Любовь на ощупь

Глава 1. Темнота

Первое, что я почувствовала, — это боль. Тупая, разлитая, словно моё тело превратилось в один сплошной синяк. Голова раскалывалась, в висках пульсировало, и каждый удар отдавался где-то в затылке.

Я попыталась пошевелиться, но мышцы не слушались. Руки казались чужими, тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Под пальцами я ощутила гладкую прохладную ткань — простыню. Значит, кровать. Больничная кровать, судя по запаху — смесь хлорки, лекарств и чего-то ещё, специфически медицинского.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями, и попробовала открыть глаза.

Ничего.

Темнота.

Я моргнула раз, другой. Ничего не изменилось. Плотная, густая, абсолютная тьма окружала меня со всех сторон. Паника начала подкрадываться откуда-то из глубины, холодными щупальцами обвивая грудь.

— Катя? Катюш, ты слышишь меня?

Голос Миши. Родной, знакомый. Я почувствовала, как его тёплая ладонь накрыла мою, сжала пальцы.

— Миш... — голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Миша, я... я ничего не вижу.

Последние слова вырвались на излёте дыхания, почти шёпотом. Как будто если произнести их тихо, они окажутся неправдой.

— Доктор! — крикнул Миша, и я вздрогнула от резкости его голоса. — Она очнулась!

Послышались быстрые шаги, шорох одежды, приглушённые голоса. Чьи-то руки дотронулись до моего лица, пальцы подняли веко.

— Миронова Екатерина Сергеевна, вы меня слышите? Я ваш врач Соколова Светлана Викторовна. Вы в больнице, с вами всё будет хорошо.

Женский голос звучал профессионально спокойно, но я чувствовала напряжение, скрытое за этим спокойствием.

— Я не вижу, — повторила я, и теперь в моём голосе дрожала истерика. — Почему я не вижу?!

— Екатерина, попробуйте успокоиться. Глубокий вдох. — Рука доктора легла мне на плечо. — Мы проведём обследование и выясним, в чём причина. Сейчас самое главное — не паниковать.

Не паниковать. Легко сказать.

Следующие часы превратились в бесконечную череду обследований. Меня возили на каталке по коридорам, я слышала гул аппаратов, щелчки, писк приборов. Врачи задавали вопросы, светили чем-то в глаза, водили перед лицом предметами, которых я не могла видеть.

— Следите за моим пальцем, — просила Светлана Викторовна.

— Я не вижу вашего пальца, — отвечала я каждый раз, и с каждым разом паника во мне росла.

Миша не отходил. Я чувствовала его присутствие рядом, слышала его дыхание. Он держал меня за руку, гладил по волосам, шептал, что всё будет хорошо. Но я слышала страх и в его голосе.

Наконец меня вернули в палату. Я лежала на кровати, уставившись в никуда, в эту проклятую темноту, которая теперь была моим миром.

— Екатерина Сергеевна, — голос моего врача прозвучал откуда-то справа. — Михаил Владимирович. Нам нужно поговорить.

Я почувствовала, как Миша снова взял мою руку. Его ладонь была влажной.

— Мы провели все необходимые обследования, — продолжила доктор. — МРТ, КТ, осмотр офтальмолога, неврологические тесты. Физически с вашими глазами и зрительными нервами всё в порядке. Никаких повреждений, которые могли бы вызвать слепоту.

— Но я не вижу! — воскликнула я. — Как это "всё в порядке"?

— Ваше состояние называется психогенная слепота, или конверсионное расстройство, — спокойно объяснила доктор. — Это утрата зрения, вызванная психологической травмой. Ваш мозг как бы защищается таким образом от стресса, полученного во время аварии.

Психогенная. Значит, это всё в моей голове? Я схожу с ума?

— Это временно? — голос Миши дрожал. — Когда зрение вернётся?

Пауза показалась мне вечностью.

— В большинстве случаев — да, это временное явление, — наконец ответила доктор. — Но сроки... Это может быть неделя, месяц, полгода. Или даже больше. Всё зависит от того, как быстро психика справится с травмой. Вам понадобится помощь психотерапевта, возможно, психиатра. Мы подберём лечение.

Месяц. Полгода. Или больше.

Я не сдержала рыдания. Слёзы потекли по щекам — значит, слёзные железы работают, даже если глаза не видят. Миша обнял меня, прижал к себе.

— Тише, Катюш, тише, — бормотал он. — Всё будет хорошо. Мы справимся. Я рядом.

Когда доктор ушла, а рыдания утихли, превратившись в тихое всхлипывание, я спросила:

— Миш, что вообще произошло? Я ничего не помню.

Он помолчал, потом тяжело вздохнул.

— Ты ехала с работы. Было около восьми вечера. На пересечении Ленинского проспекта и улицы Гагарина ты потеряла управление и врезалась в столб.

Я попыталась вспомнить. Обрывки образов всплывали в памяти — дорога, огни фар, музыка в салоне. А потом... Ничего. Провал.

— Тебя зажало в машине, — продолжал Миша, и его голос дрогнул. — Приехали спасатели, вырезали дверь. Я... Катюш, когда мне позвонили, я думал... Я так испугался.

Он прижался лбом к моему плечу, и я почувствовала влагу — он плакал.

