Любят ли киборги машинное масло?

Глава 1. Эксперт во всём

Пятница! Священный день для всех уставших, замученных, вымотанных до предела офисных пленников, для которых пятидневная рабочая неделя превращается в бесконечную, изматывающую гонку с препятствиями. День, когда даже серое, затянутое тучами небо кажется чуточку светлее, а воздух — прозрачнее и слаще. Я буквально выпорхнула из тяжёлых стеклянных дверей офисного здания, чувствуя, как с каждым шагом, удаляющим меня от этого места, с плеч спадает тяжёлый груз ответственности, дедлайнов и бесконечных отчётов. Мои ноги сами понесли меня по знакомому до боли маршруту — в любимую маленькую кофейню на углу, спрятавшуюся от городской суеты за массивными дубовыми дверями и огромными окнами, за которыми всегда так уютно наблюдать за спешащими куда-то прохожими.

За глотком свободы, за спасительной чашкой обжигающей арабики, за тем единственным местом, где я могла позволить себе просто быть, ни о чём не думая, никуда не спеша, не решая никаких проблем. После изматывающих, выматывающих все душевные силы переговоров с питерскими «вендинговыми магнатами», которые считали себя пупом земли и пытались доказать мне, что их устаревшие методы управления — единственно верные, мой измученный мозг требовал немедленной и тотальной перезагрузки. Разработанная мною стратегия, выношенная, выстраданная, была готова вывести их бизнес на совершенно новый для них уровень, но оставались ещё мелкие, но важные детали, которые, словно заноза, не давали покоя и требовали тщательной, ювелирной шлифовки.

Устроившись в своём любимом кресле у окна, с чашкой дымящегося капучино и тарелкой с неизменным «Цезарем», я решила немного развеяться и заодно узнать, чем живёт мир за пределами моих финансовых отчётов и бизнес-планов. В городе, на каждом углу, с рекламных щитов и билбордов кричали о каком-то новом, нашумевшем ток-шоу под интригующим названием «Прав?Да!». Название было дурацким, провокационным, но любопытство, как известно, не порок, а скорее двигатель прогресса. Пара быстрых кликов в моём верном макбуке — и вот в наушниках, заглушая приятную, расслабляющую музыку кофейни, загремел бодрый, уверенный в себе голос.

— Добрый вечер, дамы и господа! В эфире самое скандальное, самое острое ток-шоу этой весны — «Прав?Да!» — и с вами я, ваш неподражаемый, несравненный, гениальный во всех отношениях Михаил Октябрёв! — вещал он с такой пафосной интонацией, будто обращался не к многотысячной аудитории, а к самому Господу Богу. — Сегодня мы не просто поговорим, мы устроим самое настоящее ристалище, мы столкнём лбами два непримиримых мира! На арене — вечная, не утихающая битва полов! Мужчины против женщин! Тема: мифическое равенство и въевшиеся в подкорку стереотипы! Готовы к интеллектуальному нокауту?

И тут же в бой, как разъярённый бык на красную тряпку, ринулся некий лощёный, с иголочки одетый мачо в стильном, явно дорогом коричневом пиджаке. Он вещал с такой апломбом, будто за ним стояли все обиженные мужики планеты.

— Равенство?! Ха! Да вы что, смеётесь?! — заорал он, потрясая руками. — Мы, мужики, пашем как проклятые! С утра до ночи вкалываем, семьи кормим, детей поднимаем, государству налоги платим! А женщины… ну что женщины? Шопинг, маникюр, салоны красоты да этот ваш дурацкий ТикТок! Вот и всё их равенство!

— Ох, как предсказуемо, как банально, — парировала ему пышногубая, ярко накрашенная блондинка, представленная как «Мисс Санкт-Петербург N-надцатого года». — Мы, дорогой мой, двигатель прогресса! Интеллект, креатив, интуиция, наконец — это всё наше, исконно женское! А мужчины… ну, разве что гвоздь в стену забить могут, и то исключительно по инструкции, предварительно просмотрев сто видео на ютубе.

Зал, судя по закадровому смеху и аплодисментам, был на её стороне.

— Интуиция? — скривился мачо. — Интуиция — это когда вы случайно, методом научного тыка, угадали, где у мужа в очередной раз завалялись ключи от машины? Это не интуиция, это везение!

— А вы попробуйте, — не сдавалась «мисс», — одновременно вести сложные переговоры с партнёрами, готовить ужин для всей семьи и успокаивать орущего, как сирена, ребёнка! Это вам не в танчики на диване гонять, пока жена у плиты стоит!

Я поморщилась и сняла наушники. Ну, здравствуй, «малаховщина», здравствуй, дешёвый балаган. А я-то, наивная, надеялась на интеллектуальную дискуссию, на спор умных, образованных людей. А тут — обычная, пошлая, растиражированная до дыр перепалка, построенная на штампах и примитивных стереотипах. Пожалуй, вернусь-ка я к своему любимому, проверенному годами детективному сериалу «След». Там хоть логика есть, там всё по-честному: преступление, расследование, наказание.

Я дожевала свой салат, допила остывший кофе и уже собиралась покинуть своё уютное убежище, когда краем уха уловила обрывок знакомого, только что звучавшего в наушниках голоса. Я удивлённо огляделась — неужели макбук самопроизвольно включился? Нет, экран был тёмен. Источник звука находился где-то рядом.

Оказалось, голос доносился из-за соседнего столика, скрытого от меня высокой банкетной спинкой дивана. Там, в компании ещё одного мужчины, восседал не кто иной, как сам «неподражаемый» Михаил Октябрёв собственной персоной. Рядом с ним сидел какой-то парень постарше, с цепким, пронизывающим, изучающим взглядом, который, казалось, сканировал всё вокруг, ничего не упуская.

В жизни, без грима, без софитов и телевизионной «упаковки», Октябрёв выглядел куда проще, будничнее, даже как-то… зауряднее. Никакой тебе безупречной, накрахмаленной рубашки, никакого стильного костюма-тройки. Простой чёрный свитер крупной вязки, под которым угадывались неспортивные формы, да тёмные джинсы. Однако лоснился он ничуть не хуже, чем на экране — на его лице играл тот же самодовольный, чуть высокомерный блеск.

— … да как по мне, баба больше пятидесяти килограмм — ну, это уже, знаешь, на любителя, — донеслась до меня обрывок фразы, от которой я едва не поперхнулась воздухом. — Не, ну серьёзно, какой в этом кайф? Мне вот, например, подавай стройных, подтянутых, фигуристых, а не этих…

Глава 2. Портрет, который висел девять лет

В субботу, разбудив меня ни свет ни заря настойчивой трелью домофона, приехала мама из Петрозаводска.

Я узнала её ещё из окна, даже не разглядывая толком, просто почувствовав всем своим существом — эту торопливую, чуть суетливую походку, эту старую, знакомую до каждой ниточки куртку, которую она таскает уже который год, игнорируя мои намёки на то, что пора бы обновить гардероб, и этот вечно озабоченный, настороженный взгляд, которым она сканирует пространство в поисках моего подъезда, моей двери, меня самой. Мама никогда не умела просто идти. Она всегда куда-то спешила, всегда торопилась, всегда была в движении. Спасать, помогать, разруливать, наводить порядок — в доме, в делах, в моей жизни, если я позволяла.

— Молодец, Алиса — цветёшь и пахнешь! — закричала она с порога, даже не успев снять обувь, даже не дав мне толком открыть рот. — Неужто влюбилась? Аль свадьбу скоро гулять будем?

Её мягкий, певучий местный говор — с этим вечным, таким родным «аль» вместо нашего городского, сухого «или» — всегда действовал на меня как самое сильное успокоительное, как глоток тёплого молока с мёдом перед сном. После питерской бешеной суеты, после изматывающих деловых переговоров, после всей этой взрослой, серьёзной, до зубовного скрежета ответственной жизни, где нужно постоянно быть собранной, как пружина, и жёсткой, как титан, мамин голос возвращал меня в детство. Туда, где всё было просто и понятно. Где даже самые страшные проблемы казались маленькими и обязательно решаемыми, потому что была она — моя мама.

