Любовь твоя стала ядом || Противоядие

Глава 1.

Харун Малик.

— Ты… — шипит мать, с трудом приподнимаясь на подушках. — Ты женился на этой девке назло мне.

Её голос вязкий, заплетающийся от седативных. Но в мутных зрачках — острый, осознанный проблеск. Она садится, свешивает ноги с кровати, и ремни на лодыжках натягиваются с глухим хлопком. Впивается в меня цепким взглядом, как когтями.

Я выпрямляюсь на железном стуле, привинченном к полу. Подаюсь вперёд. Палата белая до тошноты, до рези в глазах, на мгновение покачивается. Здесь пахнет хлоркой и лекарствами. Запах жжёт лёгкие, сушит и без того воспалённую от бессонницы сетчатку.

— Зачем ты тут? Убирайся… Пошёл вон…

Мать дёргается, и ноги, стянутые ремнями, бессильно бьются о край кровати. Глухой стук. Ещё один. Руки перетянуты смирительной рубашкой. Когда мы с братом доставляли её в клинику, у неё был ярко выраженный психоз. Ей сразу вкололи успокоительное. Я помню, как она смотрела на меня, пока игла входила в вену. С ненавистью. С той же, что и сейчас.

— Пришёл позлорадствовать?

Я не помню, когда в последний раз её разум был настолько ясен.

Восемь лет. Восемь лет она провела в психиатрической клинике в Израиле. В прошлые мои визиты она не вымолвила ни слова, смотрела сквозь меня стеклянными глазами, раскачивалась вперёд-назад, вперёд-назад. Врачи говорили: кататония. Я слушал, кивал и уходил.

Из-за военных действий в Израиле брату пришлось перевезти её в Тоуз.

Лучше бы он, блять, этого не делал.

— Нравится видеть меня такой?

Смотрю на мать в упор. Прислушиваюсь к себе.

Что я чувствую?

Ни черта не могу понять.

Почему, когда в моей жизни творится полное дерьмо, я нахожусь здесь? Почему просидел всю ночь в этой палате, возле женщины, чьё появление перевернуло вверх дном всю мою грёбаную жизнь?

Может, и я свихнулся?

— Пошёл вон… Не смотри на меня. Не смотри так, будто я ничтожество…

От холодной красоты матери, которая когда-то восхищала всех, осталась лишь изломанная тень. Её некогда чёрные, как смоль, волосы — тусклые, спутанные, с проплешинами у висков. Седина проступает резко, будто пепел. Кожа полупрозрачная, желтоватая, обтягивает скулы так, что виден каждый изгиб черепа. Тонкие, сухие губы продолжают беззвучно шевелиться. Она что-то шепчет, прокусывает нижнюю губу, и на подбородке остаётся влажный след.

Говорят, рай — у ног матерей. Что человек находит в материнских объятиях утешение и покой.

Чушь собачья.

Амалия Малик никогда не раскрывала объятий. Не залечивала раны. Она та, кто их наносил. Та, кто посеял во мне тьму.

Тьму, что сделала из меня холоднокровного ублюдка. Бездушного сукина сына, не способного управлять своей яростью, готового уничтожить женщину, только что родившую ему сына. Ублюдка, обрушившего когда-то всю свою злость на маленькую девочку с глазами испуганной лани.

Как? Как я мог её не узнать?

Эту тьму не искоренить. Я бы сказал, что впитал её с молоком матери, но Амалия Малик кормила грудью только одного из своих сыновей-близнецов. Я такой чести не удостоился.

Тем не менее именно я унаследовал всех её чертей.

— Ты… это ты упрятал меня сюда… Считаешь меня сумасшедшей…

Мать тронулась умом после смерти отца. Он разбился в аварии с любовницей — через неделю после того, как объявил о разводе. Её психика не выдержала не горя. Не потери. А удара по её грандиозному, гипертрофированному эго.

Она всегда утверждала, что отец был любовью всей её жизни. Став старше, я понял, что её чувство не имело ничего общего с любовью. Это была тотальная одержимость. Отец был для неё не мужем, а трофеем. Подтверждением статуса. Идеальной деталью в образе безупречной жизни, который она выстраивала годами. Она не любила отца, она владела им. Его личность, его желания, его прошлое — всё было лишь приложением к роли «муж Амалии Малик».

Именно поэтому его измена и решение уйти стали для неё актом святотатства.

Это был бунт вещи против хозяйки. Мятеж экспоната, посмевшего иметь собственную волю. Её мир рухнул не из-за потери любимого мужчины, а из-за крушения абсолютного контроля. Он осмелился предпочесть другую и этим жестом обесценил всё, что она считала собой: свою красоту, свой статус, свою железную волю.

Амалия Малик горела желанием отомстить. Отомстить мертвецам за то, что посмели умереть вдвоём. Она накрутила нас с братом. Указала на виноватых в тот момент, когда нам отчаянно хотелось их найти.

Я не снимаю с себя ответственности. Мои глаза были застланы ненавистью и горем. Я верил, что отец умер, потому что ушёл от нас к той женщине. Что она украла его, отняла, разрушила нашу семью. Мне хотелось уничтожить, стереть с лица земли всё, что было связано с Сельви Джемаль. Её дом. Её родных.

Её дочь.

И я сделал это.

Не дрогнул, когда их дом обратился в руины. Стоял напротив, смотрел и чувствовал, как внутри разжимается ледяной кулак. А когда та девчонка смотрела на меня заплаканными глазами, когда осознала, что её мать умерла, я почувствовал облегчение. Я передал ей часть своей боли. Сжёг её тем же огнём, что горел во мне.

Думал ли я о ней потом? Жалел?

Нет.

Мне было плевать, что с ними станет. Только из-за просьбы Софи — не оставлять тело умершей в морге, забрать, похоронить по-человечески — я согласился доставить его в Бурсалу. На этом всё, что было связано с любовницей отца, перечеркнулось в моём сознании.

Если бы не мать… я бы никогда не узнал правды.

Не узнал, что женат на лживой интриганке. Что девушка, которую я впустил в свою жизнь, и есть та самая девочка. Дочь любовницы моего отца. Дочь женщины, которая забрала его у нас.

Отец погиб, прикрывая её собой.

— Ненавижу… Ненавижу тебя!

Крик матери вырывает меня из оцепенения.

— Ты дал дочери этой суки мою фамилию! — она дёргается. — Она Малик! Отродье Сельви носит фамилию Малик! Ты осквернил наш род! Ты сделал это специально!