Мажор. В путах лжи

Пролог

- Папочка, пожалуйста, продержись ещё немного! Не засыпай! Умоляю тебя! Я найду... найду помощь! – голос срывался на крик, а слёзы катились из глаз крупными градинами, обжигая кожу под ледяным порывом ветра.

Крупные хлопья снега валили всё сильнее, будто сама природа ополчилась против нас, а кто-то свыше решил похоронить нас с отцом в этих проклятых, безмолвных горах. Каждая падающая снежинка казалась крошечным надгробным камнем, предвещающим конец.

Наш вертолёт потерпел крушение. Где‑то там, далеко, спасатели должны прочёсывать округу - я цеплялась за эту мысль, как за последнюю ниточку надежды. Отец был тяжело ранен. Мне удалось остановить кровотечение, но это лишь временная мера, ведь он нуждался в срочной помощи, в тепле, в лекарствах, в спасении.

Соорудив из обломков ветвей и сучьев ненадёжный настил, я перетащила на него отца. Каждый шаг давался с неимоверным трудом: снег захлёстывал ноги, ветер толкал назад, а тело кричало от усталости. Я тянула настил изо всех сил, делая крохотные передышки лишь в тех редких местах, где удавалось найти укрытое от ветра пространство, чтобы разжечь костёр.

Мои ладони, озябшие и изодранные в кровь, уже не ощущали боли. То ли сработала последняя защитная реакция измученного организма, то ли я просто перестала думать о себе - всё моё естество было сосредоточено на одном: спасти отца.

Дыхание отца становилось всё тише, почти неуловимое, словно угасающий шёпот. Его пульс бился так медленно, так неуверенно, что каждый удар отзывался в моём сердце острым клинком. Я не могла… не могла отпустить его.

Стоя перед ним на коленях, я рыдала, схватив его холодную руку, моля не засыпать, не уходить, не оставлять меня одну в этой белой, безжалостной пустыне. Голос дрожал, слова путались, но я повторяла снова и снова, как заклинание:

- Папочка, держись… пожалуйста, держись…

Понимая, что дальше продолжать путь мы не сможем - ни я, обессиленная, ни он, угасающий, - я начала ломать сухие ветви с деревьев. Руки дрожали, пальцы не слушались, но я знала: это наш единственный шанс. Разжечь большой костёр. Подать сигнал. Показать, что мы здесь. Это единственная надежда на выживание.

Борясь со снегопадом, который словно живой враг пытался затушить каждую выбитую мной искру, я, наконец, смогла разжечь пламя. Огонь взметнулся вверх, робкий, но живой, и на мгновение мне показалось, что всё будет хорошо.

Как же сильно я ошибалась в этот момент.

- Николь, оставь меня и сп..сп...йся. Уходи, - просипел отец, хватая меня за руку. – Я хочу, чтобы ты жила. – Он закашлялся, и в уголках губ проступила кровь.

- Нет! Я не оставлю тебя! Не смей говорить! Не трать силы. Нас найдут. Тебе помогут. Ты не можешь попрощаться со мной. Не смеешь. Ты же единственный, кто у меня есть. Молю, папочка, не засыпай. Держись. Нас скоро найдут. Обещаю тебе.

- Выполни обещание, данное матери... Будь счастлива и не оглядывайся назад. Не позволяй никому причинять тебе боль.

- Обязательно. Я никому не позволю причинить мне боль. Клянусь, отец, но только не оставляй меня. Слышишь? Не смей оставлять меня.

Отец улыбнулся и прикрыл глаза. Алые капли застыли на его губах.

- Папа, нет! Папа, приди в себя! – закричала я, прослушивая его пульс. – Говори со мной! Не отключайся! Папочка, слышишь меня? Говори со мной! Говори!

- Я... те..я.. лю...б..лю.

Это были его последние слова. Крича, словно раненый зверь, я билась в агонии и не могла смириться. Я пыталась сделать хоть что-то, но судьба всё решила за меня.

