Малина для альфы

Глава 1.

Здесь все мертвое.

Я стою посреди гостиной, размером с мою бывшую двушку в спальном районе, и чувствую, что здесь все не так.

Белый мраморный пол. Белые стены. Белая кожаная мебель, на которую, кажется, никто никогда не садился. Панорамные окна в пол, за ними — бассейн бирюзового стекла, в подвале - настоящий ринг. Освещение мягкое, умное, дорогое. Всё продумано. Всё стоит бешеных денег.

И всё — мёртвое.

— Малин, — подходит ко мне Стен, наш главный по фуршету. У него идеально выбритый затылок и манера держать спину так, словно он проглотил швабру. — Официанты расставлены, алкоголь на льду, канапе под плёнкой. Джей смонтировал сеты, я проверил — никакого шансона, только Deep House и чуть-чуть R’n’B, как просили.

Я киваю. Восемнадцать заказов за этот месяц, и ни одного прокола. Проколов не будет и сегодня, даже если сам Дарк Лонг решит устроить мне проверку боем.

Дарк Лонг. Я гуглила его, собирая информацию для мероприятия: тридцать лет, рост — сто девяносто пять, вес — за сотню. Чемпион мира по версии МБА, победитель Гран-при, лицо бренда спортивного питания. На фото он либо лупит кого-то на ринге, либо скалится с рекламных баннеров, демонстрируя идеальные зубы и полное отсутствие сомнений в своём величии.

Я ожидала увидеть в его доме следы этой жизни. Трофеи, постеры, хотя бы грушу для битья в углу. Но здесь — стерильно, как в операционной. Единственное, что напоминает о хозяине — запах. Дорогой парфюм, сандал, табак и что-то ещё, тёплое, мужское, тяжёлое.

Часы на телефоне показывают 21:55. Через пять минут начнут съезжаться гости. Я поправляю воротник рубашки — белоснежной, наглаженной, как я люблю — и прохожу к окну, чтобы проверить, не барахлит ли подсветка в саду.

Первая машина подъезжает ровно в 22:00.

Чёрный Порше притормаживает у ворот, и я вижу, как охрана пропускает его на частную парковку. Хлопает дверь, и из-за тонированных стёкол появляются ноги. Длинные. Загорелые. В туфлях, каждая из которых стоит моей месячной зарплаты.

Девушка поднимается по ступеням к входу, и я понимаю, что моя интуиция меня не обманула. Сегодня будет тяжело.

Она высокая. Модельная внешность, волосы пепельный блонд, уложены так, будто она только что вышла из салона, хотя на улице — ветер и морось. Платье облегает фигуру, как вторая кожа, и я замечаю, как Стен сглатывает, провожая её взглядом.

— Добрый вечер, — я делаю шаг вперёд, включая профессиональное радушие. — Меня зовут Малин, я координатор мероприятия. Распорядитель фуршета проведёт вас в лаунж-зону, там подадут аперитив.

Девушка окидывает меня взглядом. С головы до ног. Я чувствую, как её глаза цепляются за мои невысокие каблуки, за простые часы на руке, за рабочую одежду, которая здесь, в этом белом мраморном великолепии, выглядит почти униформой прислуги.

— Аперитив, — повторяет она с лёгкой усмешкой. — Мило.

И проходит мимо, даже не кивнув.

Я выдыхаю. Ну ничего. Я здесь не для того, чтобы со мной здоровались. Я здесь, чтобы вечер прошёл идеально.

Следующие полчаса — череда красивых девушек. Брюнетки, блондинки, шатенки — все как на подбор: высокие, ухоженные, с одинаковыми укладками и одинаковым выражением лица. Они входят, оглядывают пространство, берут бокалы и собираются в стайки, глядя на нас, персонал, сквозь стекло своих идеальных лиц.

Я ловлю в их взглядах знакомое: «а ты кто такая, чтобы здесь находиться?».

В какой-то момент одна из них — самая яркая, с волосами цвета воронова крыла и глазами такого жёлтого оттенка, что мне становится не по себе — подходит к стойке с канапе и брезгливо касается пальцем тарталетки.

— Это всё? — спрашивает она, не обращаясь ни к кому конкретно. — Какие-то... крошки.

Я подхожу ближе. Улыбаюсь так, как учили на тренингах — приветливо, но с достоинством.

— Это тарталетки с тартаром из лосося и авокадо. Дарк утверждал меню лично, все позиции согласованы. Если у вас есть особые пожелания — я передам шеф-повару.

Она переводит на меня взгляд. И вот тут я понимаю, почему меня кольнуло неясное предчувствие. У неё действительно жёлтые глаза. Светлые, почти янтарные, с вертикальным зрачком — так кажется из-за яркого света? — и в них нет ничего, кроме лёгкого холода.

— Особые пожелания, — повторяет она, словно пробует слово на вкус. — Милая. Ты вообще знаешь, куда попала?

Я молчу, продолжая улыбаться.

Она обводит рукой комнату, девушек, подходящих ближе, чтобы посмотреть на шоу.

— Мы ужинаем в ресторанах, куда ты никогда не сможешь попасть. Даже посмотреть издали. И привыкли к другому обслуживанию…

Я чувствую, как в груди становится жарко. Теплеет тот самый стержень, который помогал мне выживать, когда в семнадцать я осталась одна и пошла работать официанткой, чтобы выжить.

— Знаете, — говорю я так, чтобы слышали только она и те, кто стоит рядом, — есть два способа быть здесь сегодня. Первый — работать, как я, и зарабатывать на жизнь своим умом и руками. Второй — работать собственной вагиной и ртом. Угадайте, кто из нас завтра утром будет чувствовать себя человеком?

Тишина становится густой, как сироп.

Желтоглазая медленно ведёт языком по верхним зубам. И улыбается. Широко. И в этой улыбке я вижу зубы — белые, острые, ровные, словно у волчицы, которая только что выбрала жертву.

— Детка, — говорит она тихо, почти ласково. — Ты даже не представляешь, с кем связалась.

Я не успеваю ответить. Потому что в этот момент в комнату входит он.

Дарк Лонг.

Я видела его на фото. Видела на ринге в записи боёв. Но фото не передают главного: как он заполняет собой пространство.

Огромный. Не просто высокий — широкий, мощный, собранный, как пантера перед прыжком. Тёмная рубашка с закатанными рукавами открывает предплечья, перевитые венами, — руки, которыми он душил соперников. Классические брюки сидят идеально. И босые ноги.

Почему босые? Я не знаю. Но это смотрится дико, странно и... почему-то очень правильно. Словно он настолько крут, что может позволить себе зайти в собственную гостиную босиком, и никто даже пикнуть не посмеет.

Глава 2.

Я сглатываю. Ком в горле такой, что, кажется, можно подавиться собственным сердцем. Но внутри включается режим «кризис-менеджер».

— Срочно, — говорю я в трубку, не сводя глаз с Дарка. Он всё ещё улыбается, и от этой улыбки мне хочется провалиться сквозь мраморный пол в неизвестность. — Гриль. Много гриля. Мясо, рыба, овощи. Всё, что есть на складах. И отправь сюда повара с разделочным оборудованием.

Начальник что-то мычит в ответ, но я уже сбрасываю вызов.

Телефон убираю в карман. Расправляю плечи. Улыбаюсь.

Мило. Профессионально.

— Гриль будет через час, — говорю я звонко. — Повар — через сорок минут. Мясо высшей пробы, рыба — свежайшая, овощи — гриль-микс. Гости получат горячее. Всё будет идеально, Дарк.

Он медленно отлепляется от косяка. Делает шаг ко мне. Ещё один. И вот он уже рядом — нависает так, что я чувствую жар его тела даже сквозь воздух. Он огромный. Реально огромный. Я достаю ему макушкой до подбородка, и если он решит меня раздавить — даже не заметит.

Но Дарк не давит. Он смотрит сверху вниз, и в его глазах — смесь льда и любопытства.

— Неужели такая мелочь, как ты, вообще на что-то способна? — произносит он медленно, смакуя каждое слово.

Мелочь.

Я знаю, что это провокация. Знаю, что лучший ответ — промолчать, улыбнуться и уйти. Но язык у меня, понятное дело, живёт своей жизнью.

— Знаете, Дарк, — говорю я, глядя ему прямо в переносицу (до глаз не дотянуться, слишком высоко), — в Библии сказано: удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царствие Небесное. А у нас тут, простите, ситуация ровно обратная: там, где слон не повернётся, маленькая собачка не то что пробежит — ещё и косточку утащит.

Он молчит целую вечность.

Я уже мысленно прощаюсь с жизнью.

И тут Дарк Лонг смеётся.

Громко. От души. Запрокидывает голову, и я вижу, как ходит кадык на его мощной шее. Смех рокочет, разносится по кухне, и официанты за моей спиной, кажется, перестают дышать.

— Собачка, значит, — выдыхает он, вытирая уголок глаза. — Косточку. Ладно, Шелби. Посмотрим, что ты умеешь.

Он разворачивается и уходит в зал, даже не взглянув на меня.

Я выдыхаю так, что, кажется, воздух в кухне кончается.

— Вы чего творите, Малин? — шепчет Стен, подскакивая ко мне. — Это же Лонг! Он людей ломает!

— Людей, — поправляю я, поправляя воротник. — А я — собачка мелкая. Меня не сломаешь, я вертлявая.

И выхожу вслед за ним.

В зале всё изменилось.

Когда я уходила на кухню, здесь стояла томная полутишина, нарушаемая редкими смешками девушек и плеском шампанского. Теперь воздух вибрировал иначе.

Из-за новых гостей, мужчин. Я не знаю, как их описать иначе. Они вошли — и пространство сжалось. Все под два метра, все широкие, мощные, одетые в тёмное, с руками, которые явно знают толк не только в деньгах, но и в ударах. Бритые затылки, тяжёлые челюсти, глаза — холодные, оценивающие. Они не смотрят по сторонам, как обычные гости. Они сканируют.

Рядом с каждым — женщина. Но если девушки, которые приехали до них, были яркими, холёными, породистыми, то эти... Эти были другими. В них чувствовалась порода иного сорта. Они просто стояли рядом со своими мужчинами, и этого было достаточно, чтобы понять: они здесь не для декора. Они здесь как продолжение силы.

Я застываю у входа в зал, наблюдая эту картину.

Гости — и мужчины, и женщины — почти не разговаривают. Они обмениваются короткими фразами, кивками, взглядами. И в этом есть что-то неуловимо странное. Словно они общаются на другом уровне. Телепатически. Или просто настолько хорошо знают друг друга, что слова излишни.

Желтоглазая волчица стоит в центре компании, как будто показывая, что она владелица этого дома, хозяйка, хотя это далеко не так.

Трое мужчин отделяются от группы и подходят к Дарку. Старший — с сединой на висках и шрамом над бровью — кладёт руку ему на плечо. Что-то говорит. Дарк слушает, и я вижу, как меняется его лицо. Ещё минуту назад он смеялся, скалился. Теперь — каменеет.

Он кивает. Коротко. Резко.

И уходит с ними в сторону кабинета — туда, за тяжёлую дубовую дверь, которую я заметила ещё при первом обходе дома.

Перед тем как скрыться, Дарк оборачивается. Бросает взгляд в зал. На меня? На гостей? Не понять. Но в этом взгляде я читаю то, что заставляет сердце ёкнуть: он не хочет туда идти. Разговор будет неприятным.

Дверь закрывается.

