Мажорная доярка из Москвы. Попаданка в 80-е.

Глава 1

Моё имя всегда было моим проклятием. Виктория. Победа. Родители не просто назвали меня так — они выжгли это слово у меня на лбу, как клеймо. В нашем доме никогда не ценились слёзы, зато за каждую «четверку» в дневнике я получала неделю ледяного молчания.

— Слабость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, Вика, — говорила мама, поправляя безупречную укладку.

Она не обнимала меня перед сном. Она проверяла, идеально ли заправлена постель. И теперь, в свои тридцать три, я стала её лучшим творением. Идеальной машиной с холодными глазами и сердцем, затянутым в тугой корсет из амбиций.

Утро началось с тишины моего пентхауса. Пятьдесят шестой этаж. Город под ногами кажется игрушечным, а люди — муравьями. Я подошла к панорамному окну, прижимая лоб к прохладному стеклу. В отражении — высокая, стройная женщина в шелковом халате. Красивая? Пожалуй. Но эта красота была колючей, как битое стекло.

Сегодня я должна была закрыть сделку года. Или, как говорил мой отец, «наконец-то доказать, что я стою его фамилии».

В одиннадцать утра я уже сидела во главе огромного стола из мореного дуба. Напротив — трое мужчин в дорогих костюмах. Они смотрели на меня с легким пренебрежением, которое быстро сменилось плохо скрываемым страхом. Я не играла в их игры. Я не кокетничала и не пыталась понравиться. Я просто знала их слабые места.

— Ваши активы переоценены на двадцать процентов, господа, — мой голос звучал ровно, как гул работающего трансформатора. — Либо вы принимаете мои условия сейчас, либо через месяц я выкуплю ваши долги за бесценок. Выбор за вами.

Один из них, пожилой седой мужчина, нервно дернул галстук.
— Виктория Александровна, вы же женщина… неужели в вас нет ни капли милосердия?

Я едва заметно усмехнулась. Милосердие не оплачивает счета и не строит империи.
— В бизнесе нет пола. Есть только цифры. У вас пять минут.

Я вышла из переговорной победителем. Снова. Но почему-то вместо триумфа во рту был вкус сухого мела.

В холле меня ждал Стас. Мой жених. Мой партнер. Человек, который единственный за последние три года заставлял меня верить, что я могу быть кем-то еще, кроме «Белой акулы». Он подошел, поцеловал меня в щеку — привычно, почти дежурно. От него пахло дорогим табаком и чем-то еще… незнакомым.

— Поздравляю, Вик. Ты снова их растерзала, — он улыбнулся, но глаза оставались холодными. — Родители ждут нас к семи. Отец забронировал столик в «Палаццо». Повод серьезный.

Я кивнула, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. Обед с родителями всегда был похож на допрос с пристрастием.

Ресторан встретил нас тяжелым золотом и запахом трюфелей. Мой отец, Александр Петрович Валенский, сидел во главе стола, прямой, как шомпол. Мама деликатно ковыряла салат, словно он был сделан из яда.

— Мы обсудили со Станиславом ваше будущее, Виктория, — начал отец, даже не взглянув на меню. — Слияние наших компаний должно быть закреплено браком. В следующем месяце.

Я замерла с вилкой в руке.
— В следующем месяце? Папа, у меня запуск нового проекта, я не могу просто…

— Ты можешь и ты сделаешь, — отрезал он. — Хватит играть в независимость. Ты — часть системы. Твоя задача — родить наследника и передать управление Стасу. Он мужчина, ему проще справляться с этой грязью.

Я посмотрела на Стаса. Ждала, что он скажет слово. Что он возразит. Но он просто кивнул, поднося к губам бокал вина.
— Вика, отец прав. Ты устала. Тебе нужно стать просто женой. Я возьму дела на себя.

В этот момент что-то внутри меня хрустнуло. Как будто плотина, которую я строила годами, дала первую трещину.

— Стать просто женой? — я тихо положила приборы на скатерть. — То есть, всё, что я строила десять лет, всё, ради чего я не спала ночами и грызла глотки конкурентам — это просто подготовка места для тебя, Стас?

— Не утрируй, дорогая, — подала голос мама. — Женское счастье — это не годовые отчеты. Будь благодарна, что Стас готов взять на себя эту ношу. Ты ведь… тяжелый человек, Вика. С тобой непросто.

