Мажор на районе

Глава 1

Мой мир пахнет краской, свобода — запах немного химический, но честный. Он не притворяется парфюмом или свежестью. Он пахнет действием. Сейчас пахнет особенно сильно — я сижу на корточках в своей «мастерской», она же — заброшенный гараж на задворках промзоны, и свожу в столбик последние банки. Завтра закупка. Свет от свисающей с потолка лампы на удлинителе выхватывает из темноты разноцветные брызги на бетоне и мои запачканные в пятнах краски кисти рук.

— Кара, ты вообще спишь когда-нибудь? — голос Лены, моей подруги и по совместительству главной по тревоге, доносится из динамика телефона, который я поставила на ящик с инструментами.

— Сон — это для тех, у кого скучные дни. Я свои проживаю наяву, — бурчу я, тыча пальцем в экран, чтобы переключить трек. Грохочущий бит заполняет пространство, вытесняя тишину ночи за стенами.

— Наяву у тебя через три дня дедлайн по тому муралу для кафе, а ты, как я понимаю, даже эскиз не допилила.

— Эскиз — у меня в голове. Он там живет, развивается. На стену он придет готовым, как озарение.

Лена вздыхает. Этот вздох я слышу даже сквозь музыку. Она учится на менеджера, верит в планы и таблицы. Я люблю ее за это. Она — мой якорь в мире, который я так люблю раскачивать.

— Окей, мисс Озарение. А чем планируешь вдохновляться сегодня? Опять пойдешь на крыши?

— Что-то вроде того, — уклончиво отвечаю я.

Правда в том, что вдохновение пришло днем, в виде идеально-мерзостного зрелища. Я сокращала путь через элитный жилой комплекс — тот самый, что как гладкий, стерильный пузырь вырос посреди нашего колоритного, обшарпанного района. И увидела Его. Нет, не его самого, а его новую игрушку, Ferrari. Кроваво-красная, блестящая, она стояла под балконом, словно вызов, брошенный в лицо серой реальности. Рядом, прислонившись к стене, курили двое в темных костюмах — телохранители, живые таблички «не подходи». А в окне на третьем этаже горел свет, и силуэт — высокий, с правильной осанкой — мелькнул за стеклом. Хозяин. Мажор. Продукт этой тепличной, вылизанной жизни.

Меня вдруг дико, до тошноты, передернуло от всей этой картинки. От этого разделения. Они — в своих пузырях, мы — снаружи. Их мир охраняют, наш — закрашивают серой муниципальной краской. Злость, острая и горькая, подкатила к горлу. Тут же, следом — идея. Острая, как лезвие.

Вечером мы собрались у Глеба, в его квартире-студии, заваленной холстами и гитарными усилителями. Дым сигаретного, запах пива и азарт в воздухе.

— И что, просто так взяла и решила? — флегматично спросил Витя, наш местный философ и бас-гитарист. Он смотрел на меня, будто я объявила о походе в магазин, а не на акт вандализма против полумиллиона долларов.

— Не «просто так». Это жест. Послание, — сказала я, чувствуя, как адреналин уже начинает щекотать кончики пальцев. — Он прячется за своими стенами и своими охранниками. Думает, его жизнь неприкосновенна. Я хочу показать, что это не так. Что его глянцевый мир — он хрупкий. На нем можно рисовать.

Лена закатила глаза.

— Кара, тебя поймают. У них там камеры, сигнализации, эти люди в костюмах. Тебя размажут по асфальту, а потом посадят. Или того хуже — его папаша-олигарх просто сделает так, что тебя никто и никогда не найдет.

— А я не буду попадаться, — сказала я с уверенностью, которой не чувствовала. Но блеск в глазах у Глеба, который уже представлял себе эту картину, поддерживал меня. — Спорим, я это сделаю? И не просто мазну, а сделаю арт. На весь капот, и уйду до того, как они моргнут.

— На что спорим? — спросил Витя.

— На месяц бесплатного кофе для всех от проигравшего, — выпалила я.

— Идет, — хором сказали они.

Лена молчала. Потом вздохнула снова, тем самым своим вздохом.

— Я твой алиби. Скажу, что мы всю ночь смотрели сериалы у меня. Только, ради всего святого, надень темное и маску. И шапку. И не бери свой обычный набор красок, купи новые, одноразовые.