— Работаем, — командую я себе под нос и ныряю в привычную суету.

Я выставляю на столы всё, что есть. Канапе, тарталетки, мини-бургеры, сырную нарезку, фрукты. Официанты снуют между гостями, разнося шампанское, вино, лёгкие коктейли. Под навесом у бассейна уже монтируют гриль. Повар — коренастый мужик с лицом философа — приехал даже раньше, чем я ожидала. Распаковывает ящики с мясом. Мраморная говядина, толстые стейки лосося, овощи, маринады, соусы. Запах свежего розмарина щекочет ноздри.

— Малин, уголь давай, — командует повар, даже не глядя на меня.

— Уже несут.

Я прохожу мимо желтоглазой. Она стоит у окна, потягивая шампанское, и смотрит на отражение в стекле. На меня — ноль внимания.

И слава богу.

Гриль работает. Пахнет мясом так, что у меня самой текут слюнки. Гости оживились, выходят на веранду, берут стейки с дымком, хвалят повара. Музыка становится громче. Кто-то уже танцует у бассейна. Всё идёт по плану.

Даже лучше, чем по плану.

Я стою у края веранды, наблюдая за этим идеальным вечером, и чувствую, как напряжение понемногу отпускает.

Дверь кабинета распахивается так резко, что я вздрагиваю.

Дарк выходит. Один.

Лицо у него — мрачнее тучи. Челюсти сжаты так, что желваки ходят под кожей. Глаза — стальные, злые. Он идёт через зал, не глядя ни на кого, подхватывает с подноса официанта полный фужер шампанского и опрокидывает в себя залпом, даже не поморщившись.

Музыка стихает. Не резко, но кто-то из гостей делает знак диджею, и басы уползают на задний план.

Глава 3.

— ...позвольте представить вам всем мою жену.

Слова повисают в воздухе, тяжёлые, как свинец.

Я не успеваю осознать. Не успеваю выдохнуть. Не успеваю даже подумать о том, что сейчас произошло что-то абсолютно безумное, невозможное, взрывающее реальность.

Потому что в следующую секунду воздух разрезает звон стекла.

Желтоглазая разбивает фужер об пол — брызги шампанского и осколки веером разлетаются по мрамору — и издаёт звук, от которого у меня стынет кровь.

Это не крик. Это не вопль. Это рёв. Звериный, низкий, горловой, такой, какой не может вырваться из человеческого горла.

Она бросается на меня.

Я вижу только вспышку — пепельные волосы, искажённое яростью лицо, оскаленные зубы, белые, острые, те самые, что я заметила раньше. И глаза. Жёлтые глаза, горящие ненавистью.

Время сплющивается.

Дарк дёргается быстрее, чем я успеваю моргнуть. Его рука на моей талии превращается в стальной обруч, и я буквально пролетаю полметра, оказавшись у него за спиной. Рывок такой силы, что у меня перехватывает дыхание.

Я пытаюсь выглянуть. Пытаюсь понять, что происходит.

Но передо мной — стена.

Его спина. Широкая, невероятная, она закрывает весь обзор. Я вижу только чёрную ткань рубашки, натянувшуюся так, что, кажется, швы сейчас треснут. Под тканью перекатываются мышцы — каменные, чудовищной силы. Он стал шире. Реально шире. Или мне кажется от страха?

— Как ты посмел?! — голос желтоглазой визжит, срываясь в тот самый рёв. — Как ты посмел выбрать эту? Эту? Дарк, ты с ума сошёл? Мы договаривались! Мы всё решили! Она никто! Она пустое место!

Я слышу топот. Звуки борьбы. Кто-то подбегает, кто-то хватает её, пытается удержать.

— Уберите её, — голос Дарка низкий, спокойный, но в нём вибрирует такая мощь, что у меня мурашки бегут по коже.

Он даже не повысил тон. А всё вокруг замерло.

— Отпустите! — желтоглазая бьётся, и я слышу, как её ногти скребут по чему-то — по коже? по одежде? — Дарк, ты пожалеешь! Ты не имеешь права! Я первая! Я!

Глухой звук. Короткий. Будто отшвырнули что-то тяжёлое.

— Я всё сказал, — произносит Дарк, и теперь в его голосе прорезается то, отчего мне хочется зажмуриться. Низкая, рычащая нота. Звериная. Нечеловеческая.

Я стою за его спиной, вцепившись пальцами в его рубашку — когда я успела? — и чувствую, как бешено колотится сердце. Грудная клетка ходит ходуном. В ушах шумит кровь.

Но сквозь этот шум пробивается странная, невозможная мысль.

Никогда такого не было со мной, но тут я будто бы на мгновение проваливаюсь в ее сознание.

И понимаю её. Желтоглазую. Понимаю эту ярость, эту боль, этот рёв.

Она собиралась выйти за него замуж. На сто процентов, до самого донышка своей души она была уверена, что сегодня он выберет её. Что всё решено. Что она — та, кто будет стоять рядом с ним. Носить его метки. Быть его женщиной.

А он выбрал чужую. Мелкую.

На этой мысли я будто вылетаю из ее сознания, ежась и морщась.

Что это было? Я не знаю. И, кажется, не хочу знать.

— Уходите, — говорит Дарк. Уже не рычит — обычным голосом, но жёстким.

Я слышу шаги. Много шагов. Цоканье каблуков по мрамору. Женские голоса — быстрые, возмущённые, злые. Хлопает дверь. Ещё одна. Ещё.

Потом становится тихо.

Дарк стоит неподвижно. Я — за ним, всё ещё вцепившись в его рубашку, всё ещё пытаясь отдышаться.

— Можешь выходить, — говорит он не оборачиваясь.

Я делаю шаг в сторону. Осторожно. Как из укрытия.

И вижу зал.

Пустой. Почти пустой. Девушек нет. Совсем. Ни одной из тех, кто приехал первыми. Желтоглазой тоже нет. Только осколки фужера на полу и тёмное пятно пролитого шампанского на мраморе.

Остались только мужчины. Те пятеро, что приехали последними. И женщины рядом с ними, с породой в каждом движении. Они стоят чуть поодаль, но смотрят на меня. Все смотрят на меня.

И в этих взглядах... интерес. Настоящий, живой интерес. Без враждебности. Без презрения. Словно я — внезапно появившаяся новая переменная в игре.

Но под интересом — что-то ещё. То, от чего у меня по спине пробегает холодок. Что-то неуловимо... звериное. В том, как они держат голову. В том, как ноздри чуть заметно расширяются, будто они меня нюхают. В том, как блестят глаза в полумраке.

Один из мужчин — крупный, с сединой на висках и тяжёлой челюстью — отделяется от группы и подходит к Дарку. Хлопает его по плечу. Коротко. По-свойски.

— Поздравляю, — говорит он просто.

Дарк кивает. Лицо у него каменное, сложное. Другие подходят следом. Женщины — тоже. Они не говорят громких слов, не улыбаются слишком широко. Просто кивают. Просто смотрят на меня. И в их глазах — одобрение.

Меня? Одобрение?

Это так дико, что мозг отказывается воспринимать реальность.

Последним подходит тот, со шрамом над бровью. Старший. Тот, что уводил Дарка в кабинет. Он останавливается напротив, смотрит на меня сверху вниз, и я чувствую себя букашкой под микроскопом.

Потом переводит взгляд на Дарка.

— Твой обман легко чуется, — говорит он негромко и выразительно касается пальцем своего носа. Ухмыляется. — Но предупреждение я тебе дал. А ты сделал выбор. Теперь твоя забота.

Дарк молчит. Только желваки ходят на скулах.

Старший снова смотрит на меня. Окидывает взглядом — с головы до пят. От моих растрёпанных волос до невысоких каблуков. И усмешка становится шире.

— Я бы на твоём месте поторопился поставить на ней метки, — говорит он Дарку. — С её ростом... — он хмыкает, — ...скорее всего, управишься за пять минут. И лучше сегодня. Чтобы не сбежала, когда осознает.

От автора: в нашем литмобе "Изгой для альфы" много интеерсных историй, например, роман

Слово Альфы - закон от Тая Вальд https://litnet.com/shrt/TSvq

Глава 4.

— Знаешь что, Дарк Лонг, — говорю я, когда мы остаемся полностью одни. Гости уехали. Стен собрал официантов и повара и поспешно увез из этого огромного дома. При этом старался на меня не смотреть, избегая и взглядом, и жестом - как будто боялся наказания за внимание от Дарка.

А оно было, это внимание - неотступное, тяжелое, сумрачное. Он стоял рядом, когда я распоряжалась, как грузить тарелки. Нависал в момент, когда я придумывала, как быстрее собрать установки гриля. Даже когда поправляла волосы в зеркале, стоял за спиной - грузный, темный, мрачный.

— У тебя пять минут, чтобы объясниться.

Он медленно поворачивается.

Глаза у него теперь не стальные. В них — чёрная бездна, в которой плещется что-то древнее, голодное и очень, очень опасное.

— Долго же ты молчала, Шелби, — произносит он, и в голосе — та самая звериная нота, от которой у меня волоски на загривке встают дыбом. — А я уж думал, что ты вообще немая.

Я сглатываю. Но не отвожу взгляда.

— Я просто собиралась с мыслями. А теперь — выкладывай. Быстро и по существу.

Дарк смотрит на меня долгую, бесконечную секунду.

И вдруг — улыбается. Широко. Белоснежно. Острые клыки блестят в свете ламп.

— Спасибо, что не сбежала. И промолчала. Я ценю смелость.

Он проводит пальцем по моей ладони, и от его прикосновения по коже бежит разряд. И я вдруг понимаю, что дрожу. И что это — не страх.

Бедра будто сжимаются, а внизу живота становится тепло.

— Поиграешь несколько месяцев роль моей жены. Я хорошо заплачу.

Я моргаю и думаю, откуда в этом мужике столько самомнения. Женское внимание эскортниц его явно испортило!

— Себе заплати. То, что я не опровергла твои слова перед гостями, еще не значит, что я согласилась.

Встав, я оправила форму: пиджак и брючки, показав, что разговор окончен.

Теперь и мне пора уезжать.

Дарк усмехается своим мыслям и вдруг быстро вырастает надо мной. Я чувствую его аромат - мужской, приятный, терпкий, от него почему-то все сводит внутри томительной негой.

Он ведет себя странно: мягко проводит рукой по моим плечам, рукам, бедру…

— Ты что себе позволяешь? — взвизгиваю я, когда его огромная лапа сжимается на моей ягодице.

Вторую ладонь он запускает мне в волосы, растрепав пучок и оглаживает шею сзади. Волна мурашек пробегает по мне от пяток до кончика носа. Сам же Дарк нависает надо мной, его губы тянутся к моим, а черные глаза блестят, обещая полет в космос…

Его слишком много, слишком много, морок наступает, туманит мозг.

С усилием я прикрываю глаза и, поняв, что Дарк начинает меня оглаживать интенсивнее, вдруг залепляю ему пощечину!

— Хватит меня лапать! — повышаю голос и отпрыгиваю, наконец, от него. — Я ни на что не согласна. Эскортниц своих лапай.

Дарк со стоном прикрывает глаза, как будто у него отобрали сладкий желанный десерт.

— Ты что себе вообще позволяешь?

Дарк буквально падает на диван, принимая позу расслабленного кота, и смотрит на меня, усмехаясь. Его рубашка расстегнута ещё на пару пуговиц, открывая полоску загорелой кожи, и я ловлю себя на том, что пялюсь. Чёрт.

