Любовь после полувека

Глава 1

Анна проснулась, как всегда, в шесть двадцать. Она не ставила будильник уже лет десять — организм привык просыпаться по внутренним часам. В этом было что-то утешающее: в мире, где многое вышло из-под её контроля, хотя бы тело ещё слушалось.

Она некоторое время лежала с закрытыми глазами, вслушиваясь в звуки утра. Где-то внизу гудела труба старого холодильника. За окном скрипели деревья. Где-то вдалеке рявкнула собака. Всё шло по сценарию привычного одиночества, которое Анна научилась принимать почти с благодарностью.

Потянувшись, она села на край кровати. Колени отозвались глухим нытьём, как напоминание: шестьдесят пять — это не просто число. Это — новая глава, к которой прилагается усталость, лекарства, тёплые носки даже летом и медленное, почти незаметное исчезновение из чужих жизней.

Сегодня был её день рождения. Никто не должен был прийти.

Сын обещал заехать "на выходных", как это было из года в год. Он жил в соседнем районе, имел двоих детей и жену, которая вежливо называла Анну "мамой", но по глазам было видно — делает это из долга. Внуки звонили по праздникам, вежливо, немного натянуто, сдержанно. Как будто боялись сказать что-то не то.

Анна не держала зла. Она знала, как работает жизнь: пока ты нужен — ты в центре, потом — постепенно уходишь за кулисы. И если повезло — тебе оставят кресло в первом ряду. Если нет — забудут выключить свет в коридоре.

Она спустилась на кухню. Дом был деревянный, старый, пропитанный запахом сосны, чая и времени. Здесь всё хранило отпечатки прошлого: вышитые полотенца, шкатулка с пуговицами, радиоприёмник, которому было больше, чем её сыну.

Заварив чай, она села к окну. Летнее солнце ещё не успело подняться высоко, и тени от деревьев ложились длинными серыми полосами на дорожку. Клён за забором шумел тихо, чуть слышно — как будто тоже вспоминал.

Это дерево она посадила с Михаилом, своим покойным мужем. Они прожили вместе почти тридцать лет. Любили ли? Да. Но иначе. После Игоря любовь перестала быть бурей. Она стала крышей — надёжной, тёплой, защищающей от сквозняков.

Игорь.

Имя мелькнуло в голове, как вспышка на старой плёнке.

Сколько лет она не произносила его вслух? Десять? Двадцать?

С тех пор, как он исчез, всё, что осталось, — это один платок с запахом мужского одеколона, несколько чёрно-белых фото, и ощущение, что они не попрощались. Не завершили. Не закрыли.

Он ушёл в армию. Обещал писать. Потом — тишина. Месяцы без писем. Годы без новостей. Она искала, писала запросы, ходила в военкомат. Всё безрезультатно.

А потом пришёл Михаил. Тихий, сдержанный, честный. Он не обещал звёзд, не будоражил кровь, но был рядом. Строил, приносил дрова, спрашивал: "Тебе тепло?". И в этом было что-то правильное.

Стук в дверь вывел её из мыслей.

Никто не должен был прийти.

Она подошла, не торопясь. Сердце стучало чуть быстрее, чем обычно — не от страха, а от неясного ожидания. На крыльце никого. Только коробка. Прямоугольная, обёрнутая бумагой цвета слоновой кости, перевязанная тонкой чёрной лентой.

На ней не было марок. Ни адреса отправителя. Только её имя:
Анне Куликовой
Лично в руки.

Она стояла, не решаясь взять. Коробка выглядела... необычно. Не как подарок, а как что-то, от чего лучше отказаться. Но, вопреки логике, она подняла её и занесла в дом.

На кухне поставила на стол, достала ножницы, разрезала ленту. Под крышкой — старинные карманные часы. На крышке — гравировка: витиеватая буква «И».

И. Как Игорь.

Анна ощутила, как подкосились ноги. Она села. Долго не могла вымолвить ни слова. Рука дрожала, сердце учащённо билось.

Под часами лежала записка. Свёрнутая вчетверо, на плотной бумаге, будто из старого канцелярского набора.