План был безумием. Чистой воды. Но именно это и манило. Не украсть, не разбить — преобразить. Взять символ его закрытого, недоступного мира и сделать его своим холстом. Взломать не сигнализацию, а восприятие.

И вот я здесь. Не на крыше, а в тени разлапистых кустов, отделяющих парковку от забора. В черных узких джинсах, черной толстовке с капюшоном, черных перчатках. В рюкзаке — три баллончика: флуоресцентный розовый, кислотно-зеленый и чистейший белый. Маска-балаклава прилипла к лицу. Сердце колотится так громко, что, кажется, его должно быть слышно из окна того самого третьего этажа.

Машина стоит там, где и была. Как драгоценный камень в оправе из асфальта. Охранников не видно. Возможно, в машине. Возможно, пьют чай где-то внутри. Мне нужно пять минут. Максимум.

Я выдыхаю весь воздух, будто ныряю, и делаю первый шаг из тени.

Асфальт под ногами внезапно кажется очень громким. Каждый шаг — это взрыв. Я подхожу к машине. Близко. Так близко, что вижу в глянцевом красном лаке свое искаженное, замаскированное отражение. Палец на кнопке баллончика. Флуоресцентный розовый.

Это для твоего стерильного мира, — думаю я. Это для наших серых стен, которые ты никогда не видишь.

Первая линия ложится на капот — дерзкая, кричащая, невероятно живая. Звук распыляемой краски — мой личный гимн неповиновения. Страх отступает, смывается волной чего-то большего. Азарта. Экстаза. Я перестаю думать о камерах, об охранниках. Есть только я, металлическая поверхность и картина, рождающаяся под моей рукой. Это не просто вандализм. Это портрет. Портрет хрупкости. Из розовых и зеленых линий складывается лицо — не его, а некое общее, маскообразное, с одной закрытой глазницей (белый цвет, символ слепоты). А из глазницы, будто наружу, пробивается дикий, неуправляемый росток-граффити, маленькая частичка нашего реального, нелакированного мира.

Я закончила. Отступила на шаг. В свете уличного фонаря рисунок светился, словно живой. Он был дерзкий, странный и красивый. Моя злость выплеснулась и превратилась в нечто иное. В заявление. И тут скрипнула дверь подъезда.

Глава 2

Неделю мы просиживали в нашем подвальчике-кафе «У Гоги», хватая утром капучино и круассаны. Каждый раз, когда Глеб ставил на стол очередной поднос, он поднимал свою кружку в ироничном тосте.

— За нашу Карину-ниндзю! Распространителю красок и справедливости!.

Мы смеялись, но внутри меня все еще вибрировало то ночное напряжение. Как после очень крутого, очень опасного аттракциона.

Я избегала того района. Обходила его за три километра, словно там карантинная зона. Лена бдительно мониторила местные паблики и новости — ни слова о разукрашенной Ferrari. Никаких обращений в полицию, никаких возмущенных постов от жильцов. Тишина. Это было странно. Я ожидала взрыва, скандала, охоты на ведьм. А получила — ничего. Как будто мое послание упало в черную дыру. Это задевало сильнее, чем любое наказание. Значит, его мир был настолько непробиваем, что даже такой яркий плевок в его сторону не вызвал ни трещины?

Через пять дней я почти убедила себя, что пронесло. Что мажор просто списал ущерб на страховку, заказал новую машину (или три) и благополучно забыл. Даже начала работать над эскизом для кафе, вырисовывая на планшете плавные линии.

Возвращалась от Глеба поздно, одна, с наушниками в ушах. Музыка заглушала мир, и я пропустила момент, когда тени от двух высоких фигур перекрыли свет от фонаря. Я чуть не врезалась в них.

— Извините, — пробормотала я автоматически, пытаясь обойти.

Один из мужчин, широкоплечий, с каменным лицом, сделал шаг, преграждая путь. Второй остался чуть сзади, блокируя отступление. Паника, холодная и знакомая, тут же сжала горло. Охранники.

— Карина Смирнова?— спросил тот, что впереди. Голос был ровный, без эмоций, как у диктора, объявляющего остановки.

Я молчала, бешено соображая. Отрицать? Бежать? Кричать?

— С вами хотел бы поговорить Руслан Киселев, — продолжил он, как будто предлагал чашечку чая.

