Магдалена. Цена молчания.

Пролог.

Пролог

Её научили молчать не криком и не ремнём — тишиной. Той самой, что вечно висит в семейных кухнях: пахнет жареным луком, старым линолеумом и чужой правотой.
В их квартире всегда было тесно, даже когда казалось, что места хватает. Две комнаты, узкий коридор, кухонька, где можно развернуться только боком, и шкаф-купе, который отец однажды купил «чтобы было солидно». Солидность, впрочем, не мешала им считать деньги до копейки и спорить из-за коммуналки так, будто от неё зависело счастье.
Магдалена знала слово «счастье» как слово из чужого словаря. Её счастье, если оно и случалось, было коротким: горячий хлеб из булочной у метро, сухой смех подруги на перемене, редкий вечер, когда отец приходил без раздражения в голосе. Остальное время в доме существовал другой центр тяжести — брат. Родной. Тот самый, которого любили так, будто он был обещанием лучшей жизни.
Они с братом родились в один день, и это было забавным фактом для чужих, но тяжёлым приговором для неё. Он — «настоящий мужчина», «опора», «умница», «перспективный». Она — «сама справится», «девочка», «не усложняй». Их детство было похоже на соревнование, где одному заранее выдали медаль, а другому — список обязанностей.
Отец, когда был в хорошем настроении, называл её «умной». Но ум у него почему-то всегда означал послушание. Мать чаще молчала, чем говорила. И в этом молчании пряталась не мудрость — усталость. Она умела улыбаться так, будто улыбка экономила силы.
Перелом случился не громко. Не с дракой и не с разбитой посудой. Просто однажды вечером мать сказала, будто речь шла о пустяке:
— Магда, ты же понимаешь… Ему надо готовиться. Ему нужна тишина. И стол. Ты… ты можешь пока… на кухне.
Слова «пока» никто не уточнил. Отец тут же подхватил, не поднимая глаз от телевизора:
— Ты взрослая. Не маленькая. Потерпишь. В конце концов, ты девочка. Тебе много места не надо.
Ей тогда было семнадцать. Она стояла, сжимая в ладонях учебник, и вдруг почувствовала, как в груди становится пусто, будто из неё вынули воздух. Не обида — нет. Обиду можно кричать. Это было что-то холодное и тяжёлое, как мокрая ткань.
На следующий день на кухне появилась раскладушка. Железные ребра, тонкий матрас, который пах чем-то чужим — складом и пылью. Ночью холодильник щёлкал так, будто охранял дом. Водопроводные трубы стонали, когда соседи сверху принимали душ. Она лежала, глядя в потолок, и думала, что у неё отняли не комнату. У неё отняли право быть в этом доме человеком.
Ирония пришла позже, почти спасением. В голове мелькнула мысль: «Зато теперь я точно знаю, где в квартире самое стратегическое место. Здесь и еда, и вода, и выход». Она улыбнулась тогда впервые — коротко, без радости. Улыбка была похожа на щит.
Через месяц она ушла. Не театрально, не хлопая дверью. Собрала рюкзак, сложила документы, пару вещей, которые любила — старый свитер, пахнущий её мылом, и кружку с отколотым краем — единственную вещь, которую не хотелось оставлять «всем». Мать сидела на табуретке, теребила край фартука и не поднимала глаз. Отец сказал:
— Ты сама выбрала. Потом не жалуйся.
Ей хотелось ответить, что жаловаться она не умеет. Но она молчала. Молчание — экономия. Молчание — как первая зарплата: маленькое, но своё.
Первые недели вне дома были унизительно-простыми. Комната в коммуналке, где пахло чужими духами и вечным супом. Соседка, которая смотрела, как на подозрение. Дверь, закрывающаяся на хилый замок. Магдалена спала чутко, как зверёк, который ещё не решил — это уже нора или всё ещё ловушка.
Она пыталась учиться. Пыталась держаться за университет, за расписание, за иллюзию «нормальной жизни». Но нормальная жизнь требовала денег — на проезд, на еду, на книги. Денег не было. И тогда она сделала выбор, который для кого-то звучит как поражение, а для неё стал спасением: ушла на работу.
Днём — офис, вечером — заочка, ночью — конспекты. Она быстро поняла, что жизнь не любит романтики: ты либо встаёшь, либо лежишь. И если лежишь — тебя двигают.
Её работа сначала была самой простой: помощник в небольшой компании, занимавшейся инженерными обследованиями. Чужие подвалы, чужие трубы, чужие планы на бумаге. Она носила каску, которая вечно сползала, и ботинки, которые натирали, пока не стали «своими». Каска пахла пластиком и чужими волосами, ботинки — кожей и сыростью. Она училась читать схемы так же, как кто-то учится читать лица: быстро, внимательно, без доверчивости.
Там, в подвалах и технических помещениях, она впервые почувствовала странное спокойствие. Трубы не врут. Вода не притворяется. Если течёт — значит, есть причина. Если ржавая — значит, где-то был просчёт. Мир железа и воды был честнее мира людей.
Она росла быстро. В двадцать два она уже знала, как устроены очистные станции, почему в одном районе воду можно пить, а в другом лучше кипятить, что такое «проектная нагрузка» и почему экономия на мембранах заканчивается больницей. Она любила это. Любила не потому, что мечтала о трубах. А потому что здесь всё было про смысл: исправил — стало лучше. Не исправил — будет хуже. Простая мораль, как формула.
Её ценили за голову. За то, что она не боялась грязной работы и не делала вид, будто её это не касается. Мужчины в цехах сначала усмехались: «Девочка пришла». Она отвечала спокойно, иногда с едва заметной усмешкой:
— Девочка пришла, потому что у вас насос стоит вверх ногами. Не обижайтесь, я тоже иногда ставлю будильник не на то время.
Они сначала злились, потом присматривались, потом начинали слушать. Не сразу. Магдалена не ждала «сразу». Она давно перестала ждать.
Её сарказм был не про то, чтобы унизить. Это была привычка держать дистанцию. Пока люди смеются — они не лезут в душу. Пока шутка висит между вами — она работает, как стекло: видишь, но не трогаешь.
Она сняла маленькую студию. Сама. Без помощи. Впервые в жизни пространство было её. Стены не давили, воздух не был чужим. Она купила нормальную кровать, а не раскладушку, и, ложась на чистые простыни, иногда вдруг ловила себя на мысли, что боится этого комфорта — будто его могут отнять.
Она не просила у семьи ничего. И семья, как будто в ответ, перестала существовать. Брат иногда писал: «Привет, как ты?» — и следом шло: «Не одолжишь?» Мать могла позвонить и тихо сказать: «Ты бы… не могла… помочь?». Отец в разговоры почти не вмешивался, но его присутствие ощущалось за спиной матери, как тень.
Однажды она всё-таки приехала. Просто проверить себя: может, внутри ещё есть то самое «дом». В коридоре пахло тем же линолеумом и чужой правотой. На кухне стоял тот самый табурет, на котором мать когда-то говорила «на кухне». Брат сидел за столом, жевал что-то и даже не встал.
— О, Магда. Ты что, теперь важная? — усмехнулся он. — Слышал, ты там… инженер.
Она посмотрела на него и вдруг увидела не брата, а привычку семьи: брать и не отдавать. Ей хотелось сказать многое. Но она сказала коротко:
— Я не важная. Я просто больше не лишняя.
И уехала.
Потом было ещё одно предательство — уже не семейное, а взрослое. В компании, где она работала, её «друг» — человек, с которым они вместе начинали, вместе пили дешёвый кофе на объекте, вместе ругались на мороз и на начальство — однажды просто присвоил её отчёт и выдал за свой. На совещании начальник хвалил его за «прекрасный анализ», а он улыбался и бросал ей взгляд, будто говорил: «Так устроено. Привыкай».
Она привыкла. Но в тот вечер сидела на подоконнике, глядя на ночной город, и чувствовала, как внутри что-то окончательно застывает. Не озлобление — нет. Отключение доверия, как рубильник. С тех пор она доверяла только тому, что можно проверить: цифрам, чертежам, фактам. Люди же… люди оставались переменной.
К двадцати семи она стала руководителем группы. Её уважали. Немного боялись. И это было удобнее, чем «любили». Любовь требует ответной мягкости. У неё мягкости было мало. Она берегла её на редкие моменты — когда кто-то действительно нуждался, а не использовал.
В тот день всё началось почти буднично.
Серое утро, прозрачный морозец, воздух пах выхлопом и мокрым асфальтом. Магдалена поправила ворот пальто, сунула руки в карманы и поймала в зеркале лифта своё отражение: тёмные волосы, собранные быстро, холодные голубые глаза, в которых было больше внимательности, чем сна. На губах — привычная линия, не улыбка и не злость. Просто контроль.
Она ехала на внеплановую проверку. Очистные сооружения на окраине, жалобы от жителей: запах, мутная вода, странный осадок в чайнике. Ничего романтического. Техническая реальность: кто-то сэкономил, кто-то не заменил фильтры, кто-то подписал акт, не глядя. Магдалена любила такие выезды: там не было политики, только работа.
На месте всё встретило её привычным набором: бетон, металл, пар, влажный холод, который пролезает под одежду. Вода в отстойниках была тёмной, тяжёлой, почти маслянистой. Пахло илом, химией и чем-то кислым. Рабочие курили у ворот, переговаривались. Один из них, молодой, с красными руками, нервно вытер ладони о штаны, когда увидел её пропуск.
— Вы из… инспекции? — спросил он с тем видом, будто слово «инспекция» было ругательством.
— Я из реальности, — ответила она и даже сама услышала в голосе сухую насмешку. — Покажете, где у вас проблемный участок?
Она прошла вдоль труб, слушая, как внутри гудит насос, как где-то вибрирует металл, как капает — ровно, упрямо — вода. Она присела, посмотрела на стык, провела пальцем по налёту — тонкий серый слой, неприятный, липкий. В голове сразу сложилась цепочка причин и последствий. Всё было просто. Как всегда.
— Здесь, — сказала она, показывая на узел. — Меняли прокладку?
Рабочий замялся.
— Ну… вроде…
— «Вроде» — не ответ, — спокойно бросила Магдалена. — Либо меняли, либо нет. Либо есть акт, либо нет. Либо у вас вода идёт как надо, либо вы её продаёте людям как суп.
Она поднялась, пошла дальше. Ветер пробежал по площадке, шевельнул волосы, принёс резкий запах хлорки. Где-то рядом хлопнула дверь. Кто-то крикнул что-то про «люк открыт». Магдалена услышала, но не сразу уложила в голове — слишком много звуков, слишком много движения.
Она сделала шаг, ещё один — и земля исчезла.
Не было красивого падения. Не было времени на мысль «вот оно». Был только короткий, ледяной удар воздуха, резкая темнота и ощущение, что тело вдруг стало чужим. Её ладони попытались схватиться за край, но пальцы скользнули по мокрому металлу.
«Ну конечно, — успела проскользнуть мысль, сухая и почти смешная. — Даже тут люк открыт. Как символично».
Боль пришла коротко — где-то в боку, в плече, в голове — и тут же растворилась, будто кто-то выключил звук. Последним, что она почувствовала, был запах сырости и железа. А потом — тишина.
Та самая, к которой её приучили.
И в эту тишину Магдалена провалилась, не зная, что молчание сейчас станет для неё не защитой — ценой.

Глава 1.

Глава 1

Она пришла в себя от капли.
Капля падала где-то рядом — лениво, упрямо, с металлическим звоном, будто кто-то невидимый отбивал время на ржавом колоколе. Магдалена попыталась открыть глаза и тут же пожалела: в лицо ударил резкий запах сырого дерева, старого дыма и чего-то кислого, похожего на заплесневелый хлеб. Воздух был тяжёлым, холодным, и каждый вдох тянулся в горле, как тонкая проволока.
Потолок оказался низким. Не бетонным, не гладким — тёмные балки, грубо тесаные, местами в чёрных пятнах, будто их коптили десятилетиями. Свет дрожал, как уставшая свеча. Свеча? Магдалена моргнула. И снова моргнула.
Слева тихо всхлипнули.
Она повернула голову — движение далось неожиданно трудно, будто в шее была насыпана мелкая галька. Взгляд упёрся в женщину на табурете. Та сидела, ссутулившись, сцепив руки так, что белели костяшки. Платок на голове съехал на бок, прядь волос выбилась — не седая, но потускневшая, словно выгоревшая от постоянного страха. Женщина смотрела на Магдалену так, как смотрят на чудо, которого боятся.
— Магдаленка… — прошептала она и тут же перекрестилась. — Слава Богу… Слава… Я думала… думала…
Голос был сиплый, выжатый. И в нём не было театральной радости — только облегчение человека, который слишком долго держал на груди камень и наконец почувствовал, что камень хоть чуть-чуть отодвинулся.
Магдалена хотела сказать: «Вы кто?» — но язык будто прилип к нёбу. Вместо слов вырвался сухой, едва слышный стон. Тело отозвалось тупой болью — в боку, в плече, в голове. Не свежей, не острой — тяжёлой, как после удара, который уже прошёл, но оставил в костях память.
Она попыталась пошевелить пальцами. Пальцы послушались, но медленно, будто сами были чужими.
«Окей, Магда, — подумала она с той самой внутренней иронией, которая включалась у неё в моменты, когда иначе можно было просто разреветься. — Отличный выбор. Либо я в больнице без света, либо это… квест с ароматом копоти».
Женщина подалась вперёд.
— Не шевелись, дитя, — торопливо сказала она. — Не надо. Ты… ты упала. Господи, как ты упала… Я… я думала, тебя… Господь забрал…
«Дитя». Магдалена внутренне фыркнула. Последний раз её называли «дитя»… пожалуй, никогда. И точно не таким голосом — дрожащим, виноватым.
Она ещё раз осмотрелась. Кровать — вернее, широкая лавка, застелённая грубой тканью. Одеяло — не одеяло, а тяжёлая шерстяная накидка, пахнущая овчиной и дымом. Стена — голая, с трещинами, где в щелях торчала пакля. В углу — глиняный кувшин и миска. На полу — солома, местами притоптанная, местами свежая. И всё это — не киношная «атмосфера», а настоящая бедность, настоящая жизнь.
Снаружи слышался ветер. Не городской — не сквозняк между домами, а широкий, свободный, который гуляет по полям и бьётся о стены.
Магдалена сглотнула. Её горло было сухим, как бумага.
— Воды… — выдавила она.
Женщина вздрогнула, будто услышала голос мёртвого.
— Да-да, сейчас… — Она вскочила, неловко, как человек, давно забывший, что такое быстрые движения. — Сейчас принесу… Ох, Господи…
Она метнулась к кувшину, налила в деревянную кружку. Магдалена машинально отметила: кружка из дерева, края затёртые, но чистая. Значит, эта женщина следит за чистотой, насколько может. Значит, не совсем опустилась. Значит, есть хоть какая-то опора.
Вода оказалась прохладной и странной — с лёгким привкусом железа и земли. Но она была водой. Магдалена сделала несколько глотков и почувствовала, как в груди немного расправляется.
Женщина не отходила, будто боялась, что Магдалена снова исчезнет.
— Мам… — слово сорвалось само собой.
И тут же внутри что-то дрогнуло.
Магдалена никогда в жизни не произносила «мам» так. Не просительно. Не привычно. А так, будто действительно зовёт. Слово было не её — и всё равно вылетело, как будто кто-то внутри знал, кому оно адресовано.
Женщина заплакала — тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли по щекам.
— Да, дитя… Да… — Она осторожно коснулась её волос. Ладонь была тёплой и шершавой. — Я здесь. Я рядом.
Внутри Магдалены поднялась холодная волна. Нет. Это не больница. Не сон. Не галлюцинация после удара. Кто бы ни была эта женщина, она её знает. А если она её знает — значит, Магдалена сейчас в чужой жизни.
Её привычное рациональное мышление попыталось выстроить схему: падение, удар, потеря сознания, кома, психоз. Но запахи, фактура ткани, холод в комнате, колючая шерсть, деревянная кружка — всё это было слишком настоящим.
Магдалена попыталась подняться на локте — и снова вспышка боли в боку заставила её стиснуть зубы.
— Тише, тише, — забормотала женщина. — У тебя ребро… или что… Господи, я не знаю. Я пыталась… я мазала, как могла… — Она торопливо вытерла слёзы рукавом. — Ты… ты не помнишь?
«Не помнишь». Отлично.
Магдалена улыбнулась одними уголками губ — не от веселья, а от того, что иначе её бы затрясло.
— Помню… что люк был открыт, — прошептала она, и сама услышала в своём голосе хриплую насмешку.
Женщина уставилась на неё так, будто Магдалена сказала что-то страшное.
— Люк? — повторила она.
«Не то время, Магда. Не тот словарь», — внутренне одёрнула себя Магдалена.
— Я… — Она вдохнула. — Я помню… что упала. И… — снова вдох. — Я плохо… понимаю.
Женщина кивнула слишком быстро.
— Это от удара. От удара, дитя. Ты упала с лестницы… — Она оглянулась в сторону двери, будто лестница могла подслушать. — В доме… ты же знаешь… там всё… всё рушится. Я говорила отцу твоему… я говорила…
«Отцу». Значит, у Магдалены здесь есть отец. Живой. И женщина его боится? Или уважает? Или оба вместе?
Магдалена перевела взгляд на дальний угол комнаты — там, в полутьме, стояла большая, тяжёлая кровать, почти как сундук. И на ней — человек.
Сначала она увидела только силуэт и белизну рубахи. Потом — лицо. Мужское лицо, обтянутое кожей, с глубокими морщинами у рта. Глаза были открыты. Он смотрел на Магдалену. Смотрел внимательно. И в этом взгляде было слишком много — и вопрос, и боль, и какая-то немая усталость.
Магдалена почувствовала, как у неё внутри всё сжимается.
— Отец… — сказала женщина, и это прозвучало как молитва. — Она очнулась.
Мужчина не ответил. Он не мог? Магдалена заметила: рот чуть приоткрыт, но губы не двигаются. Рука лежит вдоль тела, пальцы слегка согнуты. Только одна ладонь — ближе к краю одеяла — дрогнула, едва заметно.
Паралич. Инсульт. Травма. Магдалена мысленно выругалась. Тихо, чтобы не спугнуть эту реальность.
«Ладно. Спокойно. Ты не в себе. Но если это сон — он слишком сложный. Если это не сон — у тебя нет права паниковать».
Она привыкла собираться. Её этому научили не тренинги и не книжки. Её этому научили кухня и раскладушка, долгие ночи и чужие улыбки. Собраться — значит выжить.
Женщина подошла к кровати мужчины, взяла его здоровую ладонь и прижала к щеке.
— Видишь? — шептала она ему. — Видишь? Она жива. Господь… Господь не забрал…
Мужчина смотрел на Магдалену так, будто хотел что-то сказать. И не мог.
Магдалена почувствовала странный комок в горле. Она не знала этих людей. Но… тело, в котором она была, знало. И это знание просачивалось в неё мелкими каплями — как та капля, что стучала где-то рядом.
Она закрыла глаза на секунду — просто чтобы не утонуть в чужих эмоциях. Когда открыла снова, решила действовать так, как умела: задавать вопросы коротко и по делу.
— Где… мы? — спросила она.
Женщина замерла.
— Как… где? — тихо переспросила она. — Дома, Магдаленка. В нашем доме. В левом крыле… — Она опять спохватилась, будто сказала лишнее. — Ты… ты же знаешь.
«Левое крыло». Значит, дом большой. Или был большим.
Магдалена медленно повернула голову в сторону окна. Окно было маленьким, с неровными стеклами, вставленными в деревянные рамы. Через него видно было серое небо и силуэты деревьев — голых, зимних. Где-то вдали, как призрак, угадывались очертания строения — крыша, башенка? Или просто угол дома.
Снаружи снова ударил ветер. И вместе с ним в комнату ворвался запах сырой земли и дыма.
Она попыталась вспомнить последнее — люк, падение, темнота. Но внутри, как на плохо настроенном радио, всплывали чужие обрывки: лестница скрипит, материна рука пахнет мылом, отец сидит за столом с бумагами, тяжёлый перстень на пальце… И ещё — голос. Мужской голос, наглый, смеющийся. Слишком знакомый? Слишком неприятный?
Магдалена стиснула зубы. Нет. Не сейчас. Она не будет копаться в этом, пока не поймёт, где она.
— Какой… день? — спросила она, стараясь говорить спокойно.
Женщина посмотрела на неё с растерянностью, потом ответила осторожно, словно боялась, что ошибётся:
— Вторник… — и тут же добавила, как будто это было важнее: — После Святого… после службы… Мы сегодня… не ходили. Отец твой… — Она кивнула на мужчину и замолчала.
Это не помогало. Но это подтверждало: другой мир. Другой уклад.
Магдалена перевела взгляд на мужчину. Он моргнул медленно. Его глаза были ясными, без старческого тумана. Он понимал. Он слышал. Он был здесь — заперт в собственном теле.
«Если бы у меня был аппарат для речи, я бы предложила тебе его. Но у меня только язык и мозги. И неизвестно, на каком языке мы вообще говорим».
Магдалена прислушалась к своей речи. Слова были русскими? Нет. Она вдруг осознала: она не слышит в своём голосе русского. Она слышит… что-то другое. Родное телу. Мягкое, с шипящими, с характерной мелодикой. Чешский? Славянский, но не русский. И женщина говорила так же. Значит, язык — встроен. Это облегчение и ужас одновременно.
— Ты… — женщина снова присела рядом, осторожно, как будто боялась потревожить боль. — Ты меня пугаешь. Ты… не узнаёшь?
Магдалена посмотрела ей в лицо. Морщинки у глаз. Красные веки от слёз. Тонкие губы, искусанные. Руки в мозолях. Это не была женщина, которая живёт в комфорте. Это была женщина, которая выживает.
И вдруг, как удар током, внутри у Магдалены вспыхнуло слово: «мама». И за ним — имя.
— Мария, — произнесла Магдалена сама, удивлённо.
Женщина вздрогнула и тут же улыбнулась сквозь слёзы.
— Да. Да, я… — Она опять расплакалась, но уже легче. — Господи, слава… Ты просто… ударилась.
«Мария». Хорошо. Имя зацепилось. Значит, память тела не исчезла. Значит, можно опираться на неё как на костыль.
Магдалена осторожно вдохнула и проговорила, медленно, как будто объясняла самой себе:
— Я… ударилась. Да. Я… многое не помню. Мне надо… понять.
Мария закивала так отчаянно, что Магдалена почувствовала: эта женщина ухватится за любую надежду, даже если надежда — это дочь, которая вдруг стала другой.
И это было опасно.
Магдалена слишком хорошо знала, как люди цепляются. И как потом обвиняют, если цепляться оказалось не за что.
Она решила держать дистанцию. Не жестокую — осторожную.
— Я хочу… посмотреть… — сказала она и снова попыталась подняться.
Боль в боку сверкнула, но уже не с такой силой. Она упёрлась ладонью в лавку, почувствовала под пальцами грубую ткань, шероховатость дерева. Поднялась на локтях. Ноги свесила вниз — ступни коснулись холодного пола. Холод тут же пошёл вверх по костям.
Мария вскочила, подхватила её за плечи.
— Не надо! — зашептала она. — Отец твой… он… он велел не вставать. Ты ещё…
Отец смотрел на Магдалену. И в его взгляде было другое: не просьба, не паника — требование. Тихое, мужское, привычное к тому, что его слушают. Даже если он не может говорить.
«Поняла. Здесь отец — власть. Даже лёжа».
Магдалена снова почувствовала укол раздражения — не на него, на мир. Мир, где мужчина — центр, даже когда он беспомощен. Мир, где женщина — тень. Мир, который ей ещё предстоит понять.
Она медленно опустилась обратно. Лучше не спорить. Пока. Сначала — собрать информацию.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Расскажи… что случилось.
Мария вздрогнула, словно ей приказали открыть рану.
— Ты… — Она сглотнула. — Ты пошла… наверх. Туда, где господские комнаты. Я говорила… не ходи. Там ступени… там всё гнилое. Но ты сказала… — Мария замялась, будто боялась повторить слова. — Ты сказала, что надо… принести… бельё. Что холодно. И… и упала. Я услышала… как будто дерево треснуло. Я… я думала… — Она прижала ладонь к губам, чтобы не закричать.
Магдалена слушала и одновременно смотрела на помещение. На грубую мебель. На скудость. На то, как Мария нервно теребит край платка. На то, как отец неподвижно лежит, но взглядом держит всё вокруг.
«Упала с лестницы. Дом рушится. Господские комнаты — пустые. Значит, часть дома заброшена. Значит, они ютятся в остатках».
Она вдруг вспомнила слово Марии: «левое крыло». Значит, правое — возможно, разрушено или закрыто.
Мария продолжала, словно ей было легче говорить, чем молчать:
— Я… я принесла тебя сюда. Ты… ты была как лёд. Я натирала тебе виски… травами. Что осталось. Отец твой… — Мария кивнула на мужчину. — Он смотрел… и я видела, что он… что ему больно. Но он не мог… — Она осеклась и снова заплакала.
Магдалена ощутила, как внутри поднимается знакомое чувство: «сейчас меня начнут топить чужой болью». Это чувство всегда приходило, когда рядом были люди, которые хотели опереться на неё, как на стену.
«Ты не стена. Ты человек. Но если ты упадёшь — упадут все. Отлично. Опять».
Ирония скользнула по сознанию, как нож.
— У вас… всегда так? — спросила она, а потом поняла, что звучит грубо.
Мария помотала головой, быстро, почти отчаянно.
— Нет… нет, раньше… — Она замолчала, будто слово «раньше» было запрещено. — Раньше было… иначе.
Вот оно. «Раньше». Значит, случилась катастрофа. Причина — где-то снаружи. Или внутри семьи.
Магдалена хотела спросить прямо: «Кто нас разорил?», но сдержалась. Её учили: в чужой системе не надо задавать вопросы, которые могут вызвать истерику, пока ты не готова с ней справиться.
Она выбрала другое.
— Отец… давно так? — спросила она, кивая на мужчину.
Мария опустила глаза.
— С тех пор… — и снова замолчала. — С тех пор, как… — Она глотнула воздух. — Как узнали про… про беду.
Слово «беду» Мария произнесла так, будто это было имя демона.
Отец напряг пальцы на здоровой руке. Магдалена заметила: пальцы чуть дрогнули, будто он пытался сжать кулак. Не смог. Но попытка была.
Магдалена встретилась с ним взглядом.
— Я понимаю, — сказала она тихо. И неожиданно для себя добавила: — Я не буду… делать хуже.
Отец моргнул. Медленно. Словно принял это как договор. Как обещание. Как нечто, что в этом мире имеет вес.
Мария вытерла слёзы и наконец посмотрела на Магдалену чуть спокойнее, будто увидела в ней не только больную, но и опору.
— Ты… ты голодна? — спросила она, стараясь говорить о простом, потому что простое легче.
Магдалена прислушалась к телу. Голод был. Но он был не главным. Главным было другое: она не знала, где находится, какой это век, что произошло с семьёй и кто является угрозой. И что самое неприятное — она знала, что угрозы здесь не обязательно приходят с ножом. Иногда они приходят с бумагами.
Она кивнула.
— Немного.
Мария вскочила, засуетилась у очага. Очаг был маленьким, дым от него шёл в щель, и в воздухе висел запах копоти. На камнях стоял горшок. Мария приоткрыла крышку — оттуда пахнуло жидкой похлёбкой и луком.