— Признайся, ты тоже захотела, — говорит он лениво, потягиваясь. — Немного секса тебе не повредит. Ты слишком напряжена.

Я фыркаю. Возмущение поднимается из груди горячей волной.

— Да и мне напряжение снять надо… — продолжает он, и в его глазах — смесь наглости и чего-то ещё, тёмного, голодного.

— У тебя для этого есть целая ладонь! Сам себе помоги! — яростно отвечаю я, разворачиваюсь и уверенно шлёпаю к выходу.

Сердце колотится где-то в горле. Ноги несут быстро, почти бегом.

Я хватаю ключи с тумбочки. Пальцы скользят, и связка с металлическим звоном падает на мраморный пол. Чертыхаюсь, приседаю, нащупываю их в полутьме. Ухватившись за кольцо, тяну вверх — и вдруг чувствую острый, режущий укол на указательном пальце.

— Ай!

Подношу руку к глазам. Даже в полумраке видно: из подушечки пальца выступает тёмная капля. Кровь. На полу, рядом с моими туфлями, валяется осколок фужера — тот самый, что разбила желтоглазая. Маленький, острый, как бритва.

Я зажимаю палец, но кровь всё равно сочится, тёплая и липкая.

— Осторожнее, — раздаётся за спиной низкий голос. Совсем близко. Я даже не слышала, как он подошёл.

Дарк возникает рядом мгновенно — бесшумно, по-звериному. Раньше я думала, что такие большие мужчины не могут двигаться так быстро и тихо. Я ошибалась.

Он берёт мою руку. Просто накрывает своей ладонью, и от этого прикосновения у меня перехватывает дыхание. Его пальцы — горячие, широкие, грубоватые — разжимают мои, открывая ранку.

— Пустяк, — говорит он, разглядывая каплю крови. — Но кровь... кровь нельзя оставлять просто так.

Прежде чем я успеваю среагировать, он подносит мой палец к своим губам.

И слизывает каплю.

Медленно. Осторожно. Кончиком языка.

Время останавливается.

Я чувствую его язык — тёплый, шершавый, влажный — на своей коже. Он ведёт им по подушечке пальца, собирая кровь, и это движение отзывается во мне электрическим разрядом, который бьёт прямо в низ живота. Я забываю, как дышать.

Дарк смотрит на меня. Глаза у него теперь не серые — чёрные, с расширенными зрачками, поглощающими свет. И в этой черноте — обещание. Такое явное, такое голодное, что у меня подкашиваются колени.

Он берёт мой палец в рот. Чуть глубже. Чуть сильнее. Я чувствую, как его язык обвивается вокруг, как губы смыкаются на моей коже, и внутри меня всё сжимается в тугой, пульсирующий узел.

Потому что Дарк прав. Чёрт бы его побрал, он прав.

Секса у меня не было больше года. Я задвинула эту часть жизни так глубоко, что уже почти забыла, каково это — хотеть. Быть желанной. Чувствовать мужские руки на своём теле.

А он — он просто стоит рядом, и от него исходит жар, и пахнет от него сандалом и дубом, и злостью, и чем-то ещё, диким, притягательным, от чего кружится голова. И он красивый. До невозможности, до дрожи, до скользкой мысли — красивый. Огромный, мощный, с этой тёмной щетиной на скулах, с этими руками, которые легко валяют врагов на ринге, а сейчас так нежно держат мой палец...

Глава 5.

Я вылетаю из дома Дарка Лонга так, словно за мной черти гонятся.

Дверь захлопывается с глухим стуком, и я наконец-то делаю вдох. Полной грудью. Ночной воздух — влажный, пахнущий хвоей и близкой рекой — врывается в лёгкие, но легче не становится. Внутри всё дрожит. Крупной, противной дрожью, которую я не могу унять.

Я сажусь в свою старую «Мазду». Дверца скрипит, как больная. Замок зажигания приходится поворачивать с молитвой — движок кашляет, чихает и наконец-то заводится с пятого раза. Фары выхватывают из темноты кусочек подъездной дороги, и я выжимаю газ.

Только бы уехать. Только бы подальше от этого места, от этого дома, от него.

Дорога петляет между соснами. Ни фонарей, ни встречных машин — только чёрная лента асфальта и белые полосы разметки, уходящие в никуда. Я сжимаю руль так, что костяшки белеют. В голове — каша. Перед глазами — он. Его рот на моём пальце. Его язык. Его глаза, чёрные, бездонные, обещающие такое, от чего у меня до сих пор сводит низ живота.

— Дура, — говорю я вслух. Голос хриплый, чужой. — Дура, дура, дура...

Я чуть не осталась. Ещё минута — и я бы забыла про все свои принципы, про гордость, про то, что мы знакомы от силы несколько часов. Я бы просто запрыгнула на него, как озабоченная маленькая собачка, и будь что будет.

Но я справилась.

Уехала.

Какое-то мрачное удовлетворение пробивается сквозь дрожь. Да, меня трясёт так, что зуб на зуб не попадает. Да, в зеркале заднего вида у меня глаза как у сумасшедшей. Но я уехала.

Телефон вибрирует в подстаканнике. Я смотрю на экран — «Начальник» — и чувствую, как внутри всё сжимается в предчувствии нехорошего.

Нажимаю на громкую связь.

— Малин! — орёт он так, что динамик дребезжит. — Ты вообще охренела?!

Я морщусь. Убавляю громкость.

— Я слушаю.

— Слушает она! Ты знаешь, сколько ты мне денег должна? Ты самовольно увеличила бюджет! Заказала мясо, рыбу, повара, гриль — ты с ума сошла? Кто тебе разрешил?!

— У нас была критическая ситуация, — пытаюсь вставить я. — Клиент требовал...

— Плевать я хотел на клиента! — орёт он. — Ты не имела права! Это не твои деньги! Это деньги агентства! Агентства, поняла?! Которое я, между прочим, строил десять лет!

Я сжимаю руль. Дорога впереди расплывается.

— Я всё согласовала. Ситуация была под контролем, и клиент остался доволен...

— Клиент! — он издаёт звук, похожий на звериный рык. — Да этот клиент — псих! Ему вообще плевать на все! Ты уволена, Малин. Без выходного пособия. И будь рада, что я не подаю на тебя в суд за самоуправство.

— Это несправедливо! — вырывается у меня. — Я работала сутками! Я всё сделала идеально!

— Идеально? — он смеётся. — Идеально — это когда не приходится разгребать последствия. А мне сегодня пришлось извиняться перед бухгалтерией, потому что твой самовольный фортель нанес дыру бюджету. Всё. Разговор окончен. И не вздумай появляться в офисе.

Гудки.

Я давлю на газ. Старая «Мазда» вздрагивает и несётся сквозь ночь. Ветер завывает в щелях. За лобовым стеклом — чернота. И в душе — тоже чернота.

Уволена. Без денег. Ещё и должна.

Я считаю в уме. Урон не такой большой, и не такое бывало. Но долг… Как я теперь буду его отдавать?

Домой я добираюсь через час. Район спальный, старый, с облезлыми домами и редкими фонарями. Паркуюсь у подъезда, выключаю двигатель. Тишина давит на уши.

Выхожу из машины. Ноги ватные. Поднимаюсь на второй этаж. Достаю ключи. И замираю.

Дверь в мою квартиру распахнута настежь. На пороге стоит хозяйка — тётка лет шестидесяти с перманентом и вечно поджатыми губами.

— А вот и ты, — говорит она, и в голосе — ледяное удовольствие. — Заходи. Забирай свои вещи.

— Что? — я сглатываю. — В смысле?

— В прямом. Я же запрещала заводить животных. А у тебя кот. Я сегодня зашла проверить квартирку — а он, значит, сидит на подоконнике. Наглый, рыжий, на меня шипит.

— Персик... — выдыхаю я. — Но он безобидный! Я его нашла, он был больной, я его вылечила, он чистый, привитый...

— Мне плевать, — отрезает хозяйка. — Условия договора ты нарушила. До завтрашнего утра чтобы духу твоего здесь не было. И кота этого — тоже. Или я вызываю полицию и пишу заявление.

Я стою, и мир вокруг плывёт. Только что я потеряла работу. Теперь — жильё.

— Пожалуйста, — говорю я тихо. — Дайте мне хотя бы неделю. Я найду...

— Неделю? — она смеётся. — Ты мне за квартиру уже два месяца должна, между прочим. Я тебя жалела, пускала в долг. А ты вон как благодаришь — кота притащила. Всё. Свободна.

Она разворачивается и уходит в свою квартиру, хлопнув дверью.

Персик сидит на подоконнике. Рыжий, пушистый, с зелёными глазищами. Увидев меня, он спрыгивает и трётся о ноги, довольно урча. Не понимает, что из-за него мы теперь на улице.

— Ну что, Персик, — говорю я, наклоняясь и гладя его по пушистой башке. — Влипли мы с тобой.

Я кидаю в сумку вещи.

Самые необходимые — джинсы, футболки, ноутбук, документы. Остальное бросаю. Мебель не моя, посуда хозяйская, книги... книги жалко, но сумка не резиновая. Персика запихиваю в переноску — он возмущается, орёт, но лезет.

Через час я стою на улице.

Сумка у ног. Переноска с котом в руке. Вокруг — ночь, редкие фонари и пустая лавочка у подъезда.

Я сажусь. Сил нет вообще. Ни идти, ни думать, ни жить.

Персик в переноске обиженно молчит. Я смотрю на звёзды — их почти не видно из-за городской засветки. И пытаюсь понять, что делать дальше.

Денег нет. Работы нет. Жилья нет. Есть только кот, старая машина и долг, который висит надо мной, как дамоклов меч.

Я закрываю глаза. В груди — пустота. Холодная, чёрная, бесконечная.

И вдруг — скамейка рядом со мной прогибается.

Я чувствую это всем телом — мощный вес, тяжёлый, основательный. И тишина. Ни шагов, ни шороха. Как будто человек просто материализовался из воздуха.

Открываю глаза.

Глава 6.

Мы едем в моей старой «Мазде». Дарк Лонг, чемпион мира по ММА, человек-гора, который занимает полсалона, пристёгнут ржавым ремнём безопасности, который, кажется, вот-вот лопнет. Он сидит, развалившись, коленями упирается в бардачок, и вид у него такой, будто он расплачется, впервые в жизни оказавшись в машине, произведённой раньше, чем он начал карьеру.

— Ну и тачка, — замечает он беззлобно. — Антиквариат.

— Зато своя, — огрызаюсь я, вцепившись в руль. — И не воняет чужим потом.

Он усмехается. В темноте салона его профиль кажется высеченным из камня. Слишком правильный, слишком мощный. Слишком.

— Ладно, Шелби. Давай к делу, — говорит он, откидывая голову на подголовник. — Ты ночуешь у меня. Завтра начинаешь работать. Условия простые: ты меня слушаешься, киваешь, не споришь и не отсвечиваешь. Оплата — каждую неделю на карту. Сумма...

Он называет цифру. Я чуть не давлю на тормоз.

— Это что, шутка?

— Не шутка. За эти деньги ты должна фоткаться со мной для моих соцсетей. Изображать счастливую жену. Изредка выходить в свет, когда я скажу. Всё остальное время — делаешь что хочешь. Но если я говорю «надо», ты делаешь. Поняла?

Я сжимаю руль. Цифра такая, что можно закрыть все долги, снять нормальную квартиру и ещё останется. Но цена...