Ты можешь вернуться. Но только один раз.
Отсчёт начнётся в полночь.

Ни подписи. Ни даты. Ни пояснений.

Кто это? Шутка? Подарок от кого-то, кто знал её юность?

Но кто мог знать про Игоря? Про часы, которых не существовало, но о которых он мечтал? Он однажды сказал: «Когда накоплю, куплю себе такие. С цепочкой, как у дедушки. Хочу, чтобы у времени был вес».

Эти слова звучали теперь, как эхо.

Анна положила записку обратно. Часы продолжали молчать, стрелки замерли на 00:00. Не шли. Но будто смотрели на неё. Пронзительно.

Остаток дня прошёл в тумане.

Она пыталась читать — не могла. Смотреть телевизор — не выдержала и пятнадцати минут. Каждая мысль возвращалась к коробке. К часам. К Игорю. К себе, двадцатилетней.

Вечером она всё же решилась. Достала из шкафа старое платье. То самое — голубое, с вышивкой по вороту. Оно висело там тридцать лет. Вдруг оказалось, что она до сих пор его любит.

Она надела его — и удивилась. Ткань легла по фигуре, как будто ждала.

В 23:45 она снова села на кухне, рядом с часами.

Мир казался слишком тихим. Ни машин. Ни лая собак. Даже холодильник — замолчал.

В 23:59 стрелки на часах дёрнулись.

Анна подалась назад. Часы начали тикать. Но не вперёд.

Назад.

Секунда. Ещё. Всё быстрее. Воздух вокруг завибрировал. Пространство сжалось. Её тело словно провалилось в невесомость. Стало тепло — потом холодно. Её кожа защипала. Руки начали светиться. Она не чувствовала пола. Ни тяжести, ни веса.

А потом…

Темнота.

Глава 2

Время нежности

Анна очнулась от ощущения травы. Мягкой, пружинистой, тёплой. Её щёку щекотал зелёный стебель, солнце било в закрытые веки, и где-то вдалеке пели птицы — громко, нагло, будто в самых густых зарослях.

Пахло речкой, подогретыми камнями и молодыми листьями. Таким запахом веяло из детства, когда после школы она с подругами бегала купаться за старый мост. В том воздухе не было пластика, выхлопов и смога — только трава, пыль, ветер и чужие мужские голоса, звучащие с пригорка, где подростки играли на гитаре.

Она приподнялась на локтях и замерла.

Мир изменился.

Всё было… другим. Воздух — чище. Цвета — ярче. Даже небо — выше. Перед глазами колыхалась высокая трава, с примятой дорожкой к песчаному берегу. Вдалеке блестела речка. Кленов ещё не было — там, где в её времени стоял старый дом, простиралась лужайка. Без построек. Без забора. Без времени.

Но не это поразило её.

А её руки.

Она медленно подняла ладони перед глазами.

Гладкая кожа. Чистая, ровная, светлая. Без пятен. Без морщин. Без дрожи.

Она подтянула ноги, посмотрела на ступни — те же босоножки, что когда-то купила на рынке в 1980-м, под сарафан с васильками. Её любимые — белые, кожаные, с узором. Она потеряла их в 1983-м, после того самого вечера. Того, что изменил всё.

Сердце застучало, как у школьницы перед экзаменом.

— Этого не может быть, — прошептала она.

Но всё было.

Одежда — из старого гардероба. Волосы — длинные, тёпло-русые, как в юности. Она прижала руки к груди — не та форма, не тот вес. Молодое тело. Здоровое, сильное, гибкое. В этом ощущении было что-то безумное — как будто в тебя вселили саму себя, но из другого времени. И ты сам себе — призрак.

И тут:

— Анют! Ты чего валяешься? — позвал голос с пригорка. — Мы же на танцы собирались!

Голос вонзился в память, как лезвие.

Она знала его.

Она боялась его вспомнить — и всё же мечтала услышать снова. Он звучал во снах. В записях, которые она когда-то слушала по кассетам, стараясь уловить оттенок, интонацию.

Она подняла глаза.

По склону спускался парень лет двадцати. Высокий, тонкий, с рюкзаком за плечами и в футболке с надписью "Мы из СССР". В руках — гитара. За ухом — веточка травы. Он шёл легко, как будто и не касался земли.

