Магнат. Моя запретная

Глава 1

Элина

— Вот подонок, — в голосе Даши, доносившемся из динамика моего телефона, звенит возмущение. Я убавляю громкость и косо гляжу на водителя — не хватало еще, чтобы он слушал наши откровения.

Не то чтобы я спорила с ее вердиктом — просто не была готова выставлять свои ошибки на всеобщее обозрение. Даже если это «всеобщее обозрение» ограничивается тесным пространством салона такси.
По крайней мере, я так себе это объясняю. Я не бегу от реальности, я защищаю личное пространство. Я ведь не такая трусиха, правда?..

Толкнув ногой чемодан, отворачиваюсь к окну.
— Ага, — отвечаю и сжимаю ремешок сумки так, что пальцы немеют.

Я же специально отправила ей сообщение, чтобы не разговаривать.
Но, конечно, Даша все равно позвонила.

— Элина, скажи хоть что-то кроме «привет» и «ага», иначе я приеду.

— Не надо, — поспешно выпрямляюсь, точно от угрозы действия. — Я не дома. Еду в центр.

— В отель?

Молча качаю головой, замечая, как в молнии чемодана застрял ярко-розовый бюстгальтер. Морщусь — без потерь не обойдется.
— У меня остался ключ от папиного пентхауса. Помнишь конференцию, куда он каждый год уезжает? Ту самую, что чуть не совпала с моей свадьбой?

Свадьбой. Сердце дергается, будто от толчка. Я прижимаю ладонь к груди — тщетно. Нет, я не расплачусь. Ни за что.

— А, да. Вспомнила, — голос Даши смягчается. — Так… к тебе приехать?

Я действительно задумываюсь. Мы могли бы завалиться на диван, открыть бутылку вина и болтать до утра. Если бы не ее работа утром… и не три часа дороги до меня.

— Не стоит, — выдыхаю. — Хочу просто тихо провести вечер. Фильм, еда, может, зайду в спортзал.

— Ты ведь не за рулем? Если ты расстроена, тебе нельзя садиться за руль.

— Все под контролем. Поехала на такси. Завтра по пути на работу заберу машину.

— Я, знаешь ли, не против слегка покалечить кое-кого. Свяжу его, подвешу за ноги — и пусть Кирилл Баринов станет твоей персональной грушей для битья.

Я вздрагиваю, услышав его имя, и отвожу взгляд к окнам, где между домами просвечивает закатное сияние петербургского неба.
— Нет… просто хочу... — И замираю. Хочу что? Сбежать от правды? Спрятаться?

Сжимаю переносицу, чтобы остановить жгучие слезы — и стереть из памяти картинку, как Кирилл в лифте прижимает к себе Катю. Его рука под ее рубашкой. Ее губы. Их дыхание. И сияющие двери, мягко смыкающиеся передо мной.

— Элина? — Дашин голос возвращает меня к реальности. Такси останавливается. Я смотрю на фасад из светлого камня и стекла, быстро расплачиваюсь — добавляю чаевых — и выхожу, таща за собой сумку.

— Только скажи что нужно, — ее голос теперь тихий, заботливый. Сколько бы она ни горячилась, в трудные моменты Даша всегда рядом.

— Я… не знаю, что мне нужно, — честно признаюсь. И правда не знаю. Никто не знает заранее, что его обманут.
Никто не готов увидеть жениха и подругу невесты в момент, когда они вот-вот забудут обо всем на свете.

Я ведь даже не пошла наверх. Не ворвалась в нашу с Кириллом квартиру, не закричала, не выцарапала Кате глаза и не дала ему пощечину. Я просто сидела в лобби — уютном, дорогом, с потухшим на лето камином — и ждала.

Он не появлялся дома еще несколько часов и, конечно, воспользовался этой передышкой до последней секунды.

Я сидела в машине три часа. Этого достаточно, чтобы он успел показать ей каждую комнату в нашей квартире. Или, может быть, она уже бывала там раньше? Они выглядели в том лифте так уверенно, так естественно, так… жадно.
Нет. Если буду гонять эти мысли по кругу, сойду с ума.

— Мне нужно подняться, принять ванну и... подумать, — наконец произношу. — Люблю тебя, Даш. Я пошла.

— И я тебя, Элька, — отвечает она. Это ее упрямая привычка называть меня по-своему. — Пиши, звони, хоть голубя пришли, если надо. Я на связи, что бы ни случилось.

— Спасибо, — тихо говорю, искренне — хотя в голосе моем ни капли живости. Просто опустошенность.