Тяжелый человек. Я смотрела на них — на троих самых близких людей в моей жизни — и видела чужаков. Они любили не меня. Они любили мои цифры, мою полезность, мой статус.

— Значит, сделка, — подытожила я. — Моя жизнь — это просто сделка.

— Виктория, не паясничай, — нахмурился отец. — Ешь.

Я встала. Стул с противным скрипом отъехал по мраморному полу.
— Я не голодна. И замуж я не пойду. Ни в следующем месяце, ни через год.

— Сядь! — голос отца ударил, как хлыст. — Ты никуда не пойдешь. Ты позоришь меня перед Станиславом!

— Я позорю тебя? — я засмеялась, и этот смех был горьким. — А ты не боишься, что Стас уже «позаботился» о твоих активах? Ты ведь так ему доверяешь.

Стас дернулся. Его лицо на мгновение исказилось, и я поняла — я попала в цель. Интуиция «акулы» никогда не подводила. Он предавал меня. Прямо сейчас, за этим столом, за моей спиной.

— О чем ты говоришь? — Стас попытался вернуть маску спокойствия.

— О том, что я видела отчеты по офшорам, Стас. Думал, я не замечу, как ты выводишь деньги со счетов нашей общей фирмы? Ты ведь думал, что я слишком занята «женским счастьем», чтобы проверять проводки?

В ресторане повисла тяжелая, душная тишина. Лицо отца налилось багровым цветом.
— Это правда, Станислав?

— Александр Петрович, она бредит! У неё паранойя на почве переутомления! — Стас вскочил, пытаясь схватить меня за руку. — Вика, пойдем, тебе надо успокоиться…

Я оттолкнула его руку. Брезгливость — вот всё, что я чувствовала.
— Не прикасайся ко мне. С завтрашнего дня ты уволен. И я сделаю всё, чтобы тебя не взяли даже охранником на стоянку.

— Ты пожалеешь об этом! — прошипел Стас, теряя лоск. — Ты останешься одна, слышишь? Никто никогда не полюбит такую ледяную суку, как ты! Ты сдохнешь в своем пентхаусе, и единственное, что тебя будет согревать — это твои грёбаные акции!

Глава 2

Ноги в резиновых сапогах разъезжались на скользкой жиже, которую здесь, видимо, по какому-то недоразумению называли дорогой. Каждый шаг давался с трудом — сапоги были велики, хлюпали и норовили остаться в вязком сером тесте, замешанном на весенней влаге и коровьем навозе.

— Спокойно, Виктория. Это просто иммерсивный театр. Стас всегда отличался извращенным чувством юмора, — прошептала я, кутаясь в тяжелую фуфайку.

Ткань пахла пылью и застарелым звериным потом. Я шла по улице, стараясь не смотреть на покосившиеся заборы и облупленные избы. Мой мозг, выдрессированный годами жесткого кризис-менеджмента, лихорадочно искал логические несостыковки. Где-то здесь должны быть скрытые камеры. Возможно, в тех скворечниках на березах? Или в глаза того мужика на телеге вмонтированы линзы с трансляцией?

Бюджет у этого «шоу» был впечатляющим. Грязь выглядела слишком натурально, а холод, пробиравший до костей под тонкой сорочкой, невозможно было имитировать кондиционерами.

Мимо проковыляла старуха в черном платке, таща на коромысле два ведра. Я остановилась, выпрямив спину — привычка держать осанку не исчезла вместе с должностью генерального директора.

— Женщина, доброе утро. Подскажите, где здесь штаб съемочной группы? Или хотя бы трейлер с кейтерингом? — мой голос прозвучал сухо и властно.

Старуха остановилась, медленно повернула голову. Её лицо, иссеченное морщинами, как старая пашня, не выразило ничего, кроме глухого раздражения. Она перекрестилась свободной рукой, глядя на мои босые ноги в сапогах.

— Совсем девка сбрендила, — прошамкала она. — Витька-то, ирод, видать, всю душу из тебя вытряс. Иди, иди, Машка, перекрестись на церковь-то... Может, бесы и отступят.

Она побрела дальше, а я осталась стоять посреди дороги. «Бесы». Оригинальный сценарий. Видимо, меня решили запереть в «глубинке» с религиозным уклоном.