— Поняла, — киваю я.

Дарк косится на меня. Я молчу. Дорога петляет, фары выхватывают сосны.

— Только имей в виду, — наконец озвучиваю то, что волнует больше всего. — Никакого интима.

Он фыркает пренебрежительно.

— Сама же попросишь, сладенькая, — выделяет последнее слово, тянет низким тембром, облизывается.

— Я с дебилами и мажорами не сплю.

Дарк усмехается.

Персик в переноске на заднем сиденье орёт дурниной. Дарк морщится.

— Это что ещё за звуки?

— Кот. Его зовут Персик. Мы теперь вместе.

— Кот, — повторяет Дарк так, будто я сказала «проказа». — Животина блохастая. Надеюсь, ты не собираешься тащить его в мой дом?

— А то я оставлю его на улице? — огрызаюсь я. — Он член семьи.

— Семья, — Дарк хмыкает. — Ну-ну.

Наконец, знакомые ворота. Я паркуюсь прямо у крыльца. Дарк вылезает, разминая спину, и мы идём к двери.

У входа он вдруг преграждает мне путь рукой. Протягивает ладонь к переноске.

— Стоп. Кота оставь здесь. На улице.

Я смотрю на него. Потом на дверь. Потом снова на него.

— Нет.

— Что значит «нет»? — он приподнимает бровь. — Я сказал — не место блохастым в доме.

— Во-первых, он не блохастый, я его вылечила и обработала. Во-вторых, ты мне тут не указывай. Мы договаривались: я играю роль жены, а не рабыни. И мои условия — кот со мной. Или сделка отменяется.

Дарк смотрит на меня сверху вниз. Медленно. И вдруг — оскаливается. Демонстрирует те самые белые, острые зубы. Хищно. Зловеще.

— Ты понимаешь, что я могу просто зайти внутрь и закрыть дверь?

— Понимаю, — я прижимаю переноску к груди. — Но тогда завтра весь мир узнает, как ты выгнал новоиспечённую жену с котом на улицу. Представляешь, что скажут? «Дарк Лонг оказался жестоким живодёром». Тебе это надо?

Он застывает. Глаза сужаются. В них — смесь ярости и... удивления?

— Ты шантажируешь меня, Шелби?

— Я договариваюсь. В любых отношениях нужно уметь находить компромисс. Я пропускаю твои выходки, ты — моего кота.

Персик в переноске, словно чувствуя момент, выдаёт громкое «мяу». Звучит как поддержка.

Дарк смотрит на переноску. На меня. Снова на переноску. Издаёт какой-то странный звук — то ли вздох, то ли рык.

— Ладно, — выдавливает он. — Но если он хоть раз нагадит в доме — вылетите оба. Поняла?

— Договорились.

Я прохожу мимо него, чувствуя, как его взгляд буравит спину. Победа. Маленькая, но приятная.

Ставлю переноску на пол, открываю дверцу. Персик вылезает, оглядывается, трясёт лапой. И с видом хозяина жизни идёт обследовать территорию.

— Только не на диваны, — бросает Дарк, снимая кроссовки. — И вообще, пусть держится подальше от всего.

— Он умный, — отвечаю я, доставая планшет. — Разберётся.

Дарк уходит куда-то вглубь дома, а я остаюсь в гостиной. Включаю ноутбук, открываю заметки. Привычка — везде искать, что можно улучшить. Даже в чужом доме.

Персик трётся о ноги, мурчит. Я глажу его одной рукой, другой записываю: «В гостиной не хватает живых растений. Слишком стерильно. Можно добавить зелени». Прохожу дальше — на кухню. Идеальный порядок, ни пылинки. «Нет никаких личных вещей. Холодильник пустой, кроме воды и протеина». Поднимаюсь на второй этаж. Коридор, несколько закрытых дверей.

— Экскурсия? — раздаётся сзади голос Дарка. Я вздрагиваю. Он умеет подкрадываться бесшумно.

— Осматриваюсь, — отвечаю я, не оборачиваясь. — Изучаю место работы.

— Работы? — он усмехается. — Ты жена, а не домработница.

— Жена должна знать, где что лежит. А то вдруг гости придут, а я не смогу найти бокалы.

Дарк подходит ближе. Персик, который следовал за мной, вдруг выгибает спину и шипит. Я оборачиваюсь — Дарк смотрит на кота, и в его взгляде... угроза?

— Только попробуй, — предупреждаю я.

— Он первый начал, — огрызается Дарк.

— Ты на него подул? Он не любит, когда дуют.

— Я не дул! Я просто дышал!

— Ты дышишь, как паровоз. Для кота это стресс.

Персик шипит ещё раз. Дарк шипит в ответ. По-настоящему, как зверь. Я закатываю глаза.

— Господи, ну что вы как дети! Оба! Прекратите!

Дарк выпрямляется. Смотрит на меня с таким видом, будто я его только что оскорбила. Потом переводит взгляд на кота. Кот на него. И в этой дуэли взглядов я чувствую себя мамочкой в песочнице.

— Ваша комната, — Дарк кивает в конец коридора. — Последняя дверь. Самая маленькая, чтобы ты не путалась под ногами. Я предпочитаю не сталкиваться с тобой чаще необходимого.

— Отлично, — я прохожу мимо него, открываю дверь. Комната и правда маленькая — кровать, шкаф, окно. Но чистая, и это главное. — Я тоже не планирую с тобой сталкиваться. Только по расписанию: фотосессии и выходы в свет. Идёт?

Глава 7

Р-р-р-р.

Вода обжигает холодом. Именно так, как я люблю. Волк внутри меня доволен.

Я режу гладь бассейна мощными гребками, дыхание рвётся из лёгких ровными толчками. Двадцать минут интенсивного плавания после утренней тренировки — идеальный способ смыть с себя усталость и заодно привести мысли в порядок.

Мысли сегодня хреновые.

Я останавливаюсь у бортика, опираюсь на локти, тяжело дышу. Вода стекает по лицу, по плечам, по груди. На дне бассейна играют солнечные блики — раннее утро, сосны отражаются в воде, красиво. Но мне не до красоты.

Вчерашний разговор до сих пор сидит в башке занозой.

—

Дверь кабинета закрылась за мной и Старейшинами, отсекая музыку и смех гостей.

Альфа, седой, со шрамом через всю бровь — Волкодав. Бета, молчаливый и огромный — Клык. И старейшина, которого все зовут просто Дед. Ему за сто, он почти не выходит из обличья волка, но сегодня сидел в человеческом виде, сгорбленный, но с глазами молодыми и острыми, как лезвие.

— Садись, Дарк, — кивнул Волкодав.

Я сел. Ногу на ногу, развалился, всем видом показывая, что меня здесь не запугаешь. Хотя внутри уже кольнуло — слишком серьёзные лица.

— Слухи ходят, — начал Дед. Голос скрипучий, как старое дерево. — Молодая стая за рекой собирается войной на город.

Я усмехнулся.

— Молодая стая? Серьёзно? Они там, человек пять-шесть щенков, которые только-только научились в волка перекидываться. Пусть приходят. Развлечёмся.

— Не скажи, — Клык качнул головой. — Щенки — злые. Голодные. Им терять нечего.

— А нам есть что терять? — я обвёл рукой кабинет. — У нас территория, связи, деньги. Мы их просто задавим массой.

— Из-за таких, как ты, мы и слабеем, — жёстко сказал Волкодав.

Я замер. Медленно перевёл на него взгляд.

— Чего?

— Ты слышал. Сильный, быстрый, неуязвимый. Волк-одиночка. Думаешь, это плюс? Ты гниёшь изнутри, Дарк. Собственная сила жрёт тебя. А ты даже не замечаешь.

Я фыркнул.

— Я в отличной форме. Лучше, чем когда-либо. Сдаю анализы каждый месяц — всё чисто.

— Анализы, — Дед усмехнулся, обнажая жёлтые клыки. — Человеческая медицина не видит того, что видим мы. Твоя сила застаивается. Ей нужен выход. Нужна та, кто разделит её с тобой.

Я скрестил руки на груди.

— Я трахаюсь направо и налево. Баб вокруг — хоть завались. Только свистни — прибегут.

Волкодав поморщился, будто от зубной боли.

— Мы не про постель говорим, щенок. Мы про истинную пару. Волчицу, которая станет твоей половиной. Которая примет твою силу и вернёт её сторицей. Благодаря ей сила будет циркулировать, а не гнить в твоём нутре.

Я закатил глаза.

— Опять эти сказки. Дед, ну сколько можно? Истинная пара, метка судьбы — это всё для романтиков. Реальность жёстче: кто сильнее, тот и прав.

— Ты дурак, Дарк, — спокойно сказал Дед. — Сильный дурак — это самый опасный вид дурака.

Я промолчал. Спорить с ним бесполезно.

— Поэтому, — продолжил Волкодав, — мы пригласили сегодня всех этих девушек. Волчиц из хороших родов. Они знают, зачем здесь. Каждая готова стать твоей парой.

Я скривился.

— И Миранду. Она из сильной семьи. Подходит тебе по статусу.

Я встал. Прошёлся по кабинету.

— Миранду, — повторил я, смакуя имя, как яд. — Ту самую, что в школе облила меня грязью перед всей стаей? Которая сказала, что я — безродный выкормыш, которому место в клетке с людьми?

— Она была ребёнком, — тихо сказал Клык. — Дети бывают жестоки.

— А я был щенком, — отрезал я. — И до сих пор помню, как пахнет предательство. Я с ней в обличье волка бегать не буду. Не говоря уже о том, чтобы делить постель. И ставить на ней метку. Ни за что.

Тишина повисла в кабинете, густая, как патока.

Волкодав переглянулся с Дедом.

— Тогда у нас проблема, — сказал он наконец. — Потому что условия такие: или ты находишь себе женщину до следующего полнолуния, или мы отстраняем тебя от участия в звёздном турнире.

Я замер.

— Что?

— Ты слышал. И отлучаем от стаи на время возможных военных действий. Если молодняк решится напасть — ты не будешь участвовать. Разбирайся сам со своей силой. Помирай себе на здоровье.

У меня внутри всё взорвалось.

— Вы не можете!

— Можем, — Дед смотрел на меня спокойно, без злости. — Потому что ты нам нужен сильным. А не полым внутри.

Я рыкнул. По-настоящему, на грани перехода. В глазах потемнело.

— Я уже женат, — выплюнул я.

Волкодав приподнял бровь.

— Что?

— Женат, — повторил я. — У меня есть жена. И она здесь.

Я распахнул дверь кабинета и вышел в зал.

Музыка долбанула по ушам. Гости обернулись. Волчицы смотрели на меня с вожделением, с надеждой, с голодом. Миранда — в центре, с этой её укладкой волос до задницы, с этим её запахом, от которого меня до сих пор тошнит.

Я скользнул взглядом по залу. Мельком. И вдруг зацепился.

Она стояла у окна. Маленькая, хрупкая, с планшетом в руках. Одета не как эти — скромно, строго. Тёмные волосы собраны на затылке, но пара прядок выбилась. Глаза — большие, серые, смотрели на этот цирк с такой... брезгливостью, но гордостью внутри.

Она больше напоминала кролика, случайно забежавшего в вольер к волкам, но вместо страха в её взгляде читалось: «да пошли вы все».

Я подошёл к ней. Взял за руку — тонкое запястье, горячая кожа. Дёрнул к себе.