- Не умирай! Не оставляй меня! Ты не можешь вот так оставить меня! Слышишь? Папочка! Умоляю тебя! Я тебя люблю! Вернись ко мне! Не оставляй!

- Николь? Мы приехали!..

Я вздрагиваю, резко вырываясь из оцепенения, из ледяной пучины мучительных воспоминаний. В груди царит тяжёлая, давящая пустота, а сердце покрыто плотной, непробиваемой коркой льда. Даже в тёплом салоне автомобиля меня пробирает насквозь леденящий холод, проникающий до самых костей. Глаза щиплет - не от ветра, а от слёз, давно выплаканных, но всё ещё живущих где‑то внутри, готовых хлынуть вновь неудержимым потоком.

Перевожу взгляд на Сергея Вениаминовича, своего опекуна. Его лицо спокойное, почти безмятежное, но в глазах читается глубокая, искренняя тревога. Он ждёт, не торопит, даёт мне время успокоиться и вернуться в реальность.

- Простите, я задумалась, - шепчу едва слышно. Пытаюсь выдавить улыбку - жалкую, кривую тень прежней жизнерадостности, но она тут же гаснет.

- Это нормально. Не извиняйся, - голос мужчины звучит мягко, успокаивающе. - Я прекрасно понимаю твои чувства. Прошло слишком мало времени, чтобы окончательно успокоиться и прийти в себя. Но всё будет хорошо. Ты больше не одна. Я не позволю тебе страдать.

Механический кивок - единственное, на что у меня хватает сил. Слова застревают в горле, словно острые осколки льда. Во мне отдаётся эхо прошлого: хруст снега, вой ветра, последний кашель отца…

Не было ни минуты, ни единого мгновения, чтобы я не вспоминала ту трагедию, лишившую меня самого главного человека в жизни. Память, словно безжалостный режиссёр, снова и снова прокручивает кадры: снег, кровь на губах отца, его угасающий взгляд. Я пытаюсь забыть, пытаюсь оттолкнуть эти образы, но они вцепляются в сознание ледяными когтями и не отпускают.

Глава 1

- Физиотерапия, массаж и тренировки могут помочь вам восстановиться быстрее, - заключил врач, аккуратно укладывая мою ногу на кушетку. Его пальцы осторожно прощупывали икроножную мышцу, а я невольно задерживала дыхание, боясь выдать, насколько больно на самом деле. -Однако вам не следует перегружать себя слишком сильно, чтобы не усугубить ситуацию. Сосуды на ваших ногах были сильно повреждены, мышцы - тоже.

Я кивнула, глядя в окно. Всё это я уже слышала. Знала, насколько у меня тяжёлая ситуация. Знала и даже не планировала бороться поначалу, но... всё изменилось с появлением опекуна.

Сергей Вениаминович, стоявший у двери, тут же оживился, словно могла исполниться не моя, а его мечта. Уже на следующий день в тренажёрном зале, что находился в подвале его дома, появился небольшой балетный уголок: зеркало во всю стену, станок, мягкий коврик. Он хотел подарить мне ощущение комфорта, но всё это отозвалось глухой болью внутри - не физической, а той, что сжимает сердце и не даёт дышать ровно.

- Пока тебе не следует мучить себя, - сказал мужчина, мягко положив руку на моё плечо. - Но как только станет лучше, сможешь начать заниматься. Маленькими шажками ты вернёшь себе былые навыки, а потом… я договорюсь о твоём поступлении в академию.

- Спасибо, - прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает комок. Я не просила об этом. Не просила заботиться обо мне и давать надежду, но Сергей Вениаминович так старался в память о моём отце, и я не могла отвергать его помощь.

Он ушёл, а я осталась одна. Медленно подошла к станку и провела по нему подушечками пальцев. Дерево было гладким, чуть прохладным, знакомым до боли. Воспоминания нахлынули волной: зал с высокими окнами, запах канифоли, звук фортепиано, ровный счёт педагога… Я крепко вцепилась в перекладину, словно она могла удержать меня от падения в эту бездну прошлого.