— Мам, ну какая свадьба? — отмахнулась я, чувствуя, как на губах сама собой расцветает глупая, счастливая улыбка. — Просто весна! Видишь, за окном всё цветёт и пахнет. Вот и я заодно.

Я разливала чай по фарфоровым чашкам — тем самым, с тонким золотым ободком, которые она подарила мне на новоселье много лет назад. Она всегда любила, чтобы всё было «как у людей», чтобы даже в самой скромной обстановке был намёк на достаток, на уют, на порядок. Даже когда деньги были впритык, чай непременно должен был подаваться в хорошей посуде, а на столе лежать свежая скатерть. Это было её кредо, её маленькая война с хаосом жизни.

Мамин взгляд, цепкий и внимательный, как у опытного следователя, скользнул по комнате, выхватывая каждую мелочь, каждую пылинку. Я видела, как она сканирует пространство, безошибочно определяя, чисто ли у меня, есть ли в холодильнике хоть что-то съестное, не похудела ли я. Материнская программа, вшитая глубоко в подкорку, работала безотказно.

— Так а что это всё-таки за Малевич в миниатюре? — она кивнула подбородком в сторону пожелтевшего, выцветшего рисунка, приклеенного обычным скотчем к стене возле моего рабочего стола. Девять лет он там висел. Девять лет я, просыпаясь утром, первым делом смотрела на него.

— Выбрось ты уже эту мазню! — фыркнула мама, как всегда, без обиняков. — У тебя вон сколько картин, настоящих, профессиональных, да и рисуешь ты сейчас в сто раз лучше, чем в юности. Вон какой красавчик Der Graf на прошлогоднем портрете, прямо как живой! Или «Алые паруса» с этим твоим любимым питерским закатом — это же шедевр, а не рисунок!

Я поёжилась, чувствуя, как щёки начинает предательски заливать краска. Рисунок и правда был далёк от идеала, от тех картин, которые я писала сейчас, повзрослев и набравшись опыта. Акварель, яркая, почти по-детски наивная, с кривоватыми линиями и не всегда точными пропорциями. Стройный, почти невесомый блондин с широкой, какой-то невероятно душевной, открытой улыбкой кружил в вальсе маленькую девочку в жёлтом, солнечном платье. Мальчик на рисунке казался сотканным из света и воздуха — вот-вот оторвётся от земли и улетит прямо в нарисованное синее небо.

— Мам, ну пусть висит, — пробормотала я, пряча глаза. — Он мне… настроение поднимает. Понимаешь? Просто поднимает настроение.

Мама хитро прищурилась, и в этом прищуре читалось всё: и знание, и понимание, и лёгкая, добрая насмешка. Она всегда, с самого детства, чувствовала, когда я что-то недоговариваю, когда прячу за напускным равнодушием что-то важное, сокровенное.

Дело было, конечно, не в художественной ценности. Дело было в тайне. В той самой тайне, которую я хранила в себе все эти девять лет. Тайне той самой первой, наивной, чистой, как весенний снег, любви, которая накрыла меня с головой в один прекрасный майский день. Я помнила тот день до сих пор, в мельчайших подробностях — запах сирени, смешанный с ароматом духов, хрипловатый динамик, из которого лилась музыка, и этот мальчик, который кружился в вальсе так, будто завтра никогда не наступит, будто есть только здесь и сейчас. Я тогда не узнала его имени, уловила только обрывок, окончание — «-ша». А потом, дома, не в силах справиться с переполнявшими меня чувствами, я схватила карандаш и нарисовала его. Это был мой первый в жизни портрет, нарисованный не с натуры, а по памяти, по наитию. Коряво, неумело, но с такой любовью, что рука дрожала, а сердце колотилось где-то в горле.