— Я… я не знаю такого, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Он уверен, что вы знакомы, — мужчина сделал едва заметный жест головой в сторону темного внедорожника, припаркованного чуть поодаль. Его окна были тонированы в угольную черноту. — Он просил передать, что очень впечатлен вашим художественным талантом. И хочет обсудить возможность сотрудничества.

Сотрудничества. Слово повисло в холодном ночном воздухе, такое абсурдное, что у меня даже отлегло от сердца. Это была ловушка. Стопроцентно. Но какая-то странная.

— Если я откажусь? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. В его взгляде не было угрозы. Была лишь профессиональная, леденящая пустота.

— Господин Киселев просил быть крайне настойчивыми, — сказал он просто. В его тоне прозвучало не «мы тебя затащим силой», а «у нас есть инструкция стоять здесь до утра, если понадобится.»

Любопытство — опасная, чертова штука. Оно начало перевешивать страх. Что за человек этот Руслан Киселев? Почему не вызвал полицию? Что значит «сотрудничество»? И главное — как он меня нашел? Улица была пустынна, звать на помощь было бесполезно. Да и что я скажу? «Помогите, меня приглашают на собеседование»?

— Хорошо, — сказала я, к собственному удивлению. — Но ненадолго.

Меня не обыскивали, не связывали. Просто проводили к внедорожнику. Задняя дверь открылась сама собой. Внутри пахло кожей и чем-то дорогим, едва уловимым — может, деревом, может, деньгами. В полумраке салона, подсвеченный мягкой голубой подсветкой, сидел Руслан Киселев.

Он был не таким, как я представляла. Не карикатурным мажором в розовых штанах. Он был в темном кашемировом свитере, дорогих, но простых джинсах. Лицо — четкое, с правильными, почти холодными чертами. Не красивый, но значительный. Таким бывают памятники или горные пики. А его глаза. Они изучали меня с таким пристальным, аналитическим интересом, будто я была не живым человеком, а сложным, незнакомым механизмом.

— Садитесь, пожалуйста, Карина, — сказал он. Голос был тихим, спокойным, без тени насмешки или злости. В этом было что-то пугающее. Он не кричал. Он наблюдал.

Я села, стараясь держаться как можно дальше. Дверь закрылась с мягким щелчком, отсекая внешний мир. Мы остались в этой капсуле тишины и напряжения.

— Вы удивительно… оперативно нашли меня, — сказала я первой, чтобы нарушить этот гнетущий покой.

— У моего отца хорошие связи в городских службах. Камеры наблюдения в соседних дворах дали достаточно четкое изображение. Девушка определенного роста, телосложения, с характерной манерой двигаться. Дальше — дело техники и людей, которые умеют задавать правильные вопросы в нужных местах, — объяснил он, как будто рассказывал о процессе сборки мебели.

— И что теперь? Вызываете полицию? Или ваши «люди, умеющие задавать вопросы», сейчас займутся мной? — я нарочно сделала голос дерзким, но внутри все съежилось.

Он наклонил голову, рассматривая мои запачканные краской руки, потом мое лицо.

— Полиция — это скучно и неэффективно. Тысяча евро штрафа, может, пару месяцев исправительных работ. Это ничего не изменит. Вы выйдете и нарисуете на следующей машине. Потому что вам скучно. Потому что вам нужно бунтовать, — он говорил так, будто читал мои мысли. — А насилие… насилие — это примитивно. И, как правило, приводит к эскалации. Я не хочу, чтобы вы разрисовали еще что-нибудь. Я хочу понять.

— Понять? — не поверила я.

— Да. Что заставляет человека рисковать свободой ради того, чтобы оставить цветной след на куске металла, который ему не принадлежит? — в его глазах вспыхнул искренний, неподдельный интерес. Это было даже страшнее, чем гнев.

— Может, это не просто кусок металла? Может, это символ? — выпалила я. — Символ всего, что отгорожено, вылизано и недоступно. Я просто… сделала его доступным. Нанесла на карту вашего идеального мира точку из моего.

— Вы знаете, что перекрасить эту «точку» будет стоить больше, чем вы, вероятно, зарабатываете за год?

Меня передернуло от его тона.

— Вот о чем вы думаете? О деньгах? — я фыркнула. — Я же говорю, вы не понимаете. Это не про деньги. Это про то, чтобы быть замеченным. Чтобы оставить след. Ваш мир старательно затирает все наши следы. Я просто вернула долг.

Глава 3

Я рассказала Лене. Сидели у неё на кухне, под жужжание холодильника, и пили дешёвое вино, которое на вкус было похоже на уксус с ягодными нотками. Выложила всё, с самого начала, с того момента, как тени перекрыли свет фонаря. Лена слушала, не перебивая, лицо её становилось всё более каменным.

— …и он сказал, «ваш мир» и «мой мир», как будто мы с разных планет, — закончила я, делая последний глоток. Винная кислота обожгла горло.

Лена медленно поставила свой бокал на стол. Звук был громким в тишине.

— Ты с ума сошла, — сказала она без всяких эмоций.

— Возможно.

— Карина, это не игра. Это не твой очередной бунт на заборе. Этот человек… Он не просто богатый парень. У него отец — Киселев. Тот самый. Ты понимаешь, какие у них ресурсы? Они не играют по нашим правилам. Они их пишут.

— Он не похож на маньяка, — слабо возразила я, вспоминая его спокойный, изучающий взгляд. — Он… любопытный.

— Хуже! — Лена ударила ладонью по столу. — Маньяка можно предсказать. А что предсказать в человеке, которому «интересно»? Он устал от своего золотого корыта, ему захотелось острых ощущений, пощекотать нервы в «опасных» районах с местной пацанкой-художницей. А что будет, когда он наиграется? Когда поймёт, что грязь пачкает, шум раздражает, а люди из нашего «мира» слишком простые и скучные? Он просто щёлкнет пальцами, и всё исчезнет. А ты? Ты останешься с разбитым сердцем, испорченной репутацией и, скорее всего, с какими-нибудь серьёзными проблемами. Он сказал «скупой вариант с полицией». А знаешь, какие у них ещё есть варианты?

Я знала. Я всё это сама себе уже прокрутила в голове тысячу раз. Но было что-то ещё. Не просто любопытство с моей стороны. Это был вызов. Самый большой вызов в моей жизни.

— А если он честен? — выдохнула я. — Если это правда обмен? Он увидит мои граффити-дворы, я получу заказ на целую стену какого-нибудь лофта…

— Ты веришь в сказки, Кара, — грустно покачала головой Лена. — В сказках принц спускается в подземелье, чтобы спасти принцессу. В жизни он спускается, чтобы сделать селфи на фоне нищеты, а потом подняться обратно в свой лифт. И ты будешь тем самым колоритным фоном.

Мы говорили ещё час. Спорили, почти ссорились. Лена предлагала уехать к её тёте в другой город на время, залечь на дно. Но бегство — это не про меня. Это было бы признанием, что он меня победил, напугал.

Когда я шла домой, в голове стучал только один вопрос: А что, если?

Что, если это шанс? Не шанс «войти в его мир» — нафиг мне их коктейли и смокинги. А шанс показать этому мажору, что его «реальный мир» — бутафорский. Что настоящая жизнь, со всей её грязью, болью, неидеальностью и дикой, неподдельной красотой — вот она, за окном его бронированного внедорожника. И что искусство рождается не в стерильных студиях, а здесь, в трещинах асфальта, на ржавых гаражах, в сердцах тех, кому есть что кричать.

Эта мысль зажглась во мне, как тот самый флуоресцентный розовый. Это была бы моя самая масштабная, самая дерзкая работа. Не на капоте машины. А в голове у Руслана Киселёва.

Следующие сорок часов тянулись как смола. Я не могла ни есть, ни спать, ни рисовать. Руки сами тянулись к баллончикам, но я их останавливала. Всё было окрашено в тень от его решения. Я металась по квартире, включала громкую музыку, чтобы заглушить внутренний диалог, но он звучал ещё громче.

В назначенный вечер я стояла перед зеркалом в своей каморке. Надела чёрные узкие джинсы, простую серую футболку, кожаную куртку с потёртостями — свою обычную униформу. Никаких уловок. Я не собиралась притворяться. Если он хочет увидеть мой мир, пусть видит его таким, какой он есть. На мне.

В девять пятьдесят я уже была на том самом тротуаре. Ветер гнал по асфальту обрывки бумаги и пыль. Я чувствовала себя идиоткой. Наивной, поверившей в сказку про Золушку наоборот. Каждый проходящий человек казался подосланным, каждое окно — глазом с камеры.

Ровно в десять из темноты, беззвучно, как призрак, выплыл тот же внедорожник. Он остановился, задняя дверь открылась. Внутри было темно. Сделав последний глубокий вдох свободы, я шагнула внутрь.

Его не было. Напротив меня сидел тот самый телохранитель с каменным лицом.

— Господин Киселев ждёт вас в другом месте, — сказал он. — Правила. Вы надеваете это. — Он протянул мне чёрную повязку на глаза из мягкой, но плотной ткани.

В груди всё сжалось. Вот она, правда. Глупо, Карина, глупо. Теперь ты в полной власти.

— И если я откажусь? — спросила я, но голос прозвучал слабее, чем хотелось.

— Тогда мы отвезём вас домой. И господин Киселев сочтёт, что вы отказались от его предложения.

Вариант «скупой полиции» висел в воздухе неозвученной, но очевидной альтернативой.

Я взяла повязку. Ткань была тёплой, шелковистой. Абсурдная роскошь даже для такого аксессуара. Я надела её. Мир погрузился в кромешную тьму. Обострились другие чувства: запах кожи салона, лёгкая вибрация двигателя, мягкое движение машины. Пыталась считать повороты, чтобы понять, куда мы едем, но быстро сбилась. Мы кружили, сворачивали, останавливались на светофорах. Казалось, прошла вечность.

Наконец, автомобиль остановился. Дверь открылась, меня мягко взяли под локоть и помогли выйти. Под ногами хрустел не асфальт, а что-то другое — гравий? Щебень? Пахло сыростью, бетоном и далёким запахом реки.

— Можно снять, — сказал голос телохранителя.

Я стянула повязку. Мы стояли на огромной заброшенной фабричной территории. Гигантские корпуса из красного кирпича с пустыми глазницами окон упирались в низкое, затянутое облаками небо. Где-то вдалеке горел одинокий фонарь, отбрасывая длинные, искажённые тени. Было пустынно, тихо и по-своему величественно.

Передо мной, в тёмном пальто, стоял Руслан. Он смотрел на гигантскую, покрытую граффити стену одного из цехов. Рисунок был старый, облупившийся, но в нём ещё угадывалась ярость и масштаб.

— Где мы? — спросила я, не в силах сдержаться.

Глава 4

Мы шли вдоль глухой кирпичной стены, за которой начинались уже обычные спальные кварталы. Дождь моросил, превращая граффити на кирпичах в расплывчатые акварельные пятна. Я шла быстро, привычно обходя лужи и разбитый асфальт. Руслан держался позади, и я чувствовала его взгляд на своей спине. Пристальный, изучающий.

— Куда мы идем? — спросил он. Его голос прозвучал слишком громко в тишине промзоны.

— Тише, — бросила я через плечо, не сбавляя шага. — Или вы думаете, ваши охранники ушли? Они где-то рядом, на расстоянии, да?

Он промолчал, что было ответом.

— Вот это и есть первая проблема. Вы не можете быть невидимым, если за вами тянется шлейф из людей в наушниках.

— Они не подойдут, если я не подам сигнал.

— Не в этом суть. Суть в энергии. Вы излучаете энергию человека, за которым следят. Это чувствуется. Как пахнет деньгами или страхом.

Я свернула в узкий проход между двумя гаражами. Здесь было темно, пахло сыростью и кошачьей мочой. Я скользнула в тень, прислонившись к холодной стене. Руслан остановился в нерешительности на краю светового круга от одинокого фонаря.

— Что вы делаете?

— Жду, — сказала я. — Подойдите сюда. В тень.

Он сделал неловкий шаг, потом еще один. Его силуэт вырисовался рядом. Он стоял слишком прямо, слишком напряженно.

— Расслабьтесь. Вы же не на стрельбище. Прислонитесь к стене. Сложите руки. Смотрите не прямо перед собой, а куда-нибудь в сторону, в землю, но будьте начеку. Вот так. Вы теперь не цель. Вы — часть пейзажа. Скамейка, тень, мусорный бак. На вас не обратят внимания.

Я видела, как он пытается сделать то, что я говорю. Его плечи опустились, он скрестил руки на груди, откинул голову. Но это была поза из глянцевого журнала «Как выглядеть задумчиво и стильно в плохом районе». Он не растворялся. Он выделялся, как алмаз в куче угля.

— Не получается, — констатировал он через минуту, и в его голосе впервые прозвучала не раздражение, а досада.