— Но ты жива, — прошептал он. — Ты жива, и это главное. Зрение вернётся. Обязательно вернётся.

Глава 2. Трещины

Прошла неделя с тех пор, как меня выписали из больницы.

Неделя в темноте.

Семь дней, которые казались семью годами.

Наша квартира, в которой я прожила четыре года, превратилась в лабиринт-ловушку. Каждый угол, каждый предмет стали моими врагами. Я натыкалась на косяки дверей, спотыкалась о порожки, роняла чашки и тарелки. Синяки расцветали на моих бёдрах и руках, как какие-то уродливые цветы, которых я не могла видеть.

Миша старался помочь. В первые дни он переставил мебель, убрал лишние предметы, расклеил по квартире какие-то тактильные метки. Он водил меня по комнатам, проговаривая каждый шаг:

— Три шага от кровати до двери. Четыре шага по коридору, поворот направо. Пять шагов до ванной.

Я послушно считала, запоминала, но стоило мне остаться одной, как все эти цифры путались в голове. Три или четыре? Направо или налево? Я застывала посреди комнаты, боясь двинуться, чтобы не врезаться во что-нибудь, и слёзы бессилия текли по щекам.

Утро понедельника началось с очередной катастрофы. Я решила приготовить завтрак — хотя бы кофе и бутерброды. Миша ещё спал, и мне хотелось доказать себе, что я справлюсь. Что я не полный инвалид.

Я нащупала на кухне кофеварку, засыпала кофе. Во всяком случае, мне так показалось. Потом потянулась за хлебом, но задела локтем чашку. Звон разбитой керамики взорвался в тишине квартиры.

— Чёрт! — я присела, пытаясь найти осколки руками, и тут же вскрикнула от острой боли. Порезалась.

— Катя! Что случилось?

Миша выбежал из спальни. Я слышала его быстрые шаги, а потом его руки подхватили меня под локти, поднимая с пола.

— Не двигайся, тут осколки повсюду.

Он усадил меня на стул, взял мою руку. Я чувствовала, как по пальцу стекает что-то тёплое — кровь.

— Глубоко? — спросила я тихо.

— Не очень. Сейчас обработаю.

Он ушёл за аптечкой, а я сидела, сжимая порезанный палец здоровой рукой, и ненавидела себя. За беспомощность. За неловкость. За то, что не могу сделать элементарных вещей.

Миша вернулся, обработал порез перекисью и заклеил пластырем.

— Зачем ты встала? — в его голосе звучала усталость. — Я бы приготовил завтрак.

— Я хотела сама, — пробормотала я. — Прости.

— Катюш, — он вздохнул, — тебе нужно быть осторожнее.

— Я стараюсь.

— Я знаю.

Он начал убирать осколки, и я слушала звуки — шорох веника, звон стекла в мусорном ведре. Потом хлопнула дверца шкафа, зажурчала вода в кофеварке.

— Мне сегодня нужно уехать пораньше, — сказал Миша, ставя передо мной чашку. Я протянула руки, нащупала её, обхватила ладонями. Тёплая. — У нас важная встреча с инвесторами. Может затянуться до вечера.

— Хорошо, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я справлюсь.

— Уверена?

— Да.

Но я не была уверена. Совсем.

После его ухода квартира наполнилась тишиной. Такой плотной, осязаемой, что казалось, её можно потрогать. Я сидела на диване, обхватив колени руками, и прислушивалась к звукам. Тиканье часов на стене. Гул холодильника. Шум машин за окном. Эти звуки стали моим новым миром.

Телефон завибрировал на столике. Я нащупала его, провела пальцем по экрану наугад.

— Алло?

— Катюша, милая, как ты? — голос мамы был наполнен тревогой.

— Нормально, мам.

— Ты обедала? Я могу приехать, привезти что-нибудь.

— Не нужно, правда. У меня всё есть.

— Ты уверена? Я бы хотела...

— Мам, пожалуйста, — я перебила её резче, чем хотела. — Я в порядке. Мне просто нужно... привыкнуть.

Пауза.

— Хорошо, — мама говорила тихо, и я чувствовала, что ранила её. — Но если что-то понадобится...

— Я позвоню. Обещаю.

После разговора я положила телефон и уронила голову на колени. Я не хотела грубить маме. Но её забота, её жалость... Они делали всё только хуже. Напоминали о том, какой я стала. Беспомощной. Зависимой.

Я попыталась заняться чем-то. Включила аудиокнигу, но не могла сосредоточиться на словах. Попробовала прибраться — провела рукой по столу, нашла какие-то бумаги, сложила их в стопку. Но куда её положить? И что это вообще за бумаги?

Время тянулось мучительно медленно. Я не знала, сколько сейчас часов. Телефон показывал время голосом, когда я спрашивала, но я спрашивала слишком часто. Каждые десять минут. Каждые пять.

Миша вернулся поздно. Я услышала звук ключа в замке, когда уже почти засыпала на диване.

— Привет, — его голос звучал устало. — Ты не спишь?

— Дремала, — я села, попыталась улыбнуться. — Как встреча?

— Нормально. Долго. — Он прошёл на кухню, открыл холодильник. — Ты ужинала?

— Да.

Это была ложь. Я не могла заставить себя снова идти на кухню после утреннего фиаско.