Двойные стеклянные двери дома, пентхаус отца — подавляют. Я знаю, что его там нет, но все равно боюсь самого факта: рассказать, что моя жизнь треснула посередине.
Точнее, ее вышибли изнутри Кирилл и Катя.
Господи, как я вообще оказалась в этом сериальном кошмаре?

«Жениха застали с подругой невесты. Женщина клянется больше не верить в любовь, переезжает в большой город и…»
Да нафиг эту мелодраму.

Достаю телефон, нахожу номер Лиды — организатора моей свадьбы — и, распахнув дверь плечом, иду к лифту. Чемодан гремит по кафелю, предательски спотыкаясь на швах. Катя к тому моменту уже ушла — я дождалась, пока точно уйдет. Дождалась самого обычного конца рабочего дня, чтобы подняться к себе на том самом лифте, от которого теперь сводит желудок.
Не помню даже, что складывала. Просто швыряла одежду, пока он сзади лепетал что-то бессмысленное.

«Почему ты злишься?»
«Зачем собираешь вещи?»
«Куда ты вообще собралась?»

— Привет, Лида, это Элина Холодова… Да, благодарю, все выглядело идеально в последнем письме, — говорю, чувствуя, как внутри расползается тревога, пока двери лифта мягко смыкаются. Смотрю вниз, на свои черные босоножки на ремешках, — не хочу видеть отражение: бледное, усталое, чужое. — Но, к сожалению, нам придется все отложить.
Отложить? Нет, не так. — Вернее, все… отменить.

До свадьбы оставался месяц. Место — без возврата, депозит — без шанса, платье — навсегда неношеное.

Когда кладу трубку, во мне вспыхивает дикая, детская мысль: позвонить обратно и попросить вместо торта для двоих испечь один — с фигуркой, показывающей два поднятых пальца. И отправить его Кириллу. Он же за него заплатил.
Эта дерзкая фантазия неожиданно облегчает дыхание. С ней я дохожу почти до самой двери пентхауса.

Не стучусь — просто вставляю ключ и поворачиваю.

За дверью раздается мягкий мелодичный сигнал, и я втаскиваю чемодан в гостиную, залитую теплым золотом заката. Десятый этаж, вид на Неву, чуть вдалеке огни города, набирающие силу с наступающими сумерками.
Справа — кухня в стиле «лофт», над раковиной горит единственная лампа. Слева — просторная гостиная, но… что-то в ней не так.

Глава 2

Арсений

То, как она произносит мое имя, все еще заставляет меня улыбнуться. Всегда заставляло. Когда-то она была милой девчонкой — единственной дочкой, которая таскалась за отцом на все наши бесконечные деловые встречи, конференции и даже скучные разговоры о политике.
Внимательная, восторженная, с глазами, полными искреннего интереса… Она заражала этим интересом всех вокруг.

Теперь она уже не «милая девочка». Не ребенок.
Сколько ей? Двадцать девять? Мысль об этом слегка тревожит — мне самому уже почти пятьдесят, и вдруг ощущаю этот возраст тяжестью в плечах.
В ней трудно узнать ту же, что была раньше: черты стали взрослее, движения увереннее. Только глаза остались прежними — теплые, светло-ореховые, вечно любопытные. Когда она смотрит на меня, уголки губ сами ползут вверх.

— Верно, — отвечаю негромко. Не ожидал, что она меня вспомнит. Хотя когда-то Элина буквально засыпала меня вопросами — про бизнес, рынок, управление. Половина, конечно, была выдумана, чтобы просто остаться рядом подольше. Подростковые увлечения приходят и уходят, думал я тогда.
А теперь вот — годы прошли, работа затянула меня, ее университет, и вдруг она снова стоит передо мной.

— Не хотел тебя напугать.

— Ты и не напугал, — она проводит ладонью по волосам — каштановым, с золотистым отливом от заходящего солнца. — Просто немного растерялась… — взгляд ее скользит по моей груди, и я машинально начинаю застегивать рубашку. Пытаюсь выглядеть спокойно, хотя это почти невозможно, когда такая женщина смотрит так.
Она стала стройной, подтянутой, в ней есть энергия движения — наверное, бегает по утрам. Или любит спорт, — мысленно усмехаюсь себе за эту ненужную деталь. На ней черная юбка и легкая бирюзовая блузка — чуть смятая после рабочего дня.

— Приношу извинения за этот небольшой испуг, — произношу ровно, а когда встречаюсь с ее взглядом, едва удерживаюсь, чтобы не прочистить горло.

