Лютнист с обожженными пальцами

Лютнист с обожженными пальцами

Финн был дерьмовым музыкантом. Это знали все, и в первую очередь знал он сам, хотя никогда не признавал этого вслух, предпочитая оправдывать свою никчемность суровой судьбой, несправедливостью богов и отсутствием нужных связей при дворе. Его инструмент, старая лютня с треснувшим корпусом и стертыми до серебряной нити ладами, перешла к нему от матери, которая в молодости якобы блистала на свадьбах мелкого дворянства. Финн эту лютню ненавидел и боготворил одновременно. Он носил её с собой в вытертом до дыр чехле, целовал полированное дерево перед сном и проклинал каждую струну, когда очередной подвыпивший посетитель таверны «Сломанный якорь» швырял в него гнилой репой за фальшивую ноту.

Таверна находилась в самом сердце портового квартала, там, где каналы воняли отбросами, а воздух был таким густым от сырости и дыма дешевых очагов, что его можно было резать ножом. Финн обитал в углу между бочкой с соленой треской и лестницей, ведущей в комнаты, где девицы принимали матросов. Он играл здесь уже третий год, с тех пор как его вышвырнули из гильдии странствующих комедиантов за отсутствие слуха. Хозяин «Якоря», кривой одноглазый Ганс, терпел его только потому, что музыкант обходился дешевле собаки: Финн спал на сене в конюшне, а в качестве платы за место брал лишь миску похлебки и право собирать медяки с пьяных посетителей, которых редко находилось больше трех за вечер.

Его мечта была одновременно величественной и смехотворной. Финн хотел стать придворным менестрелем. Он представлял себе залитый светом свечей зал, герцога на резном троне, шелк на плечах знатных дам и завороженные взгляды, устремленные на его пальцы, бегущие по струнам. Он играл эту сцену в своей голове каждый день, заменяя фальшивые ноты в собственном воображении идеальными аккордами. Реальность же была жестока: его пальцы, грубые, с обломанными ногтями и мозолями от вечной работы на разгрузке барж, отказывались слушаться. Он слышал музыку внутри себя, но когда пытался извлечь её наружу, лютня отвечала жалобным скрипом и дребезжанием, похожим на плач больного кота.

Единственная мелодия, которая у него получалась без ошибок, была старой, как само это проклятое побережье. Похоронный плач. Мать выучила его ещё в детстве, говорила, что эту песню пели ещё её прабабки, когда хоронили утопленников. В ней не было ни одного лишнего звука. Медленная, тягучая, как смола, она лилась из-под его пальцев сама собой, без усилий, без фальши. Финн ненавидел и её. Он играл этот плач только когда таверна пустела и никто не мог его слышать, потому что живые не хотят слушать песни о смерти.

А потом в город пришла Поющая лихорадка.

Началось всё с портовых девок. Одна из них, молоденькая, рыжая, которой Финн иногда отдавал половину своего ужина, вдруг среди ночи вскочила с постели и начала танцевать. Она не кричала, не звала на помощь. Она просто танцевала. Соседи решили, что она пьяна или накурилась дурмана, но танец не прекращался. Девушка кружилась по комнате, босая, в одной сорочке, её ноги стерлись в кровь о дощатый пол, а она всё кружилась и кружилась, выгибаясь под мелодию, которую никто, кроме неё, не слышал. К утру её сердце не выдержало. Она упала замертво, а на её лице застыла дурацкая, безумная улыбка.

На следующую ночь таких было пятеро. Через неделю — полсотни. Город, носивший гордое имя Вальдес, столица герцогства, превращался в сумасшедший дом. Жрецы в храмах били в колокола и жгли ладан, вознося молитвы всем богам пантеона по очереди. Боги молчали. Маги, выписанные из столицы за баснословные деньги, ломали головы, перелистывали пыльные фолианты и разводили руками. Проклятие, говорили они. Бог безумия и страсти, Эррат, разверз свою пасть над городом. Его имя произносили шёпотом, с оглядкой на двери, потому что даже простое упоминание этого бога могло привлечь его внимание.

Симптомы были всегда одинаковы. Человек замирал, его глаза стекленели, уши начинали кровоточить, и он слышал. Слышал ту самую мелодию. Мелодия была разной для каждого, так говорили те немногие, кто выжил на ранних стадиях. Кому-то мерещился весёлый мотив на свадебный лад, кто-то слышал боевой марш, кто-то — нежную колыбельную. Но финал был один. Человек начинал танцевать, и его танец не прекращался, пока сердце не разрывалось на куски.

Финн, как и все в портовом квартале, ждал смерти. В «Сломанном якоре» уже умерли трое завсегдатаев. Ганс велел заколотить окна и двери, чтобы отгородиться от внешнего мира, но это не помогало. Тишина стала главной валютой. Люди боялись говорить, боялись петь, боялись даже напевать про себя. Тишина спасения.

В тот вечер Финн сидел в своём углу, прижимая к груди лютню, и вдруг услышал знакомый звук. С верхнего этажа, из комнаты, где жила старая Мари, торговавшая пирожками с требухой, раздался глухой стук. Стук босых ног об пол. Финн поднялся по лестнице, переступая через две ступеньки, и толкнул дверь. Мари танцевала. Ей было за шестьдесят, её лицо, изрытое оспой, было перекошено, из ушей текла тонкая струйка крови, а она кружилась по крошечной комнатушке, раскинув руки, словно её вел невидимый кавалер.

Финн, сам не зная зачем, сел на пороге и начал играть. Он не думал, не выбирал мелодию. Его пальцы сами легли на струны, и из-под них полился тот самый похоронный плач, который он так стеснялся играть при людях. Медленный, тягучий, полный тоски, он поплыл по затхлому воздуху комнаты, перекрывая неслышную другим музыку Эррата.

Мари остановилась. Она пошатнулась, её глаза сфокусировались, из ушей всё ещё текла кровь, но танец прекратился. Она посмотрела на Финна мутным, ничего не понимающим взглядом, открыла рот, чтобы что-то сказать, и рухнула без сознания прямо на грязный половик.