Макс и Арчи. Дело о механическом соловье

1

Воздух в гардеробной номер три пах старым бархатом, помадной ваксой и безвозвратно ушедшей славой. Последний аромат, впрочем, категорически отрицался её текущим обитателем. Максимилиан Гранд стоял перед овальным зеркалом в позолоте, слегка потускневшей от времени и театральной пыли, и вглядывался в своё отражение так, будто совещался с самым строгим и самым благодарным своим критиком.

— Сегодня, — произнёс он низким, бархатным контральто, предназначенным стенам, но способному достичь самых дальних галерей, — ты не Максимилиан Гранд. Сегодня… ты — Титан.

Он растянул ударение во втором слоге, наслаждаясь вибрацией в грудной клетке. Звук получился сочным, полновесным, достойным существа, способного швырнуть в богов гору размером с Верхний Уровень Этервиля.

Гардеробная была его святилищем, а её хаос — тщательно выстроенным. На болванках, словно отрубленные головы поверженных драматургических врагов, красовались парики: пудреный кудрявый парик эпохи Просвещения, чёрная грива романтического злодея, лавровый венок (немного пожелтевший) трагического героя. На стене висели афиши: «ГРАНД в „Царе Эдипе“», «МАКСИМИЛИАН ГРАНД — Гамлет, принц Датский», «НЕВИДАННЫЙ УСПЕХ! ГРАНД в комедии „Любовь под паровым прессом“». Между ними, как скромные придворные между монархов, ютились пожелтевшие записки. «Ваш Капулетти заставил рыдать мою жену и кота. Искренне ваш, фанат-механик с Улицы Поршней». Макс знал каждую.

Он взял с туалетного столика крохотный флакончик с маслом «Голос Соловья» — смесь эвкалипта, ментола и чего-то такого, что, по слухам, добывали из паровых клапанов легендарного дирижабля «Цицерон». Несколько капель на указательные пальцы, и он начал втирать масло в виски медленными, круговыми движениями, зажмурившись.

— Внимание… на себя, — прошептал он, разминая связки.

Он начал с гамм. Потом перешёл к скороговоркам. «На мели мы лениво налима ловили, на мели мы лениво налима ловили» — слова лились, как ртуть, чёткие и звонкие даже в полголоса. Затем он расправил плечи, откинул голову и, глядя в потолок, где паутину ткали не пауки, а тончайшие трещинки в штукатурке, изрёк:

— Быть иль не быть, вот в чём вопрос…

Он не просто говорил. Он наполнял текст медью, кровью и паром. Он проживал его. Зеркало слегка запотело от дыхания. Где-то за стеной нервно кашлянули. Макс улыбнулся. Его голос всё ещё имел силу. Силу остановить, убедить, очаровать. Силу, которая когда-то заставила замолчать на целый акт разбушевавшегося графа Ольстерского, решившего, что «Гамлет» — это слишком затянуто.

Он подошёл к окну, отодвинул тяжёлую бархатную портьеру, подбитую суконцем, чтобы не пропускать шум с улицы. Но шум Этервиля не останавливался ничем. Это был постоянный, низкочастотный гул — симфония прогресса. Где-то внизу, в Лабиринте, шипели и стучали машины. Над крышами, разрезая клубящийся смог, плыли, мерцая сигнальными огнями, медные дирижабли. Один из них, рекламирующий «Чистку дымоходов от Гроссмана и сыновей», завис прямо напротив окна, и Макс на мгновение встретился взглядом с застывшим на его борту недовольным лицом манекена в костюме трубочиста.

— Смотри и учись, — усмехнулся Макс манекену. — Ты чистишь трубы. А я… я очищаю души.

Он отпустил портьеру. Вернулся к зеркалу. Надел сорочку с накрахмаленным жабо, долго и тщательно завязывал галстук-бабочку. Каждый жест был отточен, выверен, как па фехтовальщика. В этой комнате он был и режиссёром, и актёром, и восторженной публикой.

Раздался осторожный стук в дверь.

— Войдите! — прогремел Макс, не оборачиваясь, вкладывая в два слога гостеприимство короля, принимающего послов.

Дверь скрипнула. В проёме замер Билли, суфлёр, маленький, суетливый человечек, вечно пахнущий мокрой бумагой и страхом.

— М-мистер Гранд… господин Дрисколл просил напомнить… насчёт… э-э… хронометража. Первый акт…

Макс медленно повернулся. Он смотрел на Билли не сверху вниз (хотя физически это было именно так), а как бы с высокой горы на крошечное, озабоченное селение у её подножия.

— Билли, мой друг, — голос Макса стал медовым, снисходительным. — Ты когда-нибудь пытался урезать гром? Или остановить прилив, указав ему на часы? Искусство, дорогой мой, — это не паровоз, следующий расписанию. Это — стихия.

Билли заёрзал.

— Так точно, мистер Гранд, но господин Дрисколл сказал, что если второй монолог о страданиях Прометея продлится больше двадцати минут, паровой генератор для эффектов может перегреться, и…

— Пусть перегревается! — воскликнул Макс, вскидывая руки. — Пусть свистит, плюётся паром и заставляет дам в первых рядах хвататься за сердца! Это будет не техническая неполадка, Билли! Это будет — метафора! Метафора бушующего духа, рвущего оковы посредственности!

Билли, окончательно сбитый с толку этой риторикой, только кивнул и исчез, тихо прикрыв дверь.

Макс снова остался наедине со своим отражением. Лёгкая тень раздражения пробежала по его лицу. Дрисколл. Этот инженер, возомнивший себя Мельпоменой. Этот человек, считающий, что драматургия измеряется в литрах пара на квадратный фут сцены. Но сейчас не время для гнева. Сейчас время для концентрации.

Он подошёл к вешалке и снял свой костюм для сегодняшнего вечера — не просто костюм, а доспехи. Стилизованные под древнегреческие, но сшитые из самого прочного чёрного бархата, с нашивками в виде шестерён и цепей из матового металла. Он облачался в них медленно, ритуально. Каждая застёжка, каждая пряжка — шаг к превращению.

Наконец, он накинул на плечи плащ-триболу из ткани, казавшейся сотканной из самого этервильского ночного тумана. Он взглянул в зеркало. Перед ним стоял уже не Максимилиан Гранд. Стоял Титáн. Повелитель скал и молний. Страдалец. Герой. Его взгляд был устремлён вдаль, за стены этой комнаты, за пределы театра.

— Город, — тихо, но внятно произнёс он своему отражению, — всего лишь новая сцена. Побольше. Потеатральнее. А все эти люди… — он мотнул головой в сторону невидимого зала, — всего лишь статисты в грандиознейшей из пьес. И сегодня… сегодня мы дадим им представление, которое они запомнят до конца своих невыразительных дней.