. Пока все спорили о декорациях и костюмах, я рисовала в тетради узоры и думала: странно, что раньше я его почти не замечала. Он учился в параллельном классе, и за все годы я видела его от силы несколько раз — на линейках, на общих мероприятиях. Всегда где-то с краю, всегда будто не в фокусе. А теперь не могла перестать о нем думать.

— Костюмы обязательны, — заявила Диана тоном главнокомандующего. — И никаких "я пришел как обычный человек".

Никита предложил нарядиться зомби-учителем алгебры, Егор весь вечер пытался выяснить, в каком костюме придет Вика, явно планируя подобрать что-то в тему. Она уклончиво отвечала, что еще не решила, и я видела, как он сникает с каждым уклончивым ответом.

Обычная школьная суета, но я чувствовала себя отстраненной от всего этого, словно смотрела фильм с выключенным звуком.

Четверг. Матвея не было. Его парта пустовала, и эта пустота почему-то резала глаз.

Вечером Вика позвонила обсудить домашку по истории. Мы проговорили полчаса, но я не помнила ни слова из разговора. В голове крутилась одна мысль: что, если он больше не придет? Что, если тот понедельник был последним днем? От этой мысли становилось трудно дышать.

К пятнице накопившееся напряжение нужно было куда-то деть. Отец был на работе — важное совещание по проекту озеленения парка. Я быстро сделала домашку и решила подняться к старой беседке на вершине холма, с которого весь город был как на ладони. Нужно было побыть одной, разобраться в своих мыслях, понять, почему какой-то почти незнакомый парень занимает столько места в моей голове.

Подъем к беседке — это отдельное испытание. Сорок минут по петляющей тропинке, которая становится все круче. Последний участок — старые каменные ступени, вырубленные прямо в скале. Мама рассказывала, что их сделали в начале прошлого века, когда на вершине хотели построить часовню. Построили только беседку, но ступени остались — неровные, осыпающиеся по краям, скользкие после дождя.

Мама показала мне это место, когда мне было шесть. "Наше секретное королевство", — говорила она, и мы сидели на лавочке, придумывая истории про людей в домиках внизу. После ее смерти я приходила сюда, когда нужно было побыть с ее памятью. Отец знал об этом месте, но никогда не следовал за мной — понимал, что некоторые святилища должны оставаться личными.

Я остановилась перевести дух на середине каменной лестницы. Мох делал ступени предательски скользкими. Внизу город уже начинал зажигать огни, хотя солнце еще не село. Последний рывок — и вот она, беседка. Деревянная, с облупившейся зеленой краской и резными перилами, которые когда-то были произведением искусства, а теперь больше похожи на археологическую находку.

Я сделала последний шаг, споткнулась о корень, вросший между камней, и рухнула на колени. Правое колено встретилось с острым краем ступени, джинсы порвались, и я почувствовала, как по ноге потекла кровь.

— Черт, — прошипела я, разглядывая ссадину. Не смертельно, но неприятно.

И тут я услышала музыку.

Тихая мелодия губной гармошки — печальная, но красивая. Я замерла. Звук шел из-за беседки. Забыв о боли в колене, я осторожно поднялась и, стараясь не шуметь, подкралась ближе.

На большом плоском камне, который местные почему-то называли "троном", сидел Матвей. Глаза закрыты, губная гармошка у губ, пальцы двигаются с удивительной легкостью. В косых лучах заходящего солнца он выглядел... я остановилась, пораженная собственной мыслью. Он выглядел красивым.

Не в традиционном смысле — не как парни с обложек журналов или герои романтических фильмов. Но была в нем какая-то хрупкая, почти потусторонняя красота. Острые скулы отбрасывали тени на впалые щеки, длинные ресницы дрожали, темные волосы растрепал ветер. Он был похож на героя готической сказки — прекрасного и обреченного принца из старинной баллады.

Я никогда раньше не смотрела на парней так. Не замечала, как изгибается шея, когда человек откидывает голову. Не думала о том, какими изящными могут быть пальцы музыканта. Не чувствовала, как что-то переворачивается внутри от вида чужой сосредоточенности.

Внезапное липкое ощущение между лопаток заставило меня обернуться. Лес за спиной казался темнее, чем должен быть в это время. Между деревьев сгущались тени, и мне показалось — всего на секунду — что там кто-то стоит. Наблюдает. Я моргнула, и видение исчезло, но ощущение чужого присутствия осталось.

Резкий кашель прервал мелодию и я, наконец, смогла оторвать взгляд от тьмы между деревьев. Матвей согнулся пополам, прижимая гармошку к груди. Кашель был сухой, рвущий, словно его легкие пытались вывернуться наизнанку. Я сделала шаг вперед, хотела помочь, но остановилась — он же не знает, что я здесь.

Глава 4

Ночь после встречи у беседки растянулась на вечность.

Я лежала на спине, раскинув руки, и смотрела, как тени от деревьев за окном танцуют на стене. Ветер раскачивал ветки, и казалось, что весь мир качается вместе с ними — неустойчивый, зыбкий, готовый рассыпаться от одного неосторожного движения.

"Врачи сказали, что я должен был умереть три месяца назад."