«Хорошо. Они ещё не на последней стадии. Есть горшок. Есть огонь. Значит, есть что варить. Значит, есть хоть какой-то запас».
Она снова поймала себя на том, что мыслит как инспектор, как человек, который оценивает объект по признакам, а не по эмоциям. Это было её преимуществом.
Мария принесла миску. Миска была глиняной, с трещинкой на боку. Ложка — деревянная. Магдалена взяла ложку, и пальцы снова показались чужими — тоньше, чем её. Ногти аккуратнее. Кожа мягче. Это тело не знало её жизни.
Она попробовала похлёбку. Горячая, простая. Соль есть. Значит, не совсем нищета.
— Ешь, — сказала Мария почти строго. — Тебе надо силы.
Магдалена кивнула и ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по животу. И вместе с этим теплом в голове понемногу собирались мысли.
«Я где-то в сельской местности. Дом большой, но разрушенный. Семья сломана. Отец парализован. Мать в страхе. Я — Магдалена. Меня называют Магдаленка. Значит, я местная. Значит, документы, связи, прошлое — всё есть. Но я их не знаю. И пока я их не знаю, я — слепая. А слепая женщина в прошлом — это… очень быстро труп».
Она посмотрела на руки. Тонкие, но не аристократические. На запястье — след от верёвки? Нет, скорее от грубой ткани. Мозоли лёгкие. Эта Магдалена работала по дому. Не была избалована. Но и не беднячка с поля. Пальцы не были разбиты. Значит, средний достаток… когда-то.
Мария тихо поставила миску на край лавки и подошла к отцу. Погладила его по плечу, поправила одеяло. Всё делала осторожно, как будто боялась разбудить зверя.
«Бедная женщина. Она живёт в постоянном страхе. Кто её напугал? Не только бедность так ломает».
Отец снова посмотрел на Магдалену. И в этом взгляде теперь было другое — как будто он спрашивал: «Ты действительно та же?» И как будто надеялся: «Может быть, теперь будет иначе».
Магдалена почувствовала внутри резкое сопротивление. Ей не нравилось, когда на неё вешали ожидания. Ей не нравилось быть чьей-то надеждой. Потому что надежду легко превратить в обвинение.
Но в то же время она увидела — этот мужчина, лишённый речи, лишённый власти тела, всё равно держит себя так, будто обязан держать семью. И держит. Глазами. Взглядом. Присутствием.
И это почему-то задело её сильнее, чем слёзы Марии.
Она доела похлёбку и отставила миску. В голове шумело. Не от еды — от реальности.
— Мария, — сказала она тихо. — Я хочу… увидеть дом.
Мария вздрогнула.
— Не надо… — прошептала она. — Там холодно. Там… — Она замолчала, глядя в сторону, будто видела там призрак.
Магдалена подняла на неё глаза.
— Мне надо понять, — сказала она. И добавила сухо, почти улыбаясь: — Если дом рушится, лучше знать, где именно он хочет нас убить.
Мария всхлипнула — и, неожиданно, на секунду улыбнулась. Слабо. Будто узнавая в дочери какую-то новую нотку, которой раньше не было.
— Ты… — прошептала она. — Ты говоришь… как будто…
— Как будто я устала бояться? — Магдалена подняла бровь. — Да. Похоже на правду.
Мария молчала, потом кивнула.
— Хорошо. Но… медленно.
Она принесла Магдалене накидку — тёплую, шерстяную, серую. Ткань была грубой, но чистой. Магдалена накинула её на плечи и почувствовала тяжесть — приятную, защитную.
Она осторожно поднялась. В боку кольнуло, но она выстояла. Мир качнулся. Мария тут же подхватила её под локоть.
— Не надо геройствовать, — прошептала Мария.
Магдалена посмотрела на неё с той самой иронией, которую берегла на крайние случаи.
— Я не геройствую. Я просто проверяю, не умерла ли я окончательно.
Мария тихо выдохнула — смеха не было, но в её дыхании появилась щёлочка света.
Они вышли из комнаты в узкий коридор. Пол скрипел. Стены были голыми, местами штукатурка осыпалась, обнажая камень. В коридоре пахло холодом и сыростью. Где-то вдалеке снова капало — та самая капля.
Мария показала рукой:
— Там раньше… слуги. А теперь… мы. — В её голосе было столько стыда, будто она лично виновата, что мир перевернулся.
Магдалена шла медленно, опираясь на стену. В голове выстраивались картины: это левое крыло — бывшая хозяйственная часть. Значит, господская часть… не пригодна. Значит, дом не просто бедный — он разрушен.
Они подошли к дверному проёму. Дверь висела на одной петле. За ней — большая комната, пустая. В углу — остатки мебели, накрытые тканью. В другом — дырка в полу, прикрытая доской. Оттуда тянуло холодом.
— Здесь… — Мария замялась. — Здесь раньше была кладовая.
Магдалена присела и провела пальцем по доске. Доска была влажной. Значит, под полом — сырость. Возможно, подвал. Если есть подвал — есть шанс на запасы. Если нет — всё хуже.
Она поднялась, огляделась. Через щели в стенах виднелся свет — значит, внешняя стена повреждена.
«Это не дом. Это организм, который умирает. Но пока ещё дышит».
Мария повела её дальше — к окну в конце коридора. Через него видно было двор. Двор был заросший, неухоженный. Забор покосился. Каменная дорожка вела к чему-то, что когда-то было фонтаном или поилкой — сейчас там стояла мутная вода. Рядом — маленький водоём, запруда? Вода тёмная, неподвижная. На краю — лёд.
Магдалена задержала взгляд на воде.
Вода была везде в её жизни. В XXI веке — как работа, как цифры, как схемы. А теперь — как знак. Как необходимость. Как шанс.
Мария увидела, куда она смотрит, и тихо сказала:
— Раньше… там было красиво. Отец твой… он любил… чтобы вода журчала. Говорил, что это… — она снова замолчала, словно слово было опасным.
— Спокойствие, — подсказала Магдалена сама, неожиданно для себя.
Мария удивлённо посмотрела на неё.
— Да… — прошептала она. — Спокойствие.
Магдалена стояла, держась за подоконник. Снаружи ветер гнал по двору сухие листья. И в этом дворе было столько заброшенности, что хотелось закрыть глаза. Но Магдалена не закрывала. Она смотрела. Запоминала. Вбирала.
«Ладно, Магда. Ты хотела независимости? Поздравляю. Теперь ты независима даже от времени».
Она перевела взгляд вправо — и увидела руины. Там, где раньше было другое крыло, стояли обломки стен, обвалившаяся крыша, торчащие балки. Камень потемнел от дождя. В некоторых местах ещё висели куски штукатурки, как облезшая кожа.
Мария тихо всхлипнула.
— Там… господские комнаты. Там… — Она прижала ладонь к груди. — Там всё… пропало.
