Малыш

Малыш

Мы сидели на платформе и ждали электричку. Я, мой лучший друг — Леша и этот... Малыш. Над путями светило весеннее, голубое небо, а воздух пропитался запахом испаряющегося от шпал мазута и дешевого табака. Леха, съежившись, сидел на самом краю облупившейся скамейки, то и дело поглядывая в сторону, откуда должна была прийти электричка и пряча руки в карманы потертой куртки. Его всегда было легко напугать, и сейчас он выглядел так, будто готов провалиться сквозь бетон платформы. А рядом, широко расставив ноги в заношенных берцах, возвышался Малыш — невысокий, жилистый тип с колючими глазами и шрамом, пересекающим бровь. От него веяло какой-то опасной, непредсказуемой энергией человека, который видел то, о чем нормальные люди стараются даже не думать.

— Хавала бабка? Хавала? — не унимался Малыш, наклоняясь почти к самому лицу Лехи. Голос у него был хриплый, с надрывом, как у заезженной пластинки.

Какой же упырь! — думал я, незаметно оценивая расстояние до ближайшего спуска с платформы. Я понимал, что, если этот психопат решит перейти от слов к делу, защищать Леху придется мне, а так как я ни разу за свои двадцать с небольшим лет не пользовался кулаками — в моей голове уже вовсю щелкали варианты отступления.

— Хавала, говорит! Сказала, схавала. Сварила в кастрюле и схавала, прямо с потрохами! — продолжил он очередную дикую историю, активно жестикулируя. — Я ей говорю: «Мать, ты ж человека съела!», а она только чавкает и скалится, беззубая такая, в платочке. Прикиньте, пацаны? Натурально схавала, с соседом своим!

Леха посмотрел на меня испуганно, его нижняя губа едва заметно подрагивала. В его глазах читалась мольба о спасении, но он боялся даже пошевелиться, чтобы не привлечь лишнего внимания. Мы никак не могли отвязаться от спутника — странного сумасшедшего человека, который представился Малышом, прицепившись к нам еще у касс. Он нес какую-то околесицу про горы, про то, как они «чистили аулы», про «шампунь для зада», и про барашков, при этом постоянно вторгаясь в наше личное пространство.

— Ну чего? Съедим жирного? — весело предложил Малыш, внезапно сменив тему. Он плотоядно ухмыльнулся и кивнул на меня, ткнув грязным пальцем в сторону моего живота. — Смотри, Леха, в нем мяса — на неделю хватит. Поджарим на костерке барашка, а?

Леха невесело рассмеялся, этот смех больше походил на икание. Он затравленно глянул на меня, пытаясь подыграть этому безумцу, лишь бы тот не переключил агрессию на него самого.

— Да, не… — протянул он, стараясь придать голосу уверенности, которой в нем не было и в помине. — Серёгу оставим. Он нам еще пригодится... сумки, может, таскать.

— Ха-ха-ха! Оставим! — громко рассмеялся Малыш, запрокинув голову так, что стала видна его дергающаяся жила на шее, и золотые коронки верхних зубов. — Жирного оставим! Ха-ха! Будет нашим ишаком!

Его смех эхом отразился от пустого вокзального навеса, и в этом звуке не было ни капли веселья — только холодная, колючая жуть. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Терпеть этот бред и рисковать тем, что у Малыша окончательно перемкнет клеммы, я больше не собирался.

Было понятно — пора линять.

Я предложил Лехе, что я посмотрю расписание. Сделал это намеренно громко, чтобы создать легальный повод разорвать этот удушающий круг «дружеской» беседы. Я отошёл от них и закурил, жадно втягивая едкий дым, который казался глотком свежего воздуха после того бреда, что нес наш новый знакомый.

Мне было не понять Леху. Он сидел там, на скамейке, буквально вжавшись в бетон, но при этом покорно кивал каждому слову Малыша. Тот уже перешел на какие-то полукриминальные пошлые байки, мешая их с армейским жаргоном и откровенной чернухой.

— Слышь, друган, ты не думай, я ж по понятиям живу, — гремел Малыш, бесцеремонно хлопая Леху по плечу так, что тот едва не свалился. — Если кто тронет — мне шепни. Ты ж меня уважаешь, а?

— Да, конечно, Малыш... очень уважаю, — лепетал Леха, натянуто улыбаясь. — Интересно рассказываешь.

Леха никак не мог прекратить этот разговор, поддакивал, старался быть вежливым, хотя по его побелевшему лицу было видно, что он на грани обморока. Нужно было грубо «отшить» собеседника, но странное поведение человека было непредсказуемо: в его глазах то и дело вспыхивал какой-то нездоровый огонек, а рука постоянно подкидывала полупустую бутылку пива — перемещая хват с горлышка на центр, где была этикетка.

Грубить? В таких случаях обычно я просто выключал эмоции, переставал слушать собеседника, демонстративно доставал телефон и залипал в экран, отходил курить или нарочито громко зевал, показывая, что мне скучно. Мог позвонить кому-то, пробормотать: «Да, мам, бегу», и просто отойти в сторону. Вариантов была масса, целый арсенал социальных щитов, но Леха продолжал общаться, словно кролик перед удавом!

Проще было отвязаться обманом, но мой друг застрял в своей патологической деликатности. Тип был лет тридцати, коренастый, с залысинами и совершенно отбитый. От него исходила тяжелая аура человека, привыкшего к насилию. Мне показалось, что он был сидевший, а значит опасный — слишком уж специфически он «ботал» и слишком внимательно следил за нашими реакциями.

Стоя у кассы под разбитым козырьком, я рассуждал, глядя на них издалека. В животе предательски заурчало, захотелось в туалет. Что ж, ну нравится этому вежливому дураку Лёше общаться с этим придурком, раз он не может просто встать и уйти. Может, мне просто уйти одному? