Мальчик голубых кровей. Испытание верой

Пролог.

Шепотом.
До дрожи.
Хочу лишь тебя.
Прости меня.
Шепотом.
Горьким
Как дым
Сигареты твоей.
Прости меня.
Сможешь — добей.
Шепотом.
Сладким.
Как твои губы.
Прости меня.
Уходишь?
Только бы не зря.
(Чудинка)

Сознание возвращается медленно. В висках, не преставая, стучит — кровь бьётся в артериях и венах, будто пытаясь расплескаться. Том чувствует, что у него холодные ноги и горячие ладони. Да и сам он, как только что из ванной. Слабость страшная — юноша еле открывает глаза, но повернуть голову ему сил не хватает.

Том Реддл может только смотреть на белый потолок. Он что, в больнице? Хотя, вроде, запаха нет. Того самого, что сможет отличить любой, кто хоть раз был в лечебном учреждении. Кончики пальцев немеют. Том предпринимает попытку пошевелиться, но становится только хуже — тошнота, сопровождавшая его на протяжении всего прошлого дня, теперь переходит в стадию рвоты. Он быстро поворачивается на бок и спазм, скрутивший изнутри, заставляет желудок болезненно содрогнуться. Благо, на полу стоит тазик. Желчь. Не пища и даже не алкоголь, а желчь. Всё действительно отвратительнее некуда! Парень догадывается, что с ним что-то не так, ещё давно, но сейчас все предположения выглядят, скорее, отвратительными фактами.

За окном уже рассвет. Неужели он в пьяном забытье целую ночь?! Или вообще сдох и сейчас находится на том свете? Нет. Там не бывает так херово. Во всяком случае, очень хочется верить в байки о том, что где-то есть покой. Просто покой. Ничто не даётся человеку с таким трудом, как осознание того, что его бросили. Просто плюнули в душу, которая ещё минуту назад была открыта. «Нам надо расстаться…», — слова, сказанные ему почти два года назад, не покидают. Он слышит их снова и снова, всякий раз закрывая глаза, видит её… И её взгляд, который остаётся почти равнодушным, ну, может чуть жалеющий, но от этого все меньше похожий на неё. Лили Эванс отличается от многих тем, что всегда знает, чего хочет, а чего — нет. Тома жжёт, до боли, мысль о том, что у неё всё же кто-то появляется. Причем за его спиной. «Если женщина решает уйти, то это всегда вина мужчины!», — так многие говорят. Но никто в это не верит. И Том тоже не верит.

Том помнит, как они впервые начинают общаться: банально с межфакультетской ссоры зарождается его «большое и светлое чувство», и её — жалость или насмешка, — он до сих пор не может понять, что именно. А ещё помнит, как на её выпускном он, удравший с объявления результатов сдачи экзаменов СОВ, по удачному стечению обстоятельств танцует с ней вальс, заменяя тем самым нерадивого партнера. Тогда многие отмечают у него потрясающую пластику и советуют не бросать танцы. Кто бы мог подумать, что волшебников может сближать совершенно маггловское занятие? И всё бы ничего, если бы не сама Лили, которая всё больше отдаляется. И никакие совместные дела, и планы не могут восполнить пробел, который носит название «магический статус крови». И хоть в Хогвартсе эти различия стараются максимально сгладить, за его пределами всё иначе. И сколько бы он не убеждал себя в том, что сможет преодолеть сопротивление убеждений чистокровных магов, а Лили — наплевать на мнение окружающих её магглов, — реальность диктует свои правила.

Лили Эванс держит его на коротком поводке, даже находясь на расстоянии. Как ей удаётся? Всё просто — она эгоистка. Она думает лишь о себе. И ему стоит поступить также. Так поступают все без исключения. Клин клином, что называется. Равновесие не держится долго. В человеческих отношениях тоже есть свои весы. Когда одна чаша перевешивает другую, то второй не остаётся ничего лучше, чем просто остаться пустой. В сосуде становится пусто, и только другой, полный, может поделиться с ним. Нет никого страшнее и кровожаднее, чем тот, кто пытается заполнить свою пустоту внутри с помощью внутренностей другого. Любящий свободу никогда не лишит близкого человека возможности быть свободным. Любящий никогда не откажется от того, что ему дорого. Или откажется? Том уже знает, что любовь стоит недорого, да и вообще теперь сильно сомневается на её счёт. Есть ли она?

— Том, нам нужно поговорить, — голос заставляет вздрогнуть.

— Я не настроен на общение сейчас, профессор.