Магдалена смотрела на руины и вдруг почувствовала, как у неё внутри поднимается знакомое чувство. Не страх. Не отчаяние. Злость. Та самая, холодная, которая у неё появлялась в моменты, когда её пытались превратить в коврик.
«Кто это сделал?»
Она не спросила. Пока.
Она повернулась к Марии и сказала ровно:
— Я хочу вернуться к отцу.
Мария кивнула, будто благодарна, что Магдалена не полезла дальше.
Они вернулись в комнату. Отец смотрел на них. И в его взгляде было всё то же требование — держаться. Магдалена подошла ближе, осторожно, и вдруг заметила на столе у кровати маленькую стопку бумаги. Письма? Счета? Квитки?
Она протянула руку… и остановилась.
Не сейчас. Она ещё не готова. Она ещё даже не знает, как устроена их жизнь. Если она полезет в бумаги сейчас — она может выдать себя. А она пока не знает, кому здесь можно доверять. Даже Марии.
Магдалена вдохнула, повернулась к матери и сказала тихо:
— Мне нужно… поспать. И потом… поговорить.
Мария облегчённо выдохнула.
— Да. Да, конечно. Ты… ты отдыхай. Я… я буду рядом.
Магдалена легла на лавку, укрылась тяжёлой шерстью. В комнате снова стучала капля. Отец смотрел на неё. Мария сидела на табурете, как сторож у двери, охраняя её от мира.
Магдалена закрыла глаза.
«В XXI веке я была одна. Здесь — у меня есть семья. Но семья — это не всегда спасение. Иногда это ловушка. Иногда это долг. Иногда — боль».
Её сознание плавало между сном и явью. В голове всплывали куски чужой памяти — лестница, скрип, рука Марии, голос мужчины… наглый. И ещё одно: имя, как шип, как заноза.
Не её имя.
И от этого имени внутри становилось холодно.
Магдалена не знала, куда попала. Не знала, какой сейчас год. Не знала, кто разрушил этот дом. Но она уже знала одно: здесь молчание не защищает. Здесь молчание убивает — медленно, как капля.
И если она останется такой же тихой, как та, чьё тело она носит, этот дом окончательно рухнет.
А вместе с ним — эти люди.
Она сжала пальцы под одеялом, почувствовала в боку ноющую боль и вдруг почти беззвучно усмехнулась в темноту:
— Ну что, Магда… Добро пожаловать. Теперь ты снова «лишняя». Только на этот раз — у тебя есть шанс стать необходимой.
Капля ударила о металл.
И ночь в этом доме стала чуть короче.

Глава 2.

Глава 2

Дом просыпался тяжело, словно больной, которого слишком рано подняли с постели.
Магдалена открыла глаза от запаха — тёплого, густого, не совсем приятного, но живого. Каша. Дешёвая, на воде, с каплей жира, который пытались выдать за щедрость. Запах шёл из-за тонкой перегородки, смешивался с дымом очага и сыростью старых стен. Она полежала несколько секунд, не двигаясь, прислушиваясь к дому, как когда-то прислушивалась к чужим квартирам и офисам, оценивая: кто здесь главный, где слабое место, сколько ещё можно тянуть.
Тело отзывалось болью — в боку, в плече, в затылке. Не смертельно. Неприятно. Терпимо. Это было даже… правильно. Боль якорила в реальности, не давала уплыть в иллюзии.
За стеной тихо звякнула посуда. Шаги — осторожные, будто человек боялся потревожить не только сон, но и саму жизнь. Магдалена вздохнула и медленно села, опуская ноги на холодный пол. Ступни тут же свело, и она поморщилась.
— Прекрасно, — пробормотала она себе под нос. — Экскурсия начинается с экстремальных ощущений.
Накидка лежала аккуратно сложенной рядом. Мария, значит, уже была здесь и ушла, стараясь не разбудить. Магдалена накинула шерсть на плечи, затянула потуже и осторожно поднялась. Мир слегка качнулся, но не поплыл — значит, голова в порядке. Или почти.
Она вышла в коридор.
При свете дня дом выглядел… честнее. Никакой романтики. Камень в стенах был неровный, местами выкрашенный известью, которая давно осыпалась. Потолок низкий, балки тёмные, с трещинами. Пол — доски, истёртые, но чистые. Чистота здесь была не от достатка, а от упрямства.
Мария стояла у очага, спиной к двери, помешивала кашу деревянной ложкой. На ней было простое платье тёмного цвета, когда-то, возможно, синее. Фартук — аккуратно заштопанный. Руки двигались машинально, без суеты, но и без радости. Человек, который делает одно и то же слишком давно и слишком один.
— Доброе утро, — сказала Магдалена.
Мария вздрогнула и тут же обернулась.
— Господи… — выдохнула она. — Ты встала. Я хотела… принести тебе.
— Я не фарфоровая, — спокойно ответила Магдалена. — Пока ещё.
Мария неловко улыбнулась, но в глазах мелькнула тревога.
— Болит?
— Да, — честно ответила Магдалена. — Но жить можно.
Она прошла дальше, медленно, отмечая всё: как мало света, как узко, как всё подчинено выживанию. Здесь не было лишнего. Даже табуреты стояли так, чтобы не мешать проходу.
— Ты сядь, — сказала Мария. — Я сейчас…
— Потом, — мягко перебила Магдалена. — Сначала покажи мне дом.
Мария замялась.
— Он… — начала она и замолчала.
— Я уже видела часть, — сказала Магдалена. — Хуже не станет.
Это была правда. Хуже становилось только тогда, когда закрываешь глаза.
Мария взяла платок, накинула на плечи и кивнула.
— Пойдём.
Они начали с левого крыла — того, где теперь жили. Комнаты были маленькие, низкие, когда-то предназначенные для слуг. В одной — кладовка с остатками мешков, пустых и полупустых. В другой — старая лавка, сундук, в котором лежало бельё, аккуратно сложенное, несмотря на его скромность. Всё было убрано. Даже слишком.
— Ты всё сама? — спросила Магдалена.
Мария кивнула, не глядя.
— А кто ещё…
Это было сказано без жалобы. Просто констатация.
Магдалена отметила: воды носят из двора, следы ведра у двери, пол возле порога тёмный от влаги. Туалет… она пока не спрашивала. Не сейчас.
Они вышли во двор.
Двор встретил их серым небом и ветром. Земля была неровная, вытоптанная, местами покрытая льдом. Забор кренился, калитка держалась на честном слове. Но главное — вода.
Небольшой водоём, запруда или старый пруд, лежал чуть ниже уровня двора. Вода тёмная, неподвижная, по краю — лёд. Когда-то здесь явно было ухожено: каменная кромка, остатки фонтана или поилки. Сейчас — запустение.
Магдалена остановилась, глядя на воду.
— Откуда берёте? — спросила она.
— Оттуда, — Мария указала. — Раньше… был колодец ближе. Но он… завалился. А чинить… — Она развела руками.
Конечно. Чинить — некому и не на что.