Эта фраза крутилась в голове, как заевшая пластинка. Три месяца назад было... май? Июнь? Конец учебного года, экзамены, планы на лето. Пока я составляла список книг для чтения и спорила с отцом о поездке к морю, Матвей должен был умереть. Но не умер. Продолжил существовать вопреки прогнозам, вопреки логике, вопреки всему.

Я села на кровати, подтянула колени к груди. На будильнике светилось 3:47. До рассвета еще часы, а сна ни в одном глазу. Может, почитать? Но книги казались сейчас чем-то далеким и неправильным — выдуманные истории выдуманных людей. А где-то в этом городе, в какой-то квартире, реальный человек проживает свое бонусное время.

Спит ли он? Или тоже лежит без сна, считая удары сердца, прислушиваясь к дыханию — работают ли еще легкие, не сдались ли?

К утру я все-таки задремала — тревожным, рваным сном. Снилась беседка, но вместо деревянных перил там были прутья клетки. Матвей сидел внутри и играл на губной гармошке, но звука не было — только движение губ в пустоте.

— Саша! — голос отца из кухни. — Суббота не повод спать до обеда!

Суббота. Выходные. Два дня до понедельника, когда я снова увижу... если увижу... если он...

На кухне пахло блинчиками и кофе. Отец в своем любимом фартуке колдовал у плиты. Увидев меня, он нахмурился.

— Ты выглядишь так, будто всю ночь сражалась с демонами.

— Просто плохо спала.

Он выключил плиту, сел напротив, внимательно глядя на меня поверх очков.

— Это связано с парнем?

Я кивнула, не в силах врать.

— Я его знаю?

— Что? — я непонимающе уставилась на него.

— Это Егор?

— Папа, нет, фу! Мы просто друзья.

— Прости, — он расхохотался, наблюдая, как скривилось мое лицо. — Из друзей детства часто выходят неплохие пары.

Я покачала головой.

— Хочешь поговорить об этом?

— Не знаю, о чем говорить. Просто... Не выходит из головы. Ничего особенного.

Отец кивнул, принимая мою уклончивость. Мы ели блинчики в тишине, нарушаемой только звяканьем приборов. Потом он предложил заняться уборкой — последние теплые дни, нужно было успеть помыть окна до того как ударят морозы.

Я механически протирала стекла, пыль, сгребала опавшие листья: руки работали сами по себе, а мысли блуждали далеко. Вспоминала, как Матвей держался за стену, поднимаясь после падения. Хрупкость его запястий. То, как дрожали веки, когда он боролся с болью.

— ...и поэтому важно не переусердствовать со средством, — закончил отец какую-то длинную тираду об отбеливании.

— Угу, — отозвалась я, понятия не имея, о чем он говорил последние пять минут.

Вечером позвонила Вика. Я лежала на кровати, уставившись в потолок, когда телефон завибрировал.

— Читаешь что-нибудь интересное? — без предисловий спросила она.

— Не особо.

— А смотришь? Я тут открыла для себя новых “Маленьких женщин”.

— А-а.

Пауза. Вика ждала продолжения, но я не знала, что сказать. Как объяснить, что все книги и фильмы мира сейчас кажутся неважными?

— Саш, — мягко сказала она. — Что происходит? Ты какая-то... отсутствующая последние дни.

— Просто много думаю.

— О чем-то конкретном или экзистенциальный кризис?

О мальчике, который не должен быть жив. О том, что значит существовать после своего срока годности. О холодных пальцах и серебряных глазах.

— Наверное, второе.

— Понимаю. Если захочешь конкретики — набери.

После звонка я попыталась читать, но слова расплывались перед глазами. Включила музыку, но она раздражала. Даже любимые песни казались фальшивыми.

Воскресенье тянулось как патока.

Отец предложил сходить в кино — отвлечься, развеяться. Я согласилась просто чтобы не сидеть дома.

Местный миниатюрный кинотеатр "Звезда" встретил нас запахом попкорна и гулом голосов. Какая-то новая комедия, название я не запомнила. Мы заняли места в середине зала, свет погас, начался фильм.

На экране люди шутили, попадали в смешные ситуации, выпутывались из них. Зал смеялся. Отец смеялся. Я смотрела на мелькающие кадры и думала: ходит ли Матвей в кино? Смеется ли над комедиями? Или когда знаешь, что времени мало, такие развлечения кажутся пустой тратой драгоценных часов?

Но он ведь хотел жить обычную жизнь. Может, пригласить его?

— Понравилось? — спросил отец, когда мы выходили.

— Да, забавно.

— О чем был фильм, Саш?

Я открыла рот и поняла, что не помню вообще ничего. Ни имен героев, ни сюжета, ни даже жанра толком.

— Я... прости, пап. Задумалась.

Он вздохнул, но не стал расспрашивать.

По дороге домой купили мороженое, ели его на лавочке в парке, несмотря на прохладу. Старые клены роняли последние листья нам на головы, фонтан был выключен до весны, голуби нахохлились на проводах. Осенний город готовился к зимней спячке — витрины магазинов уже украшали тыквами и искусственными кленовыми листьями, кафе выставляли меловые доски с рекламой горячего шоколада и глинтвейна.

Обычное воскресенье обычной семьи. Только внутри меня все дрожало от напряжения, как струна, натянутая до предела. И не зря.