— Прости, но это необходимо, — Минерва МакГонагалл проходит в комнату. — Ты вчера снова напился… я… не говорила пока директору Дамблдору, но…

— Но если вам так хочется настучать, то вперёд, — бросает Реддл, не поворачиваясь. — Я опровергать всё сказанное вами не буду. И приму любое наказание.

Минерва беззлобно фыркает.

— Дело не в наказании, Том. Ты видел себя со стороны?

— Не горю желанием.

— Ты всё носишь в себе. Если бы мы могли просто поговорить…

— Уходите, — одно слово, которое он теперь произносит чаще, чем любое другое.

— Я должна извиниться.

— Вы… уже, — отрешенно говорит Том. — Убирайтесь из моей комнаты.

— Вообще-то, она моя, — МакГонагалл обводит взглядом свою комнату. Том резко садится на постели и почти беззвучно чертыхается (с похмелья он не так сообразителен, как хотелось бы). — Но ты можешь чувствовать здесь себя как дома.

— Дома? — ядовито усмехается Реддл. — А что это вообще такое? Может, вы забыли, профессор, но у меня нет дома. И не было. Да и уже не будет.

— В этом мы похожи…

Повисшая тишина нарушается лишь щебетанием птиц за окном.

— Я чувствую себя виноватой. Том, если бы ты только позволил мне помочь тебе… тогда…

Глава 1. Майские хлопоты

И магнитами меня ты потянешь, обещай.
Один долгий твой взгляд — только-только отдай.
И пластинка знакомая до боли, но не моя,
И если бы не знать наш холодный первый май…
(Серебро)

Здание Королевского суда в Лондоне знает каждый житель. И каждый турист. Даже если он впервые попадает в этот старинный город, то сразу найдёт два самых старых и ценных в архитектурном плане строения: Букингемский Дворец и Суд. Небольшая мостовая улица, ведущая от Тауэрского моста прямиком через пару городских кварталов, выводит к огромному величественному храму мудрости и справедливости. Это монументальный комплекс в неоготическом стиле на улице Стрэнд почти в центре Лондона, который возведён в 1873–1882 годах по проекту известного адвоката Джорджа Эдмунда Стрита. Фасад выложен грубым серым камнем, уложенным настолько искусно, что многие могли бы позавидовать прочности этого строения. Фундамент сделан двухъярусным, чтобы в случае непредвиденного наводнения, здание смогло устоять. Самый главный корпус, где проводятся все гражданские дела, рассматриваются иски, заседают адвокаты и прокуроры, — имеет три этажа, и самая высокая его башня обращена к южной части города. На вершине башни находится скульптура богини справедливости — Фемиды — с весами в руках.

Ранним майским утром недалеко от пешеходной дорожки, с едва уловимым хлопком, на газон приземляется женщина. Людей в это утро немного, и большинство из них, уткнувшись в свежие газеты, просто не замечает, каким чудесным образом она вообще материализовалась почти что из воздуха. Женщина эта высокого роста, в чёрном лёгком плаще, напоминающем мантию, и в шляпе с покатыми полями, закрывающими от солнца (которого не так и много бывает в Британии) её с заостренными чертами лицо. Большие зелёные глаза, внимательно следящие за перемещениями людей вдоль ограды здания суда, и кучка вьющихся волос цвета молочного шоколада, а также острый, чуть длинноватый нос, и аккуратные очки на его кончике, придают выражению молодого лица учительской строгости и даже некоторой суровости.

— Доброе утро, мэм, — здоровается с ней охранник в будке, протягивая временный пропуск. — Все ждут вас. Прибыли десять минут назад.

— Спасибо, — женщина лишь слабо улыбается, проверяя на месте ли её ценные бумаги в толстой папке.

Женщина, минуя просторный холл, набитый разного рода гражданами, пришедшими уладить свои проблемы, быстро входит в огромные дубовые двери с мигающей красным цветом надписью: «Соблюдайте тишину! Идёт слушание!»

Внутри огромного сверкающего чистотой зала с мраморными колоннами находится пафосно-оформленная трибуна судьи, рядом — скамья для адвоката и чуть поодаль стоит небольшой столик. За ним располагается ведущий судебного протокола. По другую сторону — несколько рядов скамеек для посетителей и напротив судейской трибуны — небольшая трибуна для выступлений истцов.