Ноги ужасно болели, словно насквозь пронизаны тонкими иглами, которые с каждым движением впиваются глубже. Глубоко втянув в лёгкие воздух, я выровнялась и попыталась расслабить плечи. Напряжение сковало тело, будто стальной обруч, но это всего лишь физическая боль, которая может пройти. А вот душевную не залечить так просто.

Плие. Самое простое, что можно сделать. Медленно согнув колени, я старалась контролировать каждое движение. Мыски развёрнуты, спина прямая - как учили. Но уже на половине движения по лицу потекла первая крупная капля пота, а за ней ещё одна, солёная, едкая. Я попыталась подняться… и тут же почувствовала резкий укол в левой голени.

Стиснув зубы, простонала себе под нос. Боль была острой, пронзительной, но я не остановилась. Ещё один раз. Снова остриё, рвущее мышцы изнутри. Снова. И снова.

Зеркало отражало мою бледную фигуру: дрожащие руки, напряжённое лицо, слёзы, которые я уже не пыталась сдержать, но в глазах горел огонь. Я знала, что не имела права на отступление.

Ещё раз. Шаг за шагом. Через боль. Через страх. Через слёзы. Один... два... десять...

Счёт всегда помогал мне отвлечься, но тело упорно отказывалось подчиняться. Обессилев, я рухнула на пол, прислонилась головой к холодной металлической стойке и горько заплакала. Никчёмная. Неспособная. Верно подметил сын опекуна – сломанная.

Достав из кармана наушники, я дрожащими пальцами подключила их к телефону. Экран тускло мерцал в полумраке зала. Я быстро нашла нужный плейлист и нажала «play».

Первые аккорды полились словно из другого мира. Голос исполнителя, тихий и проникновенный, тут же окутал меня, будто тёплое одеяло. Это было нечто большее, чем просто музыка: в его грустной лирике я находила отголоски собственных переживаний, невысказанных слов, затаённых слёз. Дым был известен лишь на просторах интернета, не давал концертов, говорил, что занимается этим просто для души…

..он даже представить себе не мог, что его творчество способно вытащить человека из могилы.

Слова песни проникали вглубь, обволакивали израненную душу, словно целебный бальзам. На мгновение мне показалось, что боль отступила, растворилась в мелодии. Я закрыла глаза, позволяя музыке вести меня.

Но долго предаваться иллюзии не вышло. Реальность ворвалась резким уколом в икроножную мышцу. Я вздрогнула, сжала кулаки и заставила себя встать. Ноги дрожали, будто тонкие прутики на ветру, но я упрямо вцепилась в перекладину. Пальцы побелели от напряжения, но я не ослабила хватку.

Пора перейти к движению посложнее.

Потянулась носком вперёд, словно пытаясь достать до невидимой точки на полу. В висках застучало, перед глазами замелькали разноцветные пятна. Движение должно быть плавным, лёгким, почти невесомым, но сейчас нога казалась чугунной, непослушной, словно и вовсе не моей. Я заставляла её скользить, несмотря на яростное сопротивление мышц.

Назад. Вперёд. Вбок. Назад. Вбок.

Повторяла снова и снова, считая про себя, цепляясь за ритм, как за спасательный трос. Боль накатывала волнами: то приглушённая, то острая, режущая, от которой хотелось закричать. Слёзы потекли по щекам, горячие, злые. Я утёрла их тыльной стороной ладони, не останавливаясь. Нельзя останавливаться. Если остановлюсь - всё напрасно.

Мышцы горели, дыхание сбилось, перед глазами потемнело. Я почувствовала, как ноги подкашиваются, едва не упала, но сумела удержаться.

Открыв глаза, я увидела сына владельца дома. Он стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди. Взгляд - холодный, пронзительный, словно лезвие ножа. В нём не было ни капли сочувствия, только неприязнь, почти ненависть. Этот взгляд напоминал взор хищника, который уже примерился к добыче, прикидывая, с какой стороны нанести смертельный удар.