Магдалена обвела взглядом двор, потом подняла глаза на руины правого крыла. При дневном свете они выглядели ещё хуже. Обвалившаяся крыша, торчащие балки, камни, поросшие мхом. Здесь не просто перестали жить — отсюда бежали.
— Это… — начала Мария и замолчала.
— Не сейчас, — сказала Магдалена. — Потом.
Она уже понимала: рассказ о том, как всё рухнуло, будет не коротким и не лёгким. И лучше выслушать его, сидя, а не стоя на ветру.
Они вернулись в дом. Магдалена села за стол, Мария поставила перед ней миску каши, кружку с водой.
— Ешь, — сказала она. — Потом поговорим.
Магдалена ела медленно, слушая, как дом живёт: треск очага, тяжёлое дыхание отца за перегородкой, ветер в щелях. Всё это складывалось в картину не бедности — истощения.
— Мария, — сказала она, отставив миску. — Расскажи мне. Про всё. Только… по порядку.
Мария опустилась на табурет напротив, сцепила руки.
— Ты правда… не помнишь?
— Помню не всё, — ответила Магдалена. — И лучше, если я узнаю от тебя, а не от чужих.
Мария кивнула. Её плечи опустились, будто она наконец позволила себе устать.
— У нас… были деньги. Не богатство, но… достаток. Маслобойня. Отец твой… — она махнула рукой в сторону комнаты. — Он всё держал в руках. Бумаги, договоры. Он был строгий, но честный. Его уважали.
Магдалена слушала, не перебивая.
— А потом… — Мария запнулась. — Потом брат твой… — Она сжала губы. — Он всегда… был горячий. Ему всё мало было. Деньги уходили. Сначала… по мелочи. Потом… долги. Он говорил — вернёт. Что выгодно вложился. Что люди надёжные.
В голосе Марии звучало не осуждение — усталое разочарование.
— А отец?
— Отец верил, — тихо сказала Мария. — Это же сын. Мужчина. Он… — Она закрыла глаза. — Он считал, что мальчику надо дать простор.
Магдалена мысленно усмехнулась. Сколько раз она уже слышала это в разных вариациях — в другом времени, в других домах.
— Потом начались разговоры, — продолжала Мария. — Про… взгляды. Про власть. Про то, что всё неправильно устроено. Я не понимала. Я и сейчас не понимаю. А потом… пришли люди. С бумагами.
Она судорожно вдохнула.
— Они сказали, что долги. Что штрафы. Что надо платить. А брат… брат исчез. Уехал. Сказал, что скоро вернётся. Что всё уладит.
Мария горько усмехнулась.
— Он не вернулся.
Магдалена молчала. Она видела эту схему слишком хорошо.
— Отец… когда узнал, — голос Марии стал тише, — упал. Прямо за столом. Бумаги… чернила… Я думала, он умер.
Она вытерла глаза.
— Его спасли. Но… — Она беспомощно развела руками. — Ты видела.
— А долги? — спросила Магдалена.
Мария посмотрела на неё испуганно.
— Они… остались. И растут. Проценты. Штрафы. За брата. За дела. Говорят… — она понизила голос, — скоро придут поверенные. Забрать… что осталось. Маслобойню. Дом. Всё.
Вот оно. Не бедность — край.
Магдалена медленно выдохнула.
— Когда?
— Скоро, — прошептала Мария. — Очень скоро.
В комнате повисла тишина. Только отец за стеной тяжело дышал.
— Где его кабинет? — спросила Магдалена.
Мария вздрогнула.
— Зачем?
— Мне нужно посмотреть бумаги, — спокойно сказала Магдалена. — Все.
— Но… — Мария колебалась. — Ты… ты ещё слаба.
— Я была слаба вчера, — ответила Магдалена. — Сегодня — уже нет.
Это была не бравада. Это было решение.
Кабинет отца находился ближе к разрушенному крылу. Комната была холодная, но сухая. Большой стол, шкафы, полки. Здесь когда-то кипела работа.
Магдалена провела пальцем по столу — пыль. Не толстый слой, но заметный. Работа остановилась не вчера.
Она начала с бумаг. Медленно. Методично. Счета. Договоры. Расписки. И чем дальше она читала, тем яснее становилась картина.
Деньги выводились. Частями. Через подставные сделки. Через «займы», которые никто не собирался возвращать. Подписи — знакомые. Почерк брата.
— Вот откуда у тебя были деньги, — тихо сказала Магдалена в пустоту.
Она не чувствовала ярости. Только холодное, ясное понимание масштаба предательства.
На одной из полок она нашла книги. География. История. Законы. Толстый том — свод местных законов, потёртый, с закладками.
Магдалена села, раскрыла его.
Это было как вернуться домой. Не в смысле уюта — в смысле контроля. Мир снова становился читаемым.
Она читала долго. Делала пометки углём на обрывках бумаги. Сверяла даты, суммы. В голове выстраивались цепочки.
Мария заглядывала несколько раз, но не мешала.
Когда начало смеркаться, Магдалена закрыла последний документ и устало потерла глаза.
— Мария, — сказала она, выходя из кабинета. — Мне нужна будет твоя помощь.
Мария подняла на неё взгляд — настороженный, но внимательный.
— Без тебя я не справлюсь, — продолжила Магдалена честно. — Я многое… не помню. Мне нужно, чтобы ты подсказывала. Направляла. Даже если кажется, что я говорю странные вещи.
Мария тяжело вздохнула.
— Если это поможет… — сказала она и кивнула. — Я помогу.
— Тогда сегодня ты отдыхаешь, — спокойно сказала Магдалена. — Я побуду с отцом. А утром мы поедем… — Она на секунду запнулась. — На маслобойню. Посмотрим, что там и как.
Мария смотрела на неё так, будто впервые увидела дочь по-настоящему.
— Хорошо, — тихо сказала она.
Магдалена вошла в комнату отца. Он смотрел на неё — внимательно, настороженно. Скептически.
Она подошла ближе.
— Я не обещаю чудес, — сказала она ровно. — Я не подниму всё сразу. Но я попробую исправить то, что натворил он.
Отец смотрел долго. Потом его пальцы чуть дрогнули. Не согласие. Не вера. Но и не отказ.
— Это всё, что я могу обещать, — добавила Магдалена. — Больше — нечестно.
Она выпрямилась и впервые за всё время почувствовала не страх, не растерянность, а тяжёлую, спокойную решимость.
Работы было слишком много.
Но теперь у неё было главное — время, знание и цель.
А молчать она больше не собиралась.

Глава 3.

Глава 3

Дорога к маслобойне оказалась знакомой — не разуму, а телу.
Магдалена шла осторожно, чувствуя, как шаги сами выбирают направление, как ноги знают, где обойти лужу, где ступенька подгнила, а где можно опереться на камень. Память прошлого тела не обрушивалась лавиной, не подсовывала готовые ответы — она работала иначе: мягко, фоном, будто шептала на ухо, не настаивая.
Рядом шла Мария, кутаясь в старую накидку. Она всё ещё пыталась возражать, всё ещё хотела остаться дома — у отца, у привычного круга забот, — но Магдалена была спокойна и непреклонна.