— Вот моя жена, — сказал я громко, перекрывая музыку. — Познакомьтесь.

—

Тело в бассейне остывает, а я всё стою, держась за бортик. Воспоминания отдают горечью во рту.

Я ныряю, делаю ещё пару гребков, выныриваю у противоположного бортика. И тут боковым зрением цепляю движение.

Из дома выходит Малин.

На ней короткие шорты, обтягивающие бёдра, и простая футболка. Волосы распущены — непривычно, вчера были собраны. Она идёт к своей развалюхе, и я ловлю себя на том, что пялюсь на её зад.

Глава 8

Джип Дарка — это не машина, а космический корабль на колёсах. Чёрный, тонированный, с салоном из бежевой кожи и запахом новой резины. Я чувствую себя в нём муравьём в банке из-под варенья.

Дарк ведёт руль одной рукой. Локоть торчит в открытое окно, солнцезащитные очки скрывают глаза, но я знаю, что он то и дело косится на меня. Я сижу, вцепившись в подлокотник, потому что скорость, с которой он несётся по трассе, заставляет мою старую «Мазду» нервно курить в сторонке.

— Расслабься, — бросает он. — Я умею водить.

— Ты умеешь убивать, — огрызаюсь я. — Водить — это немного другое.

Он усмехается. Молчит. В салоне играет джаз. Странный выбор для бойца ММА. Но, кажется, в этом мужике вообще всё странное.

За окнами проплывают сосны, потом поля, потом снова сосны. Пансионат «Тихая гавань» находится в часе езды от города, прямо в лесу. Место дорогое, но других и нет, я не нашла, куда его определить после смерти моей мамы.

— Твой дед, — нарушает тишину Дарк. — Он давно там?

— Три года. После инсульта.

— Сколько ему?

— Восемьдесят два.

— И он ещё живой, — Дарк кивает сам себе. — Крепкий.

Я смотрю на него. В его голосе странная нотка. Уважение? Интерес?

— Ты вообще с родственниками общаешься? — спрашиваю я.

— У нас… сложные отношения, — портится его настроение.

Наконец, впереди показываются ворота. Дарк тормозит перед шлагбаумом, охранник сверяется со списком и пропускает нас. Мы паркуемся у главного корпуса — белого, трёхэтажного, с колоннами.

— Жди здесь, — говорю я, открывая дверь.

— Я с тобой, — отрезает Дарк и вылезает следом.

Я закатываю глаза, но спорить бесполезно. Он идёт за мной, как тень. Огромный, в тёмной футболке, обтягивающей каждый мускул, и шортах. И всё равно похож на хищника, выпущенного в вольер с домашними животными.

Мы проходим через холл, пахнущий лекарствами и хлоркой. Поднимаемся на второй этаж. Выходим на террасу.

Дед сидит в своём кресле-каталке, как король на троне. Рядом с ним — пять старушек. Пять! Все при параде: шляпки, бусы, накрашенные губы. Они вьются вокруг него, как голубки, щебечут, смеются, поправляют ему плед на коленях.

Я не выдерживаю и прыскаю.

— Дед, ты опять?

Он оборачивается. Лицо морщинистое, глаза выцветшие, но в них — та самая хитринка, которую я помню с детства. Увидев меня, он расплывается в улыбке.

— Малинка! Внученька! — голос скрипучий, но радостный.

Я подхожу, наклоняюсь и целую его в щёку. Пахнет от него одеколоном и чем-то родным, домашним. Старушки здороваются, но тут их взгляды смещаются — за мою спину.

На террасе повисает тишина.

Я оборачиваюсь. Дарк стоит в дверях, загораживая собой солнце. Руки скрещены на груди, лицо — каменная маска. Но даже в этой маске он — само воплощение мужской красоты.

Я вижу, как старушки оживают.

— Ой, батюшки, — шепчет одна в сиреневой шляпке.

— Это кто ж такой? — вторая прижимает руки к груди.

— Девоньки, я, кажется, молодею на глазах, — заявляет третья и игриво поправляет вырез блузки.

Я прячу улыбку. Дарк выглядит так, будто его сейчас стошнит.

— Дед, это... — начинаю я.

— А мы знаем, знаем! — перебивает сиреневая шляпка. — По телевизору видели! Дарк Лонг, чемпион! Ой, какие мышцы!

— А глаза-то, глаза, — подхватывает вторая. — Как у волка!

Дарк дёргает щекой.

— Бабуль, — говорит он максимально нейтрально, — я вообще-то с дамой приехал.

Он кивает на меня. Старушки разочарованно вздыхают, но ненадолго.

— Ну и что, — заявляет та, что поправляла вырез. — Были бы мы лет на шестьдесят моложе — ни секунды бы не раздумывали. Уединились бы с таким красавчиком где-нибудь в кустах!

— Клава! — шикает на неё сиреневая шляпка.

— А что Клава? Я правду говорю! Ты на него посмотри — горячий, как печка! Такие мужики на дороге не валяются!

Дарк краснеет. Я вижу это даже сквозь загар. Он реально краснеет! Я чуть не давлюсь смехом.

— Дамы, — он поднимает руку, — я польщён. Правда.

— Ой, да ладно тебе, — Клава машет рукой. — Иди сюда, дай я тебя потискаю.

Дарк испуганно делает шаг назад. Я уже откровенно ржу.

— Бабуль, я лучше с дедом познакомлюсь, — выдавливает он и переводит взгляд на моего деда.

И вдруг замирает.

Я вижу, как меняется его лицо. Шутливое выражение исчезает, сменяясь чем-то другим. Он смотрит на деда пристально, изучающе. Ведет носом. Словно принюхивается.

Дед тоже смотрит на него. В глазах старика — странная искра.

— Дед Михей, — представляю я. — Дед, это Дарк. Мой... начальник…

Последнее слово даётся с трудом. Но я ведь не соврала?! Деньги платит, значит, - начальник. Но дед, кажется, даже не удивляется.

— Начальник значит, — тянет он. — Ну, присаживайся, начальник…

Он кивает на свободный стул. Дарк подходит, садится. Я вижу, как он нервно трёт пальцы — впервые замечаю за ним такой жест.

— Скажите, дед Михей, — начинает Дарк, — а мы с вами нигде не встречались раньше?

Дед щурится.

— А чёрт его знает. Я старой закалки, по вашим этим... турнирам не хожу.

— Нет, не на турнире, — Дарк качает головой. — Где-то ещё. Вы мне... знакомы.

Старушки притихли, чувствуя, что разговор уходит куда-то не туда.

— Дарк, — вмешиваюсь я, — деду нужно на солнце, но нельзя долго. Может, отвезёшь его в тень?

Он понимает намёк. Кивает. Встаёт.

— Разрешите, дед Михей? — он берётся за ручки коляски. — Послушаем птиц.

Дед кивает. И они уезжают — Дарк, огромный, как гора, толкает перед собой коляску с моим щуплым дедом. Смотреть на это странно и почему-то щемит сердце.

Старушки провожают их взглядами, потом переключаются на меня. Я чувствую себя под микроскопом.

— А он ничего, — заявляет Клава. — С характером.

— И с деньгами, — добавляет сиреневая шляпка. — Ты, Малин, смотри, не упусти такого.

Глава 9.

В стерильной кухне Дарка Лонга нашлось ровно три вещи: кофемашина за полмиллиона, протеиновые коктейли и засохший лимон в холодильнике. Я чувствую себя первопроходцем, который пытается развести огонь в пещере пещерного человека.

За окном — сосны и идеально подстриженный газон. В доме — тишина. Дарк тренируется, Персик дрыхнет на моей кровати, и этот час тишины кажется почти благословенным.

Я дописываю последнее слово в планшете. Список. Огромный, подробный, выверенный. Если уж я здесь живу, этот дом перестанет быть похож на операционную.

Я любуюсь списком. Красота. Отправляю его на телефон Дарка.

— Я ЛИЧНО КАСТРИРУЮ ЭТОГО ГАВНЮКА!!!

Я вздрагиваю так, что кофе выплёскивается из кружки на столешницу. Голос Дарка разносится по дому, как сирена воздушной тревоги.

И в нём такая ярость, что у меня сердце уходит в пятки.

Поворачиваюсь на шум.

Из коридора вылетает Персик.

Глаза у него вытаращены так, что, кажется, сейчас выпадут из орбит. Шерсть стоит дыбом, хвост — трубой и в два раза толще обычного.

Он несётся, как маленький рыжий ураган, подскальзывается когтями на мраморе, чудом не врезается в стену и протискивается в приоткрытую стеклянную дверь на веранду. Ещё мгновение — и его пушистая задница исчезает в красивых декоративных кустах.

Я только открываю рот, чтобы позвать его, как в кухню влетает Дарк.

Он взъерошен. Разъярён. Дышит, как паровоз, и в его руках — спортивная форма. Та самая, дорогая, брендированная, в которой он, кажется, снимается для рекламы.

— Ты видела?! — орёт он, потрясая формой перед моим лицом. — Видела, что твоя скотина сделала?!

Я моргаю. На форме — отчётливые следы кошачьего несварения. Жёлтые, пахнущие, обильные.

— Ой, — только и говорю я.

— Мало того, что твой кот всё изгадил своей рыжей шерстью! — продолжает Дарк, и его голос набирает обороты. — Я нахожу эту шерсть везде! В постели, в тренажёрке, в моих кроссовках! Но это! Это...

Он снова тычет в меня формой.

— Он наблевал мне на форму! На форму, которая стоит как твоя зарплата за месяц!

Я смотрю на него. На его перекошенное от ярости лицо. На взмокшие волосы, прилипшие ко лбу. На жилы, вздувшиеся на шее.

И почему-то мне хочется не извиняться, а спросить: «А ты уверен, что это не ты его довёл?».

— Дарк, — говорю я спокойно, насколько это вообще возможно, когда на тебя едет на всей скорости поезд. — А зачем ты его вечно шугаешь?

— Я его шугаю?! — он задыхается от возмущения. — Это он меня шугает! Он вчера ночью запрыгнул мне на грудь и смотрел в глаза! Я проснулся — а надо мной эти глазищи! Я чуть потолок не пробил!

Я давлю смешок. Получается плохо.

— Он просто хотел тепла.

— Я ему покажу тепло! — Дарк делает шаг к двери на веранду. — Я лично выковыряю его из этих кустов и...

— Дарк! — я вскакиваю и загораживаю ему путь.

Он нависает надо мной, как скала. Но я не двигаюсь.

В кустах мелькает рыжая мордочка. Персик прижал уши к голове и внимательно слушает, что происходит в доме. В его зелёных глазах — неподдельный ужас. Но он не убегает. Следит.

— Посмотри на него, — говорю я тихо. — Он же боится. Ты огромный, ты орёшь, ты гоняешься за ним по всему дому. Конечно, он нервничает. А нервные коты делают глупости.

Дарк замирает. Смотрит на меня. Потом на кусты. Потом снова на меня.

— Ты его защищаешь? — в его голосе неподдельное изумление.

— А ты будешь мстить маленькому коту?

— Это не кот! — взрывается он. — Это кара небесная! Это диверсант! Это...

— Ой, всё, — перебиваю я.

Протягиваю руку и забираю у него форму. Она противно пахнет, но я держу её на вытянутой руке.

— Я сейчас всё постираю в машинке. Будет как новая.

Дарк открывает рот, чтобы возразить, но я уже засовываю ему в руку стакан с водой, который стоял на столе.