Смешно, конечно. Девять лет хранить какую-то картинку, нарисованную неумелой рукой влюблённой дурочки. Но я не могла её выбросить. Этот пожелтевший лист бумаги был для меня порталом в прошлое, в то время, когда мир казался огромным, бескрайним и полным чудес. Когда я ещё верила, что любовь случается с первого взгляда, что она приходит раз и навсегда, что она сильнее времени и расстояния.

И пусть он висит здесь, думала я, как талисман, как напоминание о том, что в глубине души я всё та же девчонка с растрёпанными косичками, которая умела мечтать, не боясь разочарований.

Мама хмыкнула, но спорить не стала. Вместо этого переключилась на Бернда Хайнриха — моего давнего, ещё с юности, музыкального кумира, чей стилизованный портрет висел на противоположной стене, гордо занимая почётное место в моей маленькой картинной галерее.

— Вот это я понимаю, мужчина! — она театрально, почти по-актёрски вздохнула, разглядывая его точёный, почти античный профиль. — Не то что твои…

Глава 3. Школьный бал

31 мая 2015 года

Последний день весны, а в душе робко расцветает лето — это ощущение разлито в воздухе, пропитано им насквозь, и даже серая, привычная реальность вдруг начинает играть какими-то новыми, невиданными доселе красками.

Я сидела на подоконнике в своей маленькой, но такой уютной, обжитой квартире, смотрела, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы, золотят миллионы крошечных пылинок, танцующих в воздухе свой бесконечный, никому не видимый танец, и думала о том, как же странно, парадоксально, нелогично устроена эта самая жизнь. Впервые за последние несколько недель, за эту бесконечную череду рабочих дней, совещаний, отчётов и нервотрёпки, у меня выдался настоящий, полноценный выходной — день, который можно было провести так, как хочется, а не так, как надо. И вместо того чтобы валяться на диване с любимой книжкой, вместо того чтобы наконец-то выбраться в ту самую кофейню, на которую я давно положила глаз, я собиралась в школу.

В школу. В то самое место, одно только упоминание о котором заставляло меня внутренне сжиматься, холодеть, покрываться липким, противным потом... Слово, от которого у меня до сих пор, спустя столько лет, сводило зубы, как от недозрелого лимона.

Юлька позвонила накануне вечером, когда я, уже предвкушая законный, заслуженный отдых, заваривала себе чай с мятой и выбирала фильм на вечер.

— Алис, ты завтра занята? — спросила она своим обычным бодрым, чуть насмешливым тоном.

— Вообще-то, — протянула я, — я планировала наконец-то вспомнить, что такое выходной и с чем его едят.

— Отлично! — обрадовалась она так, будто я сказала что-то невероятно приятное. — Значит, свободна. Майка, сестрёнка моя, завтра выступает на последнем звонке. Там будет вальс, цветочки, слёзы родителей, ну, ты понимаешь — вся эта трогательная кутерьма. Пошли со мной, а? А то я одна там буду скучать, как неприкаянная.

Я хотела отказаться. Честно хотела. У меня уже был готов миллион отговорок, миллион причин, миллион «нет». Но в голосе Юльки было столько надежды, столько искреннего желания разделить этот момент с кем-то близким, что язык просто не повернулся выдать хоть одну из заготовленных фраз.

— Ладно, — вздохнула я, чувствуя, как внутри что-то ёкает. — Приду.

Положила трубку и долго, очень долго смотрела в одну точку на стене, не видя её, проваливаясь куда-то вглубь себя, в те тёмные, давно, казалось бы, похороненные воспоминания. Школа... Мои воспоминания о ней — это не просто мрак, не просто неприятное послевкусие. Это выжженная, мёртвая пустыня, где не осталось места ни для радости, ни для ностальгии, ни для чего-то светлого. Пустошь, по которой гуляет ледяной, пронизывающий ветер и перекатывает перекати-поле из старых, незаживающих обид.

С пятого класса, когда родители, движимые лучшими, как им тогда казалось, побуждениями, перевели меня из моего привычного, почти родного «В» в профильный, элитный «А», моя жизнь превратилась в ад. Я до сих пор помню этот запах свежевымытых полов, скрип новой парты, и двадцать восемь пар глаз, уставившихся на меня с выражением, которое я тогда, по наивности и неопытности своей, не смогла расшифровать. Только потом, спустя месяцы унижений и боли, я поняла: это было презрение. Чистое, кристальное, неразбавленное презрение к «чужачке», к той, кто посмел вторгнуться на их священную территорию.