— Ты мне нужна здесь, — сказала она просто. — А отцу сейчас лучше побыть в тишине. Я вернусь быстро.
Мария вздохнула, как человек, который привык уступать, и всё же кивнула. Послушно. Слишком послушно — и это Магдалене не понравилось. Но не сейчас. Сейчас — одно за другим.
Маслобойня стояла на окраине — не у самой дороги, но и не в глуши. Каменное здание, крепкое, хоть и запущенное. Крыша на месте, стены целы. Двор зарос, но не до конца — сорняки вырвались, однако следы былой хозяйской руки всё ещё читались.
— Вот она… — тихо сказала Мария.
Магдалена остановилась, оценивая. Глазом не хозяйки — аналитика. Не романтика — практика.
«Живая», — подумала она. — «Запущенная, но живая».
У ворот сидел старик. Невысокий, жилистый, с серой бородой, больше похожей на спутанный мох. Он поднял голову, прищурился.
— А это кто ж пожаловал? — хрипло спросил он. — Снова покупатели?
Голос был злой, но злость эта шла не от агрессии, а от усталости.
— Нет, — спокойно ответила Магдалена. — Хозяева.
Старик фыркнул.
— Хозяева… — Он сплюнул в сторону. — Последние такие уже приходили. Говорили, выкупят. За бесценок. Я им сказал: пока мне не заплатят — ничего не будет.
— И правильно сказал, — кивнула Магдалена. — А ты, я так понимаю, сторож?
— Я — здесь с самого начала, — гордо ответил он. — Когда отец твой ещё сам приходил, всё проверял. А ты… — он пригляделся. — Ты ведь дочь его.
Мария тихо вздохнула.
— Как отец? — спросил старик уже тише. — Говорили, слёг.
— Жив, — ответила Магдалена. — И этого достаточно.
Старик кивнул, будто принял ответ.
— Братец твой… — начал он и осёкся, бросив быстрый взгляд на Марию.
— Уехал по делам, — спокойно сказала Магдалена. — Надолго.
Это было ложью. Но необходимой.
— Ну-ну… — протянул старик. — Ладно. Проходите.
Внутри пахло маслом, деревом и чем-то кислым — остатками прошлого производства. Пресс стоял на месте. Не новый, но рабочий. Каменные жернова покрыты пылью, но не разрушены.
Магдалена прошлась вдоль рядов, заглянула в кладовую.
И замерла.
— Мария… — сказала она тихо. — Сколько здесь ящиков было?
— Я… — Мария растерялась. — Я не знаю… Раньше много…
— Сейчас — десять, — ответила Магдалена сама.
Десять ящиков оливкового масла. Запечатанных. Целых. Не распроданных.
Она подошла ближе, осторожно сняла крышку с одного. Масло было прозрачным, густым, с зеленоватым оттенком. Первый отжим. Качество — отменное.
Магдалена выдохнула.
— Вот это… — пробормотала она. — Это уже разговор.
Она огляделась дальше — мешки с оливками, жмых, который явно собирались выбросить.
Жмых.
Она наклонилась, взяла горсть, растёрла между пальцами. Кожа тут же стала мягче, будто напиталась.
«Золотое дно», — мелькнуло в голове. — «И они это выбрасывали».
Скрабы. Мыло. Кремы. Пока — для себя. Для Марии. Для отца. Потом — больше. Но не сейчас. Сейчас — не распыляться.
— Это… всегда так выбрасывали? — спросила она у старика.
— А что с ним делать? — буркнул тот. — Мусор и есть.
Магдалена только кивнула.
— Пока — да.
Они вышли обратно во двор.
— Скажи честно, — сказала она сторожу. — Если я решу снова запустить работу… люди найдутся?
Старик почесал затылок.
— Найдутся, — нехотя ответил он. — Есть семьи. Не успели ещё разбежаться. Но… — он прищурился. — Деньги нужны.
— Сколько тебе должны? — сразу спросила Магдалена.
— Десять серебрушек, — ответил он. — Мне. Остальным — тоже. И аванс нужен. Хотя бы на месяц.
Магдалена мысленно прикинула.
— По пятнадцать серебрушек на семью хватит? — уточнила она.
Старик удивлённо уставился на неё.
— Хватит… — медленно сказал он. — Если ты правда…
— Я подумаю, — перебила она. — И ещё. Мне нужны будут не только рабочие. Их жёны. Дочери. Поговорить.
Старик хмыкнул.
— Ты странная барыня.
— Я практичная, — сухо ответила Магдалена.
Они вышли на дорогу. Мария молчала, прижимая руки к груди.
— Ты… правда хочешь… — начала она.
— Хочу понять, — ответила Магдалена. — И заработать.
— Но… — Мария замялась. — Это же… базар…
— Именно, — кивнула Магдалена. — Мне туда и надо.
Она взяла пять бутылок масла, аккуратно уложила в корзину и пошла.
Город встречал шумом. Криками торговцев. Запахами — хлеба, рыбы, специй. Магдалена шла медленно, запоминая: где лавка мясника, где зерно, где специи. Тмин. Орехи. Миндаль. Семечки — как цветы, мешками.
Она чувствовала взгляд. Тяжёлый. Внимательный. Не оборачиваясь, ускорила шаг.
— Правильно иду на базар? — спросила она у женщины с корзиной.
Та посмотрела, хмыкнула.
— А ты куда ещё собралась? — усмехнулась. — Совсем, видно, с ума сошли вы… Все вы — одного поля ягода.
Магдалена лишь кивнула.
На базаре она подошла к торговцу маслом.
— Почём? — спросила.
— Три серебрушки за бутылку, — ответил тот, прищурившись.
— У меня есть ящик, — спокойно сказала Магдалена. — Возьмёшь?
Он посмотрел, попробовал, причмокнул.
— По одной серебрушке, — сказал он. — За бутылку.
Магдалена знала, что её обманывают. Но вариантов не было.
— Беру, — сказала она.
Пять серебрушек — это пять серебрушек.
На них она купила курицу, овощи, немного фруктов. Задержалась у лавки со специями. Запомнила лица.
И всё это время чувствовала взгляд в спину.
Дом встретил теплом очага. Мария удивлённо смотрела, как Магдалена готовит — уверенно, без суеты. Бульон, жаркое. Еда на несколько дней.
— Где ты… — начала Мария.
— Масло, — ответила Магдалена. — Продала немного. Остальное — не там.
— На базаре тебя обманули, — тихо сказала Мария. — Надо было в трактир. Там знают цену.
Магдалена усмехнулась.
— Спасибо. Так и сделаю.
Она показала три серебрушки.
— Хватит на баню?
Мария округлила глаза.
— Откуда…
— Масло, — повторила Магдалена. — Завтра с утра поедем. Ты кормишь отца. Я быстро.
Она уже знала: дальше — быстрее. Пока идея не ушла к другим. Пока дом ещё стоит. Пока молчание не стало приговором.
И эта мысль больше не пугала.
Она работала.