— Потому что вы играете роль. Вы думаете: «сейчас я буду выглядеть как местный». А нужно не выглядеть, а быть. Не думать об этом вообще.

— Как это — не думать?

Я вздохнула.

— Ладно. Забудьте про невидимость. Просто идите за мной, и запоминайте дорогу.

Я вышла из тени и двинулась дальше. Мы вышли на пустынную улицу с обшарпанными пятиэтажками. В одном из подъездов горел тусклый свет, из открытого окна на втором этаже доносился звук телевизора. Обычная, сонная жизнь.

— Куда сейчас? — спросил он снова.

— Вы слишком много спрашиваете. Люди, которые здесь живут, не задаются вопросом «куда». Они идут. Домой, в магазин, на работу. Без рефлексии.

Я повела его через дворы — лабиринты, известные только местным. Перелезли через низкий забор (он делал это удивительно ловко, хоть и в своем дорогом пальто), прошли через темный сквер, где на лавочках сидели парочки, не обращая на нас внимания. Я вела его туда, куда обычно ходила сама, когда нужно было побыть одной, — на старую, заброшенную детскую площадку. Качели сломаны, песочница заросла бурьяном, но с горки открывался странно умиротворяющий вид на спящие окна и черные кроны деревьев.

Я села на влажное, холодное сиденье качели. Он стоял рядом, не решаясь присесть.

— Садитесь. Выдавливать лужу из ботинка Prada — тоже часть опыта.

Он сел на соседнюю качелю, скрипящую под его весом. Дождь почти прекратился, осталась только тяжелая, мокрая темнота.

— Ну? — спросила я. — Какие впечатления?

Он помолчал, собирая мысли.

— Тише, чем я ожидал. Темнее. И… пахнет иначе.

— А как вы ожидали?

— Больше движения. Больше… угрозы. — Он посмотрел на свои руки в темноте. — Вы сказали, я излучаю энергию. А что излучают здесь?

Я задумалась.

— Усталость в основном. Ожидание зарплаты. Мечты об отпуске, который никогда не наступит. Злость на управляющую компанию. Радость от того, что ребёнок получил пятерку. Обычную человеческую жизнь. Просто без глянца.

— И вы предпочитаете это «глянцу»?

— Это не глянец, Руслан. Это лакировка. Под ней всё то же самое: усталость, ожидание, злость. Только ещё и фальшивая улыбка сверху. А здесь хоть честно.

Он снова замолчал. Казалось, он впитывал тишину, пропитанную запахом мокрой листвы и далекой жареной картошки.

— Вы часто сюда приходите? Одна?

— Когда нужно подумать. Или не думать вообще. Когда город там, — я махнула рукой в сторону огней центра, — давит. А здесь можно просто быть. Телохранители у вашего отца тоже на качелях сидят, чтобы расслабиться?

Он коротко усмехнулся. Звук был неожиданно тёплым в холодном воздухе.

— Нет. У них есть комнаты отдыха с бильярдом и сауной.

— Вот видите. У них — сауна. У меня — сломанные качели. Но эффект, думаю, один и тот же.

На площадку зашла пара подростков. Они что-то оживленно обсуждали, закурили, не обращая на нас внимания. Потом увидели нас. Их разговор стих. Они оценивающе посмотрели на Руслана — на его пальто, на осанку, на то, как он сидит, даже на дождевые капли на его дорогих ботинках.

— Чё, пацаны, потерялись? — бросил один из них, парень в спортивном костюме.

Это был момент истины. Я наблюдала за Русланом краем глаза. Он не смутился, не стал выпрямляться. Он просто повернул голову в их сторону и спокойно, почти лениво ответил.

— Нет. Отдыхаем. Место свободное?

Его тон был нейтральным. Не вызов, не подхалимаж. Парни переглянулись.

— Да забей, — сказал второй. — Места хватит.

Они отошли чуть дальше, продолжили свой разговор, но уже потише, украдкой поглядывая на нас.

Когда они ушли, я повернулась к Руслану.

— Неплохо. Для первого раза.

— Что я сделал?

— Вы не испугались, и не задрали нос. Вы просто были. Это сработало. Они почувствовали, что вы не ищете приключений и не смотрите на них свысока. Вы просто… здесь. Пока ненадолго.

— А что было бы, если бы я испугался? Или начал им что-то доказывать?