Первая учительница моих новых одноклассников, классная руководительница, как назло, подлила масла в этот уже разгорающийся огонь. Она, видимо, считала своим долгом внушить им, что они — элита, сливки общества, будущее страны и, возможно, всей планеты. А мы, из «В» и «Б», — мусор, балласт, досадное недоразумение, с которым приходится мириться.

И началось.

Каждый день превращался в поле боя, в выживание, в бесконечную борьбу за то, чтобы просто остаться собой. Били не исподтишка, не скрываясь, не стесняясь. Били в открытую, с каким-то звериным остервенением, со злорадством, с наслаждением. Четырнадцать мальчишек. Четырнадцать! Я помню их лица до сих пор — каждую чёрточку, каждую ухмылку, каждый холодный, равнодушный взгляд. Помню, как они поджидали меня после уроков в школьном дворе, как окружали плотным кольцом, не оставляя ни единого шанса на побег, как первый удар всегда приходился в живот, чтобы я согнулась, сложилась пополам и не могла дышать, не могла позвать на помощь. А потом — по спине, по ногам, по голове.

Учителям было плевать. Они отворачивались, делая вид, что ничего не происходит, что это просто детские игры, просто шалости. Иногда я думаю: как можно было смотреть на это и проходить мимо? Как можно было слышать крики, мольбы, плач — и не слышать? Наверное, это особый талант — талант абсолютного, непробиваемого равнодушия.

Я мечтала только об одном — поскорее закончить эти проклятые девять классов и сбежать в колледж, в другой мир, подальше от этого кошмара, от этих стен, от этих лиц. Своего выпускного у меня, естественно, не было — я закончила школу с тихим, незаметным «спасибо» и выдохнула с облегчением. Поэтому, когда Юлька позвала, я подумала: а почему бы и нет? Хотя бы посмотрю, как это бывает у других людей — нормальных, счастливых, у которых школьные годы ассоциируются с чем-то светлым.

***

Школа встретила меня шумом, гвалтом, взрывами смеха, морем цветов и густым, приторным запахом духов, смешанным с ароматом свежескошенной травы и, кажется, свежей выпечки из соседней булочной. Всё было точь-в-точь как в каком-то старом, добром, немного наивном кино — нарядные выпускники в белых фартуках и строгих костюмах, взволнованные, то и дело промокающие глаза платочками родители, учителя, которые сегодня, в этот праздничный день, казались не надзирателями, а просто людьми.

Я стояла в стороне, укрывшись в тени старого клёна, и наблюдала за этим праздником жизни, чувствуя себя немного чужой на нём. Внутри меня шевелилось что-то странное, неопределимое. Не отвращение — я морально готовилась к нему, ждала его прихода, чтобы встретить во всеоружии, но оно так и не появилось. Вместо этого что-то замирало в груди, где-то глубоко, в самом центре. Не от ностальгии по собственным школьным мучениям, нет. От… красоты момента, что ли? От той щемящей, необъяснимой трогательности, которая разлита в воздухе, когда заканчивается что-то большое и важное.

Глава 4. Человек с визиткой

Ответ от Миши прилетел быстрее, чем я могла себе вообразить в самых смелых, самых отчаянных своих фантазиях.

Я сидела в своём рабочем кресле, уставившись невидящим взглядом в монитор, на котором уже битый час не менялась ни одна цифра, ни одна буква, и перебирала в голове все возможные варианты развития событий, все вероятные и невероятные сценарии, все «если» и «а вдруг», которые только могли родиться в моём разгорячённом, лихорадочном воображении. Прочитает — не прочитает, ответит — проигнорирует, вспомнит — забудет, как страшный сон.