— А ты… что здесь делаешь? — спрашивает она, и улыбка с моего лица сходит, будто ее и не было. Не ее вина, просто — не хочу играть ни роли, ни привычного фасада.
— Вернулся сегодня в город, — объясняю. — У меня есть дом, но... захотелось побыть где-то в другом месте, поменьше, хоть немного. — Достаю из холодильника бутылку воды, открываю крышку. Она садится на край кухонного стола, ноги покачиваются в воздухе, колени вместе, руки на коленях.

— Разве не удобнее жить в своем доме? — мягко смеется. Но в голосе звучит усталость — почти боль. Будто мысль о том, чтобы не быть дома, ей непонятна.

— Моя жена погибла, — говорю спокойно.
Ее улыбка мгновенно исчезает.
— Это была авария… Пару месяцев назад. Никто не виноват, просто... —

— Боже… Арсений… Прости, — шепчет она, прикрывая рот ладонью, другую прижимает к груди. — Мне папа что-то говорил… Но я не знала, что совсем недавно… —

Слезы появляются в ее глазах почти сразу. Голос дрожит, и пальцы у меня сами тянутся к ней — стереть слезу, коснуться щеки, но я лишь сильнее вцепляюсь в край столешницы, чтобы не сделать глупость.

Я никогда не умею говорить о смерти.
Слова вроде «не переживай» звучат цинично. Я не пережил, просто научился дышать дальше. Дом превратился в музей воспоминаний — запах духов, фотографии с тех времен, когда жизнь казалась бесконечной.

— К счастью, у меня сильная команда, — продолжаю ровно, возвращая разговор к чему-то более рациональному. — Компания держится, даже без моего постоянного участия. Но появились дела, которые требуют моего личного присутствия, вот я и вернулся.

Она постепенно берет себя в руки. Ее взгляд непроизвольно падает на бутылку в моей руке, и я протягиваю ей вторую.
Наши пальцы касаются: пальцы дергаются от короткого разряда. Я отступаю, опираюсь о кухонную стойку.

— Спасибо, — шепчет она и делает глоток. Я невольно следую за движением ее горла, за тем, как губы прижимаются к бутылке, и спохватываюсь, резко моргнув.

— Мои мальчишки скоро вернутся от бабушки с дедом, — продолжаю. — А один в доме я... не могу. Слишком тяжело. Я рассказал Константину, что хочу побыть здесь, он предложил остаться в его квартире, пока ребята не приедут.

— А потом появилась я, — тихо говорит Элина и делает еще глоток. Я смотрю, как она облизывает губы — едва, машинально, — и отвожу взгляд, чувствуя, как внутри что-то дрожит.

Что вообще со мной происходит?..

— Я уйду, — говорю наконец. — Найду другое место, а ты можешь…

— Нет, — перебивает она мгновенно. — Глупости. Уже вечер, солнце почти село. Да и ты, похоже, устроился здесь вполне по-домашнему. Оставайся.

Я почему-то ожидал, что следующим она скажет, будто сама уйдет. Но нет — просто смотрит.

— Почему ты здесь? — спрашиваю. Мой голос звучит глухо; я осознаю, что закат почти поглотил комнату. Цвета растворились, и теперь над раковиной горит единственная лампа, выхватывающая ее силуэт.

Свет делает ткань ее блузки почти прозрачной. Сквозь нее проступает линия кружевного белья, мягкий контур груди. Я отворачиваюсь, медленно втягивая воздух, когда она глубоко дышит — словно тоже ищет равновесие.

— Я совершила глупость, — говорит она наконец. — Рано вернулась с работы. И застала своего жениха и подругу — ну, ту, что должна была быть свидетельницей, — в очень серьезном разговоре.

— В разговоре? — уточняю, чувствуя, как что-то опускается в животе тяжелым грузом.

— С языками, — усмехается горько.

— Ну и дела… — слова срываются прежде, чем я успеваю остановить себя. Возмущение поднимается слишком резко, и я уже делаю шаг вперед, оставляя бутылку с водой позади. — Это правда?

Она чуть отшатывается, будто не ожидала, что я вообще отреагирую, и кивком подтверждает:
— Да. Я… — выдыхает устало. Я вижу, как дыхание сбивается, и тянусь ближе, но не решаюсь дотронуться. — Просто не знаю, как это проглотить.

— Почему ты сказала, что совершила глупость, вернувшись домой рано? — тихо спрашиваю. — Почему обвиняешь себя?