— На, выпей. Успокойся. Вы оба как дети, честное слово! Что вы не поделили?

Он смотрит на стакан. На меня. На стакан. И вдруг выдыхает. Шумно, как сдувающийся воздушный шар.

Я кидаю форму в стиральную машину, засыпаю порошок, включаю. Дарк стоит в дверях, скрестив руки на груди. Смотрит на меня исподлобья. Но уже без той ярости. Скорее, с усталым раздражением.

— А теперь о делах, — говорю я, вытирая руки о джинсы. В глазах Дарка мелькает опасение. — Я тут кое-что подготовила.

Возвращаюсь к столу, беру планшет, протягиваю ему.

— Что это? — он подозрительно смотрит на экран.

— Список необходимых покупок. Чтобы дом стал похож на жильё, а не на морг.

Дарк берёт планшет. Читает. Я вижу, как его лицо меняется. Сначала — недоумение. Потом — недоверие. Потом — что-то, очень похожее на шок.

— Сиреневые занавески, — читает он вслух, выделяя каждое слово. — Оранжевые подушки. Амариллисы. Индийский ковёр… Я даже знать не хочу, что это такое - амариллисы!

Он поднимает на меня взгляд. В глазах — ярость, перемешанная с неверием.

— Ты что, обалдела?

— Это всё нужно уже к вечеру, — говорю я невинно, хлопая ресницами. — Ты уж постарайся.

— Я?! — он тычет себя пальцем в грудь. — Я должен это покупать?!

— Ну, не я же. У меня денег нет, ты знаешь. А машина моя старая, она столько не вывезет. Так что только ты.

—Я? — он давится воздухом.

— Ну да. Ты же мой муж. Фиктивный, но муж. А мужья должны заботиться о домашнем уюте.

Дарк смотрит на меня долгую, бесконечную секунду. Я вижу, как в нём закипает новый гнев. Как желваки ходят на скулах. Как пальцы сжимаются на планшете, будто он хочет раздавить его.

Потом он суёт планшет мне обратно в руки.

— Это не дом! — орёт он, разворачиваясь. — Это сумасшедший дом! Здесь живёт ненормальная женщина с ненормальным котом, и я требую, чтобы их обоих эвакуировали к чёртовой матери!

Выходит из кухни, шагает по коридору. Тяжело, мощно. Спина широкая, видно, как перекатываются мышцы. Я смотрю на его спину. На его задницу, вижу, как бугрятся мышцы, кожа блестит от пота после тренировки. Он идёт, и свет из окна падает так, что видны все эти нечеловеческие контуры.

Глава 10

Я бью грушу так, что цепь, на которой она висит, жалобно скрипит.

Удар. Ещё. Ещё.

Пот заливает глаза, капает с подбородка на маты. Мышцы горят, лёгкие пылают, сердце колотится, как бешеное. И всё равно — недостаточно.

Потому что та энергия, которая должна уходить в удары, сейчас сосредоточена совсем в другом месте.

В паху.

Я чувствую, как член встаёт колом каждый раз, когда я думаю о ней. О Малин. А думаю я о ней, кажется, постоянно.

Стоит закрыть глаза — вижу её. Как она стоит на кухне с чашкой кофе. Как закатывает глаза, когда я ору на её кота.

Как смотрит на меня этим своим взглядом — с вызовом, с насмешкой, с этим чёртовым огоньком, от которого у меня внутри всё переворачивается.

Сегодня утром она стояла в шортах. В этих дурацких коротких шортах, которые обтягивают её задницу так, что я чуть язык не проглотил. И я пялился. Как последний извращенец, пялился на неё, пока она не видела. А потом она повернулась, и я сделал вид, что рассматриваю свои кроссовки.

Чёрт.

Я бью грушу с такой силой, что она отлетает к стене.

Так долго без секса я ещё не обходился. Обычно у меня нет проблем — захотел, нашёл, получил. Бабы вокруг всегда были — только свистни. Но сейчас... сейчас я кажется даже смотреть ни на кого не могу. Потому что стоит рядом представить другую женщину, я сразу сравниваю её с Малин. И сравнение всегда не в пользу той, другой.

Это бесит. Это просто выносит мозг.

С другой стороны, — я останавливаю грушу ладонью, тяжело дыша, — на звёздном турнире у меня будет столько сил, сколько не было никогда. Если я продолжу сублимировать это... это... желание в тренировки, я порву всех. Просто разорву на ринге.

Хорошая мысль. Цепляюсь за неё, как за спасательный круг.

Делаю шаг назад, вытираю лицо полотенцем. В спортзале тихо, только кондиционер гудит. Я сажусь на скамью, откидываю голову.

И снова мысли возвращаются к нему. К деду Малин.

Немощный старик в коляске. А глаза — жёлтые, волчьи, я сразу понял, кто он, как только увидел. И запомнил его слова — они до сих пор свербят в башке.

«Сам видишь, что бывает с теми, кто не находит истинную пару. Сила сжирает изнутри. Зверь погибает».

Он это про себя говорил - всю жизнь отрицал свою природу, не искал пару, не принимал свою суть. И в результате — доживает век в пансионате, в коляске, без сил, без зверя. Просто человек, который когда-то был волком. Поэтому я в тот же день позвонил в пансионат и оплатил проживание деда на пять лет вперёд. Выложил сумму, от которой у нормального человека крыша поехала бы. Просто потому, что старик — волк. Потому что оборотни должны держаться вместе, даже если один из них уже почти не оборотень. Потому что это дед её.

Я сжимаю полотенце так, что ткань трещит.

Чёрт. Опять она.

Я встаю, отбрасываю полотенце. Иду в душ. Холодная вода помогает ровно на пять минут. Потом я выхожу, иду по дому — и снова натыкаюсь на следы её присутствия.

Индийский, пёстрый ковер, который она заставила меня купить, лежит теперь в гостиной, и белый мрамор уже не так режет глаза. Я ворчал, когда тащил его из машины, но сейчас... сейчас он почему-то кажется уместным.

Оранжевые подушки валяются на полу. Я поднимаю их на ходу, машинально складываю на диван. Даже не задумываясь. Просто потому, что она бы так сделала.

На окнах — занавески. Сиреневые, лёгкие, они пропускают свет как-то иначе, мягче. Солнечные лучи падают на зелёные листья амариллисов, которые она поставила на пол. Цветы в моём доме… Мдааа.

Я останавливаюсь посреди гостиной и оглядываюсь.

Это уже не мой дом. Это наш дом. Чёрт бы её побрал, она пришла сюда несколько дней назад и перевернула всё вверх дном. Исхитрилась сделать так, что даже когда её нет рядом — она всё равно здесь. В каждой мелочи.

Я чувствую, как член снова наливается тяжестью.

— Твою мать, — шепчу я.

Просто от мысли о ней - от мысли, что она спит сейчас в своей комнате, в этой маленькой комнате в конце коридора. В моём доме. Под моей крышей.

Я иду туда. Медленно, на цыпочках, хотя кто меня услышит? Кот? Этот рыжий гад где-то шляется, и надеюсь, подальше.

Останавливаюсь у двери. Толкаю — она не заперта. Конечно, она не запирается. Она же тут живёт, а я вроде как муж, а не маньяк.

Хотя сейчас я чувствую себя именно маньяком.

Захожу.

В комнате тихо. Слышно только мерное дыхание - она спит.

Я подхожу ближе. Стою, смотрю.

Малин лежит на боку, подложив ладонь под щёку. Волосы разметались по подушке — тёмные, мягкие, в лунном свете отливают серебром. Лицо спокойное, беззащитное. Губы чуть приоткрыты. Ресницы отбрасывают тени на скулы.

Она такая маленькая. Такая хрупкая. Кажется, дунь — и улетишь. А внутри — стальной стержень. Характер — кремень. Язык — как бритва.

Я смотрю на неё и чувствую, как в груди что-то шевелится. Странное, тёплое, тягучее. Сердце сжимается так, что больно дышать. Теперь, когда она пожила в моем доме, от нее исходит немного моего запаха. Поставить метку на ней я не могу, как и договорились - никакого интима, - но запах должен оставить на ней, иначе любой тупой волк поймет, что между нами ничего нет.

Что происходит, Малин?

Я сажусь на край кровати. Осторожно, чтобы не разбудить. Пружины не скрипят — кровать дорогая, хорошая. Я провожу рукой по её щеке. Кожа нежная, тёплая. Убираю прядь волос, упавшую на лицо. Она чуть морщится во сне, но не просыпается.

Я смотрю и не могу насмотреться. На эти губы. На эту родинку над бровью. На то, как вздымается грудь при каждом вдохе.

В паху тяжелеет, но сейчас это не главное. Сейчас главное — это чувство. Чёртово, дурацкое, незнакомое чувство, от которого хочется выть.Или прижать к себе девчонку и никогда не отпускать.

Я наклоняюсь ближе. Хочу поцеловать её в висок. Просто прикоснуться губами. Просто...

— ААА! ЧЁРТ!

Острая боль пронзает руку.

Глава 11.

Ночь стоит такая тихая, что слышно, как падают иголки с сосен. Я сижу на корточках в траве, прижимаю к себе дрожащего Персика и чувствую, как его сердце колотится где-то под моей ладонью — быстро, испуганно, как у маленького зверька, который только что избежал смерти.

— Тише, тише, мой хороший, — шепчу я, гладя его по рыжей пушистой голове. — Всё уже позади.

Персик жмурится и трётся мордой о мою шею. Выглядит он сейчас ангелом — ушки прижаты, глазищи невинные, шерсть взъерошена, но в этом есть что-то трогательное.

Ни за что не поверишь, что этот пушистый комок способен на диверсии.

Я поднимаю глаза.

Дарк стоит в двух метрах от меня, опустив голову. Вид у него… ну, скажем так, не победный. Огромный, в одних спортивных штанах, босиком на росистой траве, он напоминает нашкодившего пса, которого только что оттащили от кошачьей миски. Руки засунуты в карманы, плечи сутулые, взгляд исподлобья повинный.

Но я не куплюсь. Я уже слишком хорошо его знаю.

— Ты деспот, — говорю я тихо, но жёстко. — Ты тиран. Ты зашугал бедного кота до полусмерти.

При этих словах Дарк мрачно щурится. А Персик тут же начинает урчать громче, трётся о меня с утроенной нежностью.

— Я не зашугал, — бурчит Дарк. — Он сам… Он на меня кинулся.

— Кинулся? — я приподнимаю бровь. — Этот маленький комок шерсти кинулся на тебя, огромного монстра? И поэтому ты выкинул его в окно?

— Я не выкидывал! — Дарк дёргается, будто его ударили. — Он сам сиганул! Как только меня увидел — раз, и в окно! А я зашёл спасти несчастного! Думал, может, ему помощь нужна…

Я смотрю на него.Он выдерживает взгляд секунд пять, потом отводит глаза.

— Врёшь, — констатирую я.

— Ни слова.

— И уши горят.

Он машинально трогает ухо и тут же одёргивает руку, понимая, что попался. Я вздыхаю.

— Дарк, если так продолжится, мне придётся уехать. Я серьёзно.

Он замирает.

— Что?

— То. Сегодня ты выкинул кота в окно. Завтра тебе придёт в голову его отравить. Послезавтра — придушить подушкой. Я не могу жить в постоянном страхе за своего питомца.

— Малин, — он делает шаг ко мне, но я выставляю руку.

— Стой там. Я не шучу.