Игорь.

Живой.

Родной.

Невозможный.

Он подошёл ближе, прищурился:

— Ты чего на солнышке разлеглась? Сгоришь — и мне потом отвечать.

Анна не знала, что сказать. Она просто смотрела. Словно боялась, что если скажет хоть слово, он исчезнет. Уйдёт, как тогда.

Он уселся рядом, отбросил гитару в сторону.

— У тебя жар? — Он коснулся её лба. Пальцы — тёплые, уверенные. — Анюта, ты чего? Я же только отошёл за водой. Ты час назад ещё шутила, как обычно. Тебя что, солнце прихватило?

Она хотела ответить, но в горле стоял ком.

Так он пах. Солнечно. Табаком и лавандой. Той самой — сырой, как в письме. На секунду ей захотелось закрыть глаза и просто сидеть так — в этом воздухе, в этих объятиях. Хоть минуту. Хоть миг.

— Прости… — выдохнула она, — я… я просто…

— Что?

— Я счастлива тебя видеть.

Игорь улыбнулся.

— Ну, хоть кто-то. А то я, знаешь, переживал — вдруг обидел тебя? Вчера же у костра чего-то ляпнул… про стихи. Ну, я так, не в обиду.

Анна покачала головой.

— Всё хорошо. Ты… всё правильно сказал.

Он пригляделся.

— Ты сегодня странная. Такая… будто не ты.

Она рассмеялась. Настояще, с хрипотцой. Той самой, которую любили её ученики в старших классах. Игорь вытянулся на траве, подложил рюкзак под голову.

— Не пойдём на танцы? — спросил он. — А то Лёнька с Таней уже туда слиняли. Опять будут спорить, кто кого на руки поднимет.

— А нам обязательно идти?

Он приподнялся на локте:

— А куда ты хочешь?

Анна взглянула на небо.

— Можно… просто побыть здесь?

Он кивнул:

— С тобой — где угодно.

И снова в груди кольнуло: как жить, зная, что всё это исчезнет?

Она знала слишком много. Больше, чем должна. И теперь у неё было то, чего нет ни у кого: шанс.

Но шанс на что?

Изменить прошлое?
Вернуть любовь?
Предотвратить исчезновение Игоря?

Что если она скажет лишнее? Что если нарушит ход времени?

Анна прикрыла глаза.

— Что бы ты сделал, если бы знал, что у тебя есть один-единственный день? — прошептала она.

Игорь засмеялся:

— Опять философствуешь?

— Просто ответь.

Он помолчал. Потом медленно сказал:

— С тобой бы его провёл. От начала и до конца. Не спуская глаз.

Она чуть не заплакала.

Они остались на лужайке до самого заката. Сначала разговаривали — несерьёзно, легко. Обсуждали глупости: кто спит дольше всех в отряде, кто ворует сгущёнку из кладовки, какой комар укусил Таню в нос. Игорь рассказывал с огоньком, с тем особым выражением, когда глаза улыбаются даже сильнее, чем губы. Анна всё чаще ловила себя на том, что не слушает слова — просто смотрит, впитывает, запоминает. Каждое движение. Поворот головы. Мелкие морщинки у глаз, которых у неё в зрелости не осталось даже на фотографиях.

Затем разговор стал тише. Игорь убрал гитару, лёг в траву, а она — рядом. Лицо в лицо. Ладонь в ладони.

— Анечка… — проговорил он почти шёпотом. — Ты правда счастлива?

Она кивнула. Потом, собравшись с духом, сказала:

— А ты?

Он замолчал. Глаза его смотрели не на неё, а чуть выше — в небо, в облака, в закат. А потом сказал тихо, как будто боялся, что слова услышит кто-то ещё:

— Я будто живу не до конца. Как будто мне дана отсрочка. Не жизнь, а пауза.

Она замерла.

— Почему ты так говоришь?

— Не знаю. Иногда сны снятся… такие странные. Будто я не здесь. Будто я… исчезаю.

Холодок пробежал по её спине.

— Что значит — исчезаешь?