— Итак, напоминаю всем присутствующим, что сегодня, 3 мая 1970 года, рассматривается дело по статье Уголовного Кодекса Британии «Насилие над детьми», — сухо вещает секретарь, хмурясь и провожая опоздавшую взглядом до её места. — В зале заседаний находятся истец и ответчик. Нынешние супруги одной семьи и их несовершеннолетняя дочь. От «Комиссии по делам детей, попавших в трудную жизненную ситуацию» присутствует заместитель главного прокурора округа Минерва Роберт МакГонагалл. Слушание ведёт судья Кевин Джек Фрай в соответствии с данными ему полномочиями. Адвокаты истца присутствуют в полном составе…

Минерва МакГонагалл смотрит на противоположную сторону, и видит на скамейке худенькую и бледную тринадцатилетнюю девочку, боящуюся даже глаза поднять. МакГонагалл знает, что пережила эта бедняжка несколько лет назад. И если бы не своевременное вмешательство органов опеки, то, возможно, девчонки не было в живых. Тиран-папаша настолько запугал их с матерью, что они не смеют и слова ему сказать поперёк. Сейчас ситуация несколько меняется — ставится вопрос о лишении его родительских прав. Впрочем, бесхребетная мамаша — это тоже не подарочек. Вылетит один — найдёт другого эгоиста и пьяницу. Женщинам, у которых отсутствует мотивация и достойное воспитание, как правило, никто не может помочь. Пока судья что-то там лопочет, Минерва быстро подходит к девочке, и чтоб хоть как-то ту поддержать улыбается. МакГонагалл не знала бы об этом деле, если бы не старый знакомый её бывшего супруга — он тоже никогда не остаётся в стороне.

— Как ты, Фелиция? — спрашивает женщина, когда объявлен перерыв.

Девочка ёжится и снова опускает голову. По иронии судьбы её зовут «Фелиция», что должно означать — «счастливая». Но какая же она счастливая, если все руки в синяках, а в классе ни одного друга?

— С тобой уже разговаривали?

— Да, но мне сказали, что отец тоже имеет право голоса…

Минерва скрежещет зубами от злости — самая большая ошибка в суде — это давать слово тому, кто ничего нового не скажет. И более того — совершенно не способен сделать выводы. Давать слово отцу (который несколько лет подряд бил и жену, и дочь) просто неразумно. Однако судить по внешности никто не запрещает — высокий и крепкий мужчина в смокинге, и с обаятельнейшей улыбкой, кого угодно введёт в ступор. Для кого как, но для МакГонагалл он не представляет вообще никакой заминки — она видит его почти насквозь (он столько раз не является в зал заседания, а потом просто откупался).

— Он всё ещё распускает руки? — интересуется Минерва, садясь рядом с девочкой. — Фелиция, если это так, то не вздумай молчать.

— Уже не так, — мямлит она. — То есть, если принесу плохие оценки или, скажем, не вынесу мусор вовремя, то…

Глава 2. Индивидуальная программа Слизнорта

Все вокруг говорят о войне, а мне бы хотелось любви.
Мы ищем врага во вне, а враг глубоко внутри.
Твой голос станет одним с голосом птичьих стай.
Я ещё пока на земле, а ты — взлетай!

Мы и не знали, знали о чуде.
Мы никогда не думали о том, что будет.
Мы с этой верой расстались —
Или остались, и остались ли?
(Бурито)

Вторая половина дня проходит для Минервы в жуткой суматохе и нервотрёпке — сперва она получает выговор от Дамблдора за неявку на экзамен, хоть он прекрасно понимает, из-за чего она могла задерживаться, затем — выговор от Снегга, который ни в какую не желает признаваться в том, что не доглядел и, в принципе, мог бы решить все проблемы со шпаргалками Кроткотт самостоятельно, и, наконец, — новости о том, что на время приближающейся на все парах Олимпиады, Тома Реддла «конфискует» себе в подопечные Долорес Амбридж.

По мнению Минервы, эта молоденькая особа крайне вспыльчива и ведёт себя неподобающе — поддерживать идеи истинной чистокровности в ущерб магглорождённым и полукровкам, при этом самой являться одной из них, и строить глазки даже-ещё-не-выпускнику — не совсем то, чего от неё ожидает МакГонагалл. Но не Дамблдор. Прошлый год даёт понять, кто есть кто в этой неравной игре — Министерство поддерживает радикальные взгляды и всячески давит на Альбуса, который и так надломлен. Остаётся только ждать смены власти. Минерва понимает, к чему, в итоге, готовит Тома Реддла Дамблдор, но не понимает, зачем он делает это так навязчиво, буквально внушая, вдалбливая юнцу то, что тот рожден великим магом, чья судьба — стать настоящим преемником самого могущественного волшебника. Дамблдор, от скромности, конечно, никогда не страдает. Сколько она его знает. И если его спрашивают — он просто отвечает, перечисляя все свои заслуги.