Когда телефон, лежащий на столе экраном вниз, вдруг завибрировал и издал тот самый, особенный, специально для него выделенный сигнал, я подпрыгнула на стуле так, будто меня ударило разрядом тока. Сердце на мгновение остановилось, а потом понеслось вскачь, сбивая дыхание, путая мысли, заставляя пальцы дрожать.

«Привет) Извини, что долго не отвечал, работы было — вагон».

Я выдохнула. Выдохнула так, будто до этой секунды вообще не дышала, а только делала вид, что мои лёгкие функционируют. И понеслось.

Переписка завязалась легко, естественно, будто мы были знакомы не одну неделю, а как минимум несколько жизней, будто наши души когда-то уже встречались где-то в параллельных вселенных и теперь просто узнавали друг друга через эти короткие, летящие сквозь провода фразы. Он шутил — я отвечала, он рассказывал о своих бесконечных эфирах, съёмках, командировках, я жаловалась на дурацкие совещания, бессмысленные отчёты и вендинговых магнатов, которые никак не хотели понимать очевидных вещей.

Всё было просто. Удивительно, неожиданно, пугающе просто. Никакого напряжения, никаких неловких пауз, никаких «а что бы такое написать, чтобы не показаться навязчивой, но и не слишком холодной». Мы просто говорили. Как дышали.

Через пару дней я поймала себя на том, что проверяю телефон каждые пять минут, а то и чаще. Он превратился в источник дофамина, в единственное окно в мир, где всё имело смысл. А когда он не писал — а такие периоды случались, и длились они, по моим ощущениям, вечность, — я изобретала новые темы, новые поводы, новые вопросы, только бы продолжить этот диалог, только бы снова услышать этот внутренний голос, который я уже начала узнавать среди тысяч других.

И тогда я поняла. Осознала со всей отчётливостью, на которую была способна. Пора включать режим «Следствие ведут знатоки». Пора узнать правду.

***

Я должна была убедиться. Просто обязана была подтвердить или опровергнуть ту сумасшедшую, невероятную теорию, которая зародилась в моей голове после разговора с бабушкой на Васильевском. Что этот Миша — тот самый мальчик с выпускного. Тот, чей образ я хранила девять лет, как величайшую драгоценность. Тот, чья улыбка не давала мне покоя все эти годы, всплывая в памяти в самые неожиданные моменты.

Первый ход — детские фотографии. План, гениальный в своей простоте и изяществе. Что может быть естественнее, чем желание посмотреть на человека в детстве?

Я долго вылизывала сообщение, стирала и писала заново, боясь показаться слишком навязчивой или, наоборот, слишком равнодушной. Наконец, зажмурившись, нажала «Отправить».

«Приветик! А у тебя детские фотки есть? Так интересно посмотреть, каким ты был маленьким :)»

Ответ пришёл не сразу. Я уже начала нервничать, прокручивать в голове варианты, почему он молчит, когда телефон ожил.

«Привет! Не, детских фоток у меня нет. Все у родителей, пылятся где-то в архивах».

Я выдохнула. Не отказал, не послал, не проигнорировал. Просто констатировал факт. «Пылятся где-то в архивах» — это же не приговор, это зацепка! Значит, они существуют, эти фотографии. Значит, они где-то есть. Значит, вопрос только в том, как до них добраться.

Я усмехнулась собственному азарту. Шерлок Холмс в юбке не сдаётся после первой неудачи.

«Ой, да это же не проблема! — застрочили мои пальцы по клавиатуре. — «Может, как-нибудь рванём к твоим родителям на археологические раскопки? Я готова нырнуть в пыльные коробки, словно Жак-Ив Кусто в неизведанные глубины, лишь бы лицезреть юного Мишеньку! Обещаю вести себя тихо, как мышка) Ну, разве что пару раз чихну от пыли веков!»

Я отправила и замерла. Слишком? Слишком игриво? Слишком навязчиво?

«Хм... Надо подумать. Боюсь, родители у меня те ещё коллекционеры, там можно и неделю копаться!»

Я расплылась в улыбке. Он не отказывал. Он не ставил жёстких границ. Он просто… думал. Значит, шанс есть. Значит, можно двигаться дальше.

