Мажор для Маргаритки. Пари на счастье

ГЛАВА 1. СТАВКА, КОТОРУЮ Я НЕ ПРОИГРАЮ

МАКСИМ

Дым сигары — это тот еще отстой. Друзья, которые пытаются этим дымом казаться значительнее, — ещё больший отстой. Я смотрю на Федю, который размахивает сигарой, будто это фриковый скипетр, и думаю о том, сколько ебаных бактерий с его пальцев сейчас летит в мой двадцатилетний виски. Ставлю бокал на столик из капа. Пусть пока постоит.

— Эй, Князь, хватит таращиться в телефон, — Федя хрипло смеётся. — Там что, очередной миллион на счет упал? Соскучился по приятненькому?

На экране далеко не миллионы. На экране — она. Маргарита. «Лебединое озеро. Цветы и не только». Какое-то убогое название для задрипанной страницы в соцсети. Она снимает видео. Держит в руках уродливый, сморщенный цветок, похожий на тушку мокрой птицы.

«Это чёрный тюльпан, — говорит её голос, тихий и почему-то неприятно цепляющий. — Он не пахнет. Его ценность — в его редкости. И в том, что он научился выживать, когда его посчитали ошибкой природы».

Боже… Пиздец просто. Поэтесса нашлась. Мне стало плохо до приступа тошноты. Я отвожу взгляд на панорамное окно, за которым светится Москва, как украденное фамильное ожерелье. Вот настоящая красота. Сила. Дорогой хаос. А не эти розовые сопли про «ошибки природы».

— Заткнись, будь добр, я просто изучаю объект, — говорю я, не скрывая скуки. — Тот, который ты, Федя, с таким пафосом мне подсунул. Это что, новый уровень твоего юмора? Высмеять мои принципы с помощью девки, которая разговаривает с растениями?

Глеб, вечный напыщенный павлин, трется рядом, любуясь своим отражением в стекле.

— О, это ж Маргаритка! — наигранно щебечет он. — Я ей лайкал пару фото. Мило, невинно. Будто брошенный котёнок, который нашёл свой уголок. Трогательно до безобразия. Аж блевать охота.

— Трогательно, — повторяю я, и слово кажется мне таким же липким и неприятным, как её вымышленные диалоги с тюльпанами. — Это не тот круг людей, в котором я существую, Глеб. Я не «трогаю». Я приобретаю. Или уничтожаю.

Именно в этот момент Федя ловит мой взгляд. И я вижу в его глазах ту самую искру. Искру азарта, которая появляется, когда он чует мою слабость. Мою уязвимость. А моя уязвимость — это долбаная скука. Смертельная, всепоглощающая скука от этого предсказуемого мира, где всё имеет цену и ничто не имеет ценности.

— Вот именно, — растягивает Федя слова, будто смакуя их. — Ты, Князь, существуешь в мире «купить» и «раздавить». А она — в мирке «вырастить» и «сохранить». Вы будто с разных планет. И ты утверждаешь, что твои чары обольстителя всесильны? Что ты можешь завоевать кого угодно? Докажи, если не слабо.

Меня это заводит и нервирует одновременно. Глупо, по-детски, но так оно и есть. Как щелчок по нерву.

— Доказательства требуют условий, — говорю я ледяным тоном, которым обычно разношу на совете старикашек директоров. — Что ты предлагаешь? Прислать ей сраный букет из павлиньих перьев с моей визиткой? Она, наверное, сделает из него венок на могилу капитализма.

— Я предлагаю пари, братан, — Федя ставит свой бокал с таким звоном, будто это печать на договоре. — Ты — не Максим Князев. Ты — Макс. Студентик. Без гроша. Без связей. Без намёка на то, что твой отец может купить и продать её «Лебединое озеро», даже не оторвавшись от газеты. Ты устраиваешься к ней в эту шарашкину лавку. Грузчиком, подметальщиком, кем захочешь. У тебя есть два месяца. Цель — чтобы она влюбилась в тебя. Искренне. До этих ебучих слёз, до стихов, до того, чтобы ждать тебя у метро и прочей бабской херни. Всё, что ты используешь, — только ты сам. Не твои деньги, не твоё имя. Только твоя, как ты считаешь, неотразимая альфа сущность.

Тишина. Даже Глеб замолк. Мишка, наш добряк, кряхтит:

— Федь, это жестоко. Девушка ни в чём не виновата, завязывайте со своими играми.

Жестоко? Это просто игра. Единственная игра, в которую ещё стоит играть. И плевать я хотел на чувства какой-то там цветочницы с трупом сорняка в руке.

— Ставка? — спрашиваю я, и в моём голосе звучит вызов.

— Твой новенький Urus, — моментально отвечает Федя. — Против нашего публичного позорного признания в соцсетях, что мы — жалкие ничтожества по сравнению с великим Князем. На месяц мы становимся твоими цифровыми рабами. Снимаем и пишем, что угодно. Но! Если ты сорвёшься, признаешься ей или не добьёшься результата — ты не только отдаёшь ключи. Ты, блять, записываешь видео, где говоришь, что твоя херова харизма не стоит и горшка с кактусом из той захудалой лавки. И публикуешь его. Для всех. Уверен, будет весело. Удалять нельзя!

Urus… Лишь одна из моих игрушек. Но это публичное унижение… Я был слишком гордым человеком, так что… Это уже интересно. Это отменный стейк, а не ширпотребное детское пюре из магазина с распродажами. Мысль об её лице, об её наивном мирке, в который я ворвусь как чертово торнадо, заставляет мою кровь бежать быстрее в предвкушении.

Я представлю, как её тронутые романтизмом глаза наполняются слезами из-за «бедного студента Макса». А потом, когда всё откроется… О, это будет шекспировская драма в трёх актах. И финальный акт — это её осознание, что её «чистые чувства» были всего лишь разменной монетой в игре того, кто стоит на пару световых лет выше.

Я медленно встаю, подхожу к окну. Где-то там, в этой мишуре огней, сидит она и верит в свои чёрные сорняки.

— Принимаю пари, — говорю я, оборачиваясь к ним. Моя улыбка холодна и идеальна. — Готовьте свои пиздострадальные фразы для сторис, джентльмены. Через два месяца вы будете писать оды моему величию. А я буду получать утренний кофе от девчушки, которая верит в добро и всепрощение. Отменять спор запрещено.