Минерва очень волнуется за Тома ещё и потому, что, будучи втянутой в игру Дамблдора, она отвечает за всё, что сделает или не сделает Том — именно она когда-то посылает в мозг Альбуса идею о том, что Реддл весьма и весьма одарён. Минерва хорошо помнит их первый серьёзный конфликт из-за юноши. Дамблдор хватается за эту идею руками и ногами — он не намерен делиться. Он пытается привязать к себе мальчишку, опередив Минерву. И когда ни черта не получается, он опускается до того, чтобы подставлять её. Проходит то время, когда МакГонагалл злилась на Альбуса — сейчас она не на шутку встревожена: после загадочной смерти Миртл Уоррен прошлой весной все подозрения ложатся как раз на Тома. Из-за того, что Альбус Дамблдор слишком часто демонстрирует ему приёмы чёрной магии и даже разрешает применять её (якобы под его чутким руководством и в малых дозах) прямо на территории Хогвартса. Всё это Альбус объясняет тем, что Тому нужна практика — раз он решает оставаться в Хогвартсе и начать преподавать, или шагнуть ещё выше и стать аврором — тем более. Магическая Олимпиада для Тома — хорошая возможность доказать всему миру, что он может многое. И она, конечно, за его участие. Минерву бесит другое — Дамблдор, ссылаясь на занятость женщины в школе, наверняка специально не даёт ей быть сопровождающим, чтобы она не сумела наладить с Томом прежние отношения. Минерва и сама знает, как они далеки от идеала в последнее время. Но надеяться ей никто не запрещает. И к тому же, МакГонагалл любит от пустых слов переходить к конкретным полезным делам. Правда, её последний план с треском, как выясняется, проваливается — шоковое состояние, вызванное появлением Элфи, и всей той чуши, что он несёт, продолжает давить. Продать последний клочок земли и крышу над головой ради сомнительной сделки (факт до сих пор в голове у волшебницы не укладывается) — это теперь престижное дело? Элфинстоун, конечно, никогда особенно дальновидным не был. Но всё же, Минерве казалось, что он способен контролировать хотя бы свои сиюминутные желания. И теперь, просто представляя, во что она может вляпаться, Минерва готова буквально разорвать бывшего мужа на части. Такую ненависть она испытывает не так и часто, но всё же иногда Минерве трудно сдерживаться.

Год назад практикантка Долорес Амбридж своим появлением буквально взрывает тихий и почти безболезненный Хогвартс в плане дисциплины и методики преподавания. Это ей не так и то не эдак. Наглость. Или желание выпендриться? Дамблдор вскользь упоминает, что во Франции магические школы обучаются совершенно по-другому, но не говорит, что настолько сильно различие между одним и тем же простецким «Люмусом». Долорес, будучи совсем ещё молоденькой, знает о довольно сильных заклятиях, и когда её невзначай спрашивают, что бы она сделала, будь её воля, то девушка без всякого зазрения совести вслух говорит о том, что нужно навести порядок в Лондоне, и тогда Британия сможет подняться с колен. Конечно, она с такими взглядами на окружающих сразу попадает во внимание и преподавателей, и прессы, и чиновников. Но ненадолго. Минерва помнит, как та нагло начинает лезть в их «монастырь со своими заморочками». И всё бы ничего, но, конечно, Дамблдоровская мания выставлять на любую амбразуру чистокровных и восхвалять их же, всё сильнее влияет на жизнь школы. Для МакГонагалл, которая тихо-мирно ведёт урок трансфигурации на пятом курсе Слизерина, появление какой-то левой девчонки, сопровождаемой самим директором, является почти хамством, учитывая, что Долорес, забывая о рамках и приличиях, сразу пускается с места в карьер. Навешивать Минерве в начале сложного года балласт в виде практикантки — мёд для души Альбуса. Он, видимо, «благородно» считает, что Минерва «должна делиться опытом», и к тому же думает, что МакГонагалл стоит отвлечься от общения с магглами за пределами школы. Противостояние начинается уже тогда, когда Амбридж просто ходит из угла в угол в её пространстве, и Минерве всё трудней даются даже обычные уроки — под чужим наблюдением нужно сохранять дистанцию, а в отношении к Тому она, конечно, допускает немаленькие такие поблажки…