Он останавливается. Смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то… странное. Не гнев, не раздражение. Растерянность?

— Ты не уедешь, — говорит он тихо. — Куда тебе ехать?

— Найду куда.

— На улице будешь жить? В своей стремной тачке? — вырывается у него резкое.

Я чувствую, как внутри что-то обрывается. Холодеет. И тут же вспыхивает обидой.

— Ах вот как? — голос мой становится ледяным. — Значит, я по-твоему просто нищая, которую ты приютил из жалости? Которая без тебя пропадёт?

— Я не то хотел…

— Ты сказал достаточно.

Я поднимаюсь, прижимая Персика к груди. Кот возмущённо мявкает, но я не обращаю внимания. Иду к дому, не оборачиваясь. Спина прямая, шаг твёрдый. Только внутри всё дрожит.

— Малин! — окликает он.

Я не отвечаю.

Захожу в дом, прохожу к себе, закрываю дверь. Персика осторожно опускаю на кровать, сажусь рядом. И только тогда позволяю себе выдохнуть.

— Дурак, — шепчу я, и голос срывается. — Самовлюблённый, невыносимый дурак.

Слёзы текут сами собой. Я утираю их ладонью, но они всё равно катятся. Персик забирается ко мне на колени, тычется носом в руки, урчит. Утешает.

— Ничего, — говорю я ему. — Мы справимся.

Обида жжёт изнутри. Вообще на все обида - и на него, и на себя. Я плачу, глажу кота и ненавижу себя за эти слёзы. И его ненавижу. И всё на свете.

Утром стою перед зеркалом в комнате и смотрю на себя так, будто вижу впервые. Нервы - нервами, а договоренности надо исполнять.

Золотое платье облегает фигуру, как вторая кожа. Тонкие бретельки, глубокий вырез на спине, подол чуть ниже колена играет колокольчиком. Ткань струится, переливается в утреннем свете. И под ним — ничего. Не надела белье, потому что фасон не прощает лишних линий.

Я делаю глубокий вдох.

Волосы уложены в мягкие волны, спадают на плечи. Макияж — идеальный: тени, подводка, губы — алые, сочные. Я смотрю на своё отражение и вижу другую женщину. Уверенную. Красивую. Ту, которая может быть с Дарком Лонгом наравне.

— Ну что, Персик, — шепчу я коту, который дрыхнет на подушке. — Пожелай мне удачи. Иду на дело.

Выхожу в коридор.

Дарк уже ждёт внизу. Стоит в холле, засунув руки в карманы брюк, и смотрит куда-то в сторону. На нём тёмный пиджак, белая рубашка без галстука, идеально сидящие брюки. Волосы уложены назад, виски выбриты. Он похож на кинозвезду. На хищника в человеческом обличье.

Я спускаюсь по лестнице. Каблуки цокают по мрамору. Он поднимает голову — и замирает.

Я вижу, как меняется его лицо. Как расширяются зрачки. Как приоткрываются губы. Как взгляд скользит по мне сверху вниз и снизу вверх, и в этом взгляде — такое… такое… что у меня самой подкашиваются колени.

Он молчит. Просто смотрит.

Я останавливаюсь перед ним.

— Ну? — говорю с вызовом, хотя внутри всё дрожит. — Как я?

Он сглатывает. Кадык дёргается.

— Ты… — голос хриплый, будто он только что пробежал стометровку. — Ты… чертовски хороша.

Я слышу в его голосе столько оттенков, что у меня становится жарко под платьем.

— Спасибо, — отвечаю я сухо. — Едем?

Он кивает. Молча открывает дверь, пропускает меня вперёд. Молча садится за руль. Молча ведёт машину.

Всю дорогу до ресторана мы не произносим ни слова. Я чувствую его взгляд на себе каждую секунду, даже когда смотрю в окно. От этого напряжения воздух в салоне, кажется, можно резать ножом.

Ресторан — пафосное место в центре города. Название ничего мне не говорит, но по парковке, заставленной машинами дороже, чем весь мой предыдущий годовой доход, я понимаю: здесь бывают только избранные.

Дарк паркуется, выходит, открывает мою дверь. Подаёт руку. Я беру её — его пальцы тёплые, чуть влажные, — и выхожу.

Глава 12.

Луна висит над соснами спелым апельсином. Я стою в гостиной, в темноте, и смотрю, как тени от веток пляшут на стенах. В доме тихо, только где-то в глубине шуршит этот рыжий гад, и от этого шороха у меня нервно подергивается глаз. Наверняка этот диверсант опять что-то задумал.

Ваниль, корица, и этот неуловимый аромат, от которого у меня внутри все переворачивается, заполняет пространство - Малин стоит на пороге, и лунный свет стекает по золоту ее платья, как вода.

Она подходит ближе. Я слышу, как шуршит ткань, как бьется ее сердце — быстро, нервно. Останавливается в паре метров за моей спиной.

— У меня много вопросов. Вернее, один… Но главный… — начинает она, — Тот вечер, когда девушка набросилась на меня... у нее глаза стали желтыми. Звериными. И у тебя сегодня в коридоре, когда ты меня провожал, я видела то же самое. И у деда, кажется, но тут я не совсем уверена.

Я медленно поворачиваюсь.

Она стоит, вцепившись пальцами в локти, словно ей холодно. Но в доме тепло. Просто она боится. И хочет знать правду.

— Что это значит, Дарк? — спрашивает она, глядя мне прямо в глаза.

Я смотрю на нее. На это платье, облегающее каждый изгиб. На ключицы, открытые вырезом. На губы, которые просят ответа. В голове шумит кровь, зверь внутри просыпается, тянется к ней.

— Ничего это не значит, — говорю я хрипло. — У тебя разыгралось воображение. Ты устала, переволновалась...

— Не надо, — перебивает она. — Я не сошла с ума. Я знаю, что видела.

Я делаю шаг к ней. Еще один. Теперь между нами сантиметры. Я чувствую жар ее тела, вижу, как расширяются ее зрачки. Малин смотрит снизу вверх, и в этом взгляде — вызов и страх, и еще что-то, отчего у меня сносит крышу.

— Ты хочешь правды? — рычу я, наклоняясь к самому ее уху. — Хочешь узнать, что со мной происходит, когда ты рядом?

— Да, — выдыхает она.

Я провожу носом по ее виску, вдыхаю запах. Ваниль. Корица. Она. Моя. Я чувствую, как дрожит ее тело, как пульсирует жилка на шее. Мои руки сами ложатся ей на талию, притягивают ближе.

— Правда в том, — шепчу я, касаясь губами ее щеки, — что я схожу с ума. Весь этот чертов вечер. Когда ты в этом платье, а под ним ничего нет… и когда ты рядом... я не могу думать ни о чем другом. Только о тебе. Только...

Я наклоняюсь к ее губам. Медленно, давая ей возможность остановить меня. Она не двигается. Ее глаза закрываются, ресницы дрожат.

Еще мгновение — и я коснусь их.

— Дарк, — шепчет она, и этот шепот бьет под дых. — Напомнить тебе условия нашего договора?

Я замираю.

— Что?

— Фиктивный брак. Без интима. — Она открывает глаза, и в них — холодный расчет пополам с чем-то горячим, спрятанным глубоко. — Ты забыл?

— Малин...

— Это только все сильно усложнит, — говорит она, и голос ее звучит ровно, хотя я чувствую, как колотится ее сердце. — Я не хочу быть игрушкой на одну ночь. Мне еще больше проблем не надо.

Я смотрю на нее. На эти губы, которые только что были в миллиметре от моих. На глаза, в которых плещется желание, но над ним — железная воля.

— Ты серьезно? — хриплю я.

— Абсолютно.

Она убирает мои руки со своей талии. Делает шаг назад. Между нами снова вырастает стена — невидимая, но ледяная.

— Спокойной ночи, Дарк.

— Спокойной, — выдавливаю я.

Она уходит. Я слышу, как закрывается дверь ее комнаты. И остаюсь один, с бешено колотящимся сердцем и стоящим колом членом.

— Твою мать, — рычу я в пустоту.

Холодная вода обжигает, но не помогает.

Я стою под ледяными струями, упершись руками в плитку, и пытаюсь унять дрожь. Не от холода — от желания. От мыслей о ней.

Член стоит как каменный, и я сжимаю кулаки, чтобы не сделать то, о чем пожалею.

В голове всплывает разговор за ужином. Старший — Волкодав — отозвал меня в сторону, когда Малин вышла в дамскую комнату.

— Твоя... жена, — начал он, и в его голосе сквозило сомнение. — Она человек?

Я напрягся.

— Допустим.

— Дарк, ты дурак? — беззлобно спросил он. — Человек никогда не сможет стать истинной парой оборотня. Ты же знаешь.

— Знаю.

— И что? Решил поиграть в семью? Тебе Старейшины дали отсрочку, чтобы ты нашел волчицу. А ты привел какую-то... — он дернул головой, подбирая слово, — ...мышку.

— Она не мышка, — рыкнул я.

Волкодав усмехнулся.

— Это сейчас. А завтра? Через месяц? Твоя сила уже жрет тебя изнутри, я вижу. Еще пара таких боев — и ты начнешь сдавать. А она ничем не поможет. Только ускорит процесс.

Я сжал челюсти.

— Я разберусь.

— Разберись, — кивнул он. — Но учти: завтра у тебя звездный бой. На трибунах будет много волчиц. Хороших, сильных, из правильных семей. Ты за ночь успеешь не только обнюхать, но и... — он хмыкнул, — ...переспать с кем-то. Торопись, Дарк. Твоя сила может предать тебя к следующему бою. Не глупи. Нам слабые оборотни в преддверии возможной войны не нужны.

Я выключаю душ, выхожу, иду по коридору. Ноги сами несут к ее двери.

Стучу.

Малин стоит на пороге — в короткой шелковой пижаме, с растрепанными волосами, с сонными глазами. И даже такая, без макияжа, с припухшими губами, она сводит меня с ума.

— Дарк? — голос хрипловатый со сна. — Ты чего?

Я смотрю на нее. На то, как пижама облегает грудь. На то, как блестят глаза в полумраке.

— Завтра ты остаешься в доме, — говорю я жестко. — На бой со мной не идешь.

Она моргает. Удивленно. Потом в ее глазах вспыхивает тот самый огонек, который вечно подталкивает ее к неправильным словам и решениям.

— Что-то ты сильно нервный стал, Дарк, — говорит она медленно. — Тебе бы проспаться.

— Я сказал — завтра не хочу тебя видеть. Будешь тут. Поняла?

Она смотрит на меня долгую секунду. В ее взгляде — смесь обиды, злости и чего-то еще, чего я не могу разобрать.

Глава 13

Р-р-р-р… Свет режет сетчатку даже сквозь опущенные веки.

Я стою в углу ринга, и надо мной гудят прожектора — десятки, сотни ламп, выжигающих воздух добела. Арена плавится в этом свете, трибуны уходят во тьму, и только крики тысяч глоток бьют по перепонкам, смешиваясь в сплошной, низкочастотный гул.

Я дышу. Ровно, глубоко, как учил тренер много лет назад. Воздух входит в лёгкие, выходит, снова входит. Капа во рту давит на дёсны, перчатки туго стягивают кулаки, шёлк шорт холодит бёдра. Чёрный цвет — мой цвет. Цвет хищника, выходящего на охоту.