Следующий этап — школьные годы. Тут уж точно должны всплыть какие-то детали, которые либо подтвердят мою теорию, либо разобьют её в пух и прах.

«Слушай, а ты в школе чем занимался? Ну, кроме того, что девочек за косички дёргал? ;)» — написала я, стараясь, чтобы вопрос звучал легко и небрежно.

Ответ пришёл почти сразу.

«Да не, я тихий был. В театральный кружок ходил. А что?»

Я замерла. Театральный кружок. В моей голове мгновенно, как по мановению волшебной палочки, всплыла картинка: он на сцене, в свете софитов, такой же лёгкий, такой же свободный, такой же невесомый, как в том вальсе, который я не могла забыть девять лет.

«Ничего себе! Тихий, а в театральный ходил. Прямо артист!» — отстучала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

«Да какой артист. Так, баловался»

Я перевела дыхание. Собралась с духом и задала главный вопрос. Тот самый, который должен был либо разрушить все мои надежды, либо превратить их в нечто большее, чем просто надежды.

«А танцевать умеешь? Может, ты был тайным повелителем танцпола?)»

Я закусила губу и отправила. Секунды ожидания растянулись в вечность.

«Вальс танцевал на школьном выпускном»

Вот оно! Сердце сделало немыслимый кульбит, замерло где-то в горле на несколько бесконечных мгновений, а потом понеслось вскачь, сбивая дыхание, заставляя кровь стучать в висках. Я смотрела на экран и не верила своим глазам! Не верила, что это происходит на самом деле. Что он — тот самый. Мой мальчик с выпускного.

Глава 5. Тот самый

Когда дверь за ним закрылась, я вдруг осознала со всей отчётливостью, на которую только была способна в тот момент, когда сердце колотилось где-то в горле, а мысли разбегались, как тараканы при включённом свете: он здесь. Реально, физически, осязаемо здесь. Стоит в моей прихожей, оглядывается по сторонам с таким выражением лица, будто сам не до конца верит, что всё это происходит на самом деле, а не мерещится ему в каком-то затянувшемся, слишком ярком и слишком правдоподобном сне.

Я ожидала кого угодно, но только не этого.

Передо мной стоял не телеведущий, не тот уверенный, чуть нагловатый, с хитринкой в глазах тип, который каждый вечер появлялся на экранах миллионов телевизоров и вёл свои ток-шоу с таким видом, будто вся остальная жизнь — всего лишь досадное недоразумение, помеха между эфирами. Передо мной мялся перепуганный мальчишка, самый настоящий мальчишка, который совершенно не знал, куда деть свои большие, неуклюжие руки, которые болтались вдоль тела, как две лишние детали.

Он снял кроссовки, аккуратно поставил их у двери — ровненько, носок к носку, распрямился во весь свой немаленький рост и… застыл. Просто стоял и смотрел на меня своими большими, тёмными, сейчас какими-то совершенно беззащитными глазами.

Молча.

Долго.

Так долго, что я успела прокрутить в голове тысячу мыслей: от «а что я вообще делаю?» до «боже, какой же он красивый, когда не кривляется».

— Проходи, — наконец выдавила я из себя, чувствуя, как внутри всё переворачивается, сжимается в тугой узел и разжимается снова.

Он кивнул — как-то по-детски, согласно, — и сделал шаг. Потом ещё один. И замер снова, теперь уже посреди коридора, рассматривая мою скромную квартирку с таким искренним, неподдельным интересом, будто попал не в обычную однушку, а в музей современного искусства.

Я рассматривала его, пока он рассматривал мои стены, мои книги, мои рисунки. Одет он был… ну, скажем так, не для светского раута, не для романтического свидания, не для той ночи, которая должна была запомниться на всю жизнь. Тёмные, мешковатые спортивные штаны на завязочках, которые болтались на нём, как на вешалке, серый свитер, видавший, судя по его состоянию, лучшие времена и, кажется, не одну стирку, кроссовки цвета хаки с затоптанными задниками. Всё это выглядело так, будто он собирался на вечернюю пробежку по окрестностям, а не на встречу с девушкой, которая ждала его, замирая от каждого шороха.