Ферма «Заря» возникла из тумана как декорация к фильму о постапокалипсисе. Длинные, приземистые здания из серого кирпича, шиферные крыши, покрытые зеленым мхом, и густой, удушливый запах аммиака. У входа курили двое мужчин в засаленных ватниках. Они проводили меня тяжелыми, сальными взглядами, но я даже не удостоила их поворотом головы. Если это шоу, то массовка подобрана идеально — лица серые, невыспавшиеся, настоящие.

Внутри коровника было теплее, но воздух казался таким плотным, что его можно было резать ножом. Гул доильных аппаратов сливался с низким, утробным мычанием сотен коров.

— О, явилась, фифа городская! — из-за угла выплыла монументальная женщина в белом халате, который на ней не застегивался. Её лицо напоминало перезревшую свеклу, а голос мог бы заглушить реактивный двигатель. — Ты на часы-то смотрела, Машка? Или тебе персональное приглашение от Политбюро нужно?

Я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение.
— Послушайте, Степановна, или как вас там по сценарию... Умерьте децибелы. Я требую встречи с продюсером этого балагана. Или с режиссером. Немедленно.

Бригадирша замерла. Её рот приоткрылся, обнажая железную коронку. В коровнике наступила странная, звенящая тишина — даже доярки в соседних рядах перестали греметь ведрами.

— С кем встречу? — переспросила она вкрадчиво, и этот тон был опаснее крика. — С режиссером? Это который... из района, что ли, по культуре?

— С тем, кто платит за этот цирк, — отрезала я. — У меня контракт, у меня юристы...

Степановна вдруг сделала шаг вперед и, не дав мне договорить, сунула мне в руки тяжелое оцинкованное ведро.
— Продюсер тебе в дышло, Машка! Коровам плевать на твои контракты, им доиться надо! Если через час сорок голов не пройдешь — я тебе устрою и режиссера, и массовку в кабинете у председателя. Марш к тридцать второму стойлу!

Она так толкнула меня в плечо, что я едва удержалась на ногах. Обида вспыхнула жарким пламенем. Стас... если это твоя месть, то она слишком мелкая. Заставить меня доить коров? Смешно.

Я подошла к стойлу №32. Огромная рыжая корова посмотрела на меня влажным, безразличным глазом и шумно выдохнула, обдав запахом пережеванной травы.

«Окей, Виктория. Ты антикризисный менеджер. Корова — это просто биологический объект. Процесс дойки — это производственная линия», — уговаривала я себя, присаживаясь на низкую скамеечку.

Я попыталась коснуться вымени, и меня едва не вырвало. Кожа была горячей, облепленной какой-то грязью, живой. Это не было похоже на латекс или качественный грим. Корова нервно дернула хвостом, хлестнув меня по лицу. Жесткие волоски больно полоснули по щеке, и я почувствовала на губах соленый вкус крови.

В этот момент в коровнике что-то изменилось. Гул голосов стих, сменившись торопливым звяканьем металла.

— Председатель... — пронеслось по рядам коротким испуганным шепотом.

Я обернулась. В проходе стоял мужчина. Он не был похож на актера, играющего сельского начальника. Высокий, подтянутый, в ладно сидящем френче цвета хаки без погон. Его лицо было словно высечено из гранита — резкие скулы, прямой нос и глаза цвета предгрозового неба. Он не шел, он печатал шаг, и в каждом его движении чувствовалась военная выправка и привычка командовать.

Это был Алексей. Главный герой этого безумия.

Он остановился в паре метров от меня. Его взгляд, холодный и сканирующий, прошелся по моей фигуре. Я осознала, как выгляжу: растрепанная, с кровоподтеком на щеке, в распахнутой фуфайке, под которой была лишь тонкая ночная сорочка. Любая другая на моем месте сжалась бы, попыталась прикрыться.

Но я была Викторией Валенской. Я встала, медленно, с достоинством, и посмотрела ему прямо в глаза. Я не опустила взгляд. В бизнесе побеждает тот, кто первым моргнет.

Алексей замер. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я увидела, как в глубине его зрачков мелькнуло изумление. Он привык, что Мария — эта сломленная девчонка — втягивает голову в плечи при его появлении. А сейчас перед ним стояла женщина, чей взгляд был острее бритвы.