Напротив, в другом углу, переминается с ноги на ногу Найв Чайлс. Морг. Тридцать побед, двадцать нокаутов, ни одного поражения в этом сезоне. Два метра роста, сто двадцать килограммов чистого мяса, реакция как у змеи. Мы встречались на тренировках, но это ничего не значит. Тренировки — это танец. Бой — это война.

Судья поднимает руку. Короткий кивок — готовность проверена. Мы остаёмся вдвоём под этим белым, безжалостным светом.

Гонг.

Морг выбрасывает джеб первым. Я ухожу в сторону, чувствую ветер от кулака у виска. Быстро. Очень быстро. Он не бежит на меня, не бросается в атаку — двигается экономно, как хороший танцор, только вместо музыки у нас рёв трибун и хруст костей.

Я отвечаю двойкой — левый-правый. Морг ныряет под руку, уходит в клинч, давит весом. Я чувствую его мощь, даже сквозь защиту. Он силён. Чёрт, он действительно силён.

Мы разрываем дистанцию. Я снова атакую — апперкот, хук, ещё апперкот. Морг блокирует, скользит, уходит. Ни одного чистого попадания. В голове всплывает: «слабое левое колено». Перед боем я много смотрел видео с Моргом, для того, чтобы оценить противника. А сейчас думаю: где оно, это слабое колено? Он двигается так, будто ноги у него стальные. Ни намёка на хромоту, ни малейшей заминки.

Гонг. Первый раунд закончен.

Я сажусь на табурет, тренер что-то орёт, брызжет слюной, машет руками. Я не слышу. Смотрю через ринг на первый ряд.

Там сидит Старший. Волкодав. Он смотрит на меня в упор, и в его глазах — не ободрение, не злость. Оценка. Холодная, как лёд. Я вижу, как он чуть приподнимает бровь — многозначительно, едва заметно. И я понимаю.

Он видит. Он знает. Моя защита просела на секунду в конце раунда — я пропустил удар в корпус, едва устоял. Раньше я бы даже не заметил такой мелочи. Раньше я бы уклонился играючи. А сейчас...

Сила зверя уходит.

Все, как и говорили мне. Возле Волкодава садится Миранда. Ее желтые волчьи глаза горят. Я знаю, что Старейшина говорит ей: мы должны быть вместе, чтобы моя сила осталась со мной.

Гонг. Второй раунд.

Я вылетаю из угла злым, голодным. Хочу доказать. Себе, ему, всем. Обрушиваю град ударов — Морг уходит, уходит, уходит, как проклятый призрак. Он не боксирует, он танцует, только танец этот — смертельный. И вдруг — вспышка света, удар в челюсть, я проваливаюсь в темноту на долю секунды, но успеваю сгруппироваться, упасть в уклон, уйти от добивания.

Вскакиваю. Морг уже в центре ринга, ждёт. Спокойный, как удав.

В голове шумит. Не от удара — от мыслей. Я вспоминаю деда Малин в пансионате, его беспомощность, его близкую явную смерть. Его глаза, жёлтые когда-то, а теперь выцветшие, пустые. Сила сожрала его изнутри, потому что не было пары, не было той, кто разделил бы эту ношу.

Я тоже так кончу, если ничего не сделаю.

Из горла рвётся рык. Я бросаюсь вперёд, забыв про защиту, про технику, про всё. Хочу просто достать его, вбить в ринг, размазать.

Морг встречает меня хуком. Я пропускаю, но не падаю. Ещё удар. Ещё. Я как в тумане, двигаюсь на автомате, и вдруг...

Чувствую запах.

Тонкий, едва уловимый, но такой родной, что сердце пропускает удар. Ваниль. Корица. И ещё что-то, неуловимое, тёплое, живое.

Малин.

Я дёргаю головой, пытаясь разглядеть трибуны. Там темнота, только море лиц, и свет слепит глаза. Я ничего не вижу. Но я чую. Она здесь. Она пришла, хотя я запретил.

Злость и нежность смешиваются в груди в ядовитый коктейль. Почему ты не слушаешься? Почему ты всегда делаешь по-своему? И в то же время — я думаю: спасибо. Спасибо, что ты есть.

Мгновение слабости. Всего одно мгновение, когда мысли уходят не туда.

И в этот момент Морг бьёт подсечку. Я чувствую, как уходит опора, как ринг летит навстречу. Падаю. Жёстко, на спину, лопатки взрываются болью. Пытаюсь перекатиться, вскочить — но Морг уже сверху, давит весом, не даёт подняться. Судья мечется рядом, готовый остановить бой.

Я смотрю в потолок. Прожектора слепят, выжигают глаза. Слышу, как ревут трибуны — одни в восторге, другие в ярости. Где-то там, в этой темноте, стоит она.

Маленькая, упрямая, невыносимая.

Впервые в жизни я повержен.

Дарк Лонг проиграл бой.

Над рингом, перекрывая шум толпы, взлетает волчий вой. Один, второй, третий.

Глава 14.

Второй раунд начинается с волчьего воя.

Я поднимаюсь с табурета, и колени чуть подрагивают — отходняк после падения. Морг уже в центре ринга, он двигается, как молодой волк, только что почуявший кровь. Адреналин так и прёт из него — я вижу это по глазам, по тому, как он дышит широко, жадно, как улыбается краем губ.

Ещё бы. Он уронил Дарка Лонга. Того, кто не проигрывал пять лет. Того, кто считался неуязвимым. Для него это — вершина карьеры.

Зрители беснуются. Крики, свист, топот — трибуны вибрируют, как единый организм. Я слышу, как где-то в первом ряду Волкодав сцепил челюсти так, что скулы ходуном ходят. Он знает. Он всё знает.

Гонг.

Морг выбрасывает серию — быстро, зло, хлёстко. Я ухожу, блокирую, пропускаю один удар в корпус, но держусь. Мысли мешаются в голове, как ртуть, но я хватаю самую главную за хвост и тащу на свет.

Истинная пара - не истинная, до этого ещё далеко. А победа нужна здесь и сейчас.

Я ныряю под руку Морга, бью по корпусу, чувствую, как мышцы напрягаются под ударом. Он отшатывается, но не падает. Чёрт, он крепкий.

И тут перед глазами всплывает она.

Малин. Её насмешливый взгляд, когда я в следующий раз появлюсь перед ней побитым. «Что, чемпион, сдулся?» — скажет она, и в глазах будет этот её огонёк. А за её спиной высунется рыжая морда и заорёт дурниной, торжествующе.

Я рычу сквозь капу.

Нет. Только не это.

Собираю всю свою злость в кулак.

Я выбрасываю левый хук — Морг уходит, но я догоняю правым апперкотом. Попал! Чисто, в челюсть. Морг качнулся, но устоял. Я набрасываюсь, как зверь, забыв про технику, про защиту, про всё. Я просто хочу уничтожить его. Растоптать.

В голове мелькает ещё одна мысль: если я проиграю, старейшины поймут, увидят, что сила уходит, догадаются, что Малин — не истинная пара, что наш брак — фикция, спектакль. И тогда всё. Конец. Они заставят меня искать волчицу, выкинут её из моей жизни, и я больше никогда не увижу этого насмешливого взгляда, не услышу её голоса.

Нет. Ни за что.

Я собираю всё, что осталось. Волка внутри хватаю за шкирку и трясу: «Вставай, тварь, работай!» Он откликается. Жёлтая пелена застилает глаза, но я держу её под контролем, не даю выплеснуться наружу. Только сила. Только мощь.

Я обрушиваю на Морга град ударов. Он пытается укрыться, но я уже не человек — я машина, я молот, я зверь. Левый, правый, левый, правый — корпус, голова, корпус. Он пропускает, шатается, падает на канаты, отскакивает от них прямо под мой хук.

Челюсть Морга идёт ходуном, глаза закатываются. Он валится на ринг, как подкошенный.

Я стою над ним, тяжело дыша, и смотрю, как рефери отсчитывает секунды. Восемь... девять... десять.

Бой окончен.

Рёв толпы обрушивается на меня, как цунами. Я поднимаю руки вверх, и свет прожекторов плавится на моих плечах. Кто-то накидывает мне на плечи пояс — огромный, тяжёлый, сверкающий. Я сжимаю его в перчатке и рычу в камеру:

— Я — победитель! Я — зверь!

Трибуны взрываются. Я слышу волчий вой — десятки глоток поддерживают меня, славят. Запах множества волчиц ударяет в нос — острый, дразнящий, зовущий. Тестостерон бьёт в голову так, что темнеет в глазах. Я хочу выть вместе с ними. Я хочу рвать и метать. Я хочу...

Коридор под трибунами — холодный, тёмный, пахнет бетоном и потом. Тренер идёт рядом, что-то говорит, хлопает по спине, но я не слышу. Гул в ушах всё ещё стоит. Ноги несут сами.

Захожу внутрь раздевалки и дверь закрывается за мной, отсекая шум. Тишина давит на уши.

Падаю в кресло, откидываю голову, закрываю глаза.

Дыхание сбитое, рваное. Костяшки трещат — я сжимаю и разжимаю кулаки, чувствуя, как каждое движение отзывается болью. Кости ломит после боя, порезы на скулах саднят. Я провожу языком по рассечённой губе и ощущаю солёный вкус крови.

Заживление идёт медленно. Очень медленно. Раньше такие царапины затягивались за час, не оставляя следа. А сейчас...

Я со всей силы бью кулаком по подлокотнику кресла от разочарования и бессильной злобы. Дерево трещит, но мне легче не становится.

Сила уходит. Она действительно уходит, сжирает саму себя изнутри, и я ничего не могу с этим сделать, пока...

Пока что?

Пока не найду истинную? Пока не признаю, что Старшие правы? Пока не выкину из головы эту мелкую, невыносимую женщину с её котом, с её насмешками, с её…

Р-р-р-р!!!

И тут я слышу, как открывается со скрипом дверь.

В проеме черноты - девичья фигура.

Если это Миранда, я…

И тут я чую самый запах, от которого сердце пропускает удар: ваниль, корица. Малин.

Зверь внутри меня вскидывается, оскаливается, требует. Адреналин после боя ещё бурлит в крови, и это жуткая смесь — усталость, боль, ярость и дикое, неконтролируемое желание.

Дверь закрывается. Замок щелкает. Я слышу её шаги - медленные, осторожные. Она подходит ближе, останавливается рядом.

Я не открываю глаз. Не двигаюсь. Даю ей возможность уйти, пока не поздно.

Вместо этого я чувствую её тяжесть на себе.

Она садится на меня верхом. Прямо на колени, прижимается бёдрами к моим. Тёплая, лёгкая, такая живая. Её руки ложатся на моё лицо — осторожно, почти невесомо. Пальцы гладят скулы, обводят синяки, касаются рассечённой губы.

Я открываю глаза.

Она здесь. В полумраке раздевалки. Глаза её блестят — от света, от слёз? Не пойму. Она смотрит на меня, и в этом взгляде и нежность, и страх, и решимость, и то самое, от чего у меня внутри всё переворачивается.

Она наклоняется. Медленно, осторожно.

Её губы касаются моих. Легко, как крылья бабочки. Пробуют на вкус. Прижимаются теснее.

И я взрываюсь.

Мои руки обхватывают её талию, притягивают ближе, вжимают в себя. Я отвечаю на поцелуй — жадно, голодно, теряя контроль. Она пахнет так, что мозг плавится. Она такая тёплая, такая живая, такая моя. Если снова сорвется и уйдет - не пущу. Сожру живьем.