И тут я поймала своё отражение в зеркале — том самом, стареньком, в прихожей. Кожаные штаны в облипку, сияющие в полумраке, как чешуя диковинной рыбы. Чокер с шипами, плотно облегающий шею. Подведённые глаза, которые смотрели на меня из зеркала с каким-то совершенно безумным выражением.

Я прыснула. Не выдержала. Смех вырвался сам собой, неконтролируемый, нервный, какой-то даже истерический.

— Что? — спросил он, испуганно вскинув голову, и в этом его «что» было столько трогательной тревоги, что у меня внутри всё снова перевернулось.

— Ничего, — улыбнулась я, чувствуя, как щёки заливает краской. — Просто мы с тобой выглядим так, будто прилетели с разных планет.

Он посмотрел на себя, потом на меня, потом снова на себя, и в уголках его губ дрогнула улыбка. Робкая, совершенно не вязавшаяся с его телевизионным образом.

— Пошли на кухню, — сказала я, беря его за руку — его тёплую, чуть влажную от волнения руку. — Буду тебя вином поить. Ты же просил красное.

***

Кухня у меня, как уже говорилось, маленькая. Вдвоём мы еле помещались, задевая друг друга локтями, бёдрами, случайными прикосновениями, от которых по коже бежали мурашки. Я достала из шкафа ту самую бутылку, которую берегла почти год — итальянское красное, подарок коллег на Восьмое марта, стоявшее в углу, как символ какой-то другой, праздничной, но не моей жизни. Поставила на стол, торжественно, как трофей, как доказательство того, что я всё-таки умею быть хозяйкой, умею встречать гостей, умею создавать атмосферу.

— Откроешь?

Он взял бутылку, покрутил в руках, изучая этикетку с видом знатока, посмотрел на меня и выдал:

— А штопор?

Я похолодела.

— Штопор?..

В голове пронеслась паника, ледяная и липкая, как тот самый страх, который преследовал меня в последние дни. Штопора у меня не было. Вообще. Никогда не было. Я не пила алкоголь, никогда не покупала, никогда не открывала. Откуда, скажите на милость, у меня мог взяться штопор?

— Сейчас, — сказала я, лихорадочно шаря по ящикам, перебирая ложки, вилки, какие-то приправы, бесполезные салфетки. — Подожди, сейчас, я сейчас…

Он смотрел на меня с лёгкой, едва заметной усмешкой, в которой, однако, не было ни капли насмешки — только тепло и какое-то удивлённое понимание. Потом взял бутылку, оценивающе оглядел со всех сторон, поднёс горлышко к краю стола и… одним точным, выверенным, почти профессиональным движением протолкнул пробку внутрь.

Я замерла с открытым ртом, чувствуя себя полной дурой.

— Ты чего? — спросил он, заметив выражение моего лица.

— Ты… ты гений, — выдохнула я. — Настоящий гений. Просто маэстро.

Он пожал плечами, но в глазах мелькнуло довольство. То самое, детское, когда ребёнка хвалят за правильно решённую задачку.

Я достала два бокала. Обычные, не для вина, для сока, но других, увы, не было. Он взял бутылку и налил… до краёв. Буквально под самую завязку, до того самого предательского края, за которым жидкость норовит выплеснуться наружу.

Красная, густая, как кровь, жидкость плеснулась через край, заливая стол, пачкая скатерть, рисуя на ней причудливые, витиеватые узоры.

— Осторожно! — пискнула я, хватая первую попавшуюся тряпку.

Он покраснел — сильно, сразу, до корней волос, — схватил губку и принялся затирать, только размазывая вино по столу ещё больше, превращая аккуратное пятно в целую карту неизведанных материков.

— Да ничего, — засмеялась я, чувствуя, как напряжение последних минут отпускает, тает, растворяется в этом абсурдном, смешном, таком человеческом моменте. — Расслабься. Это всего лишь вино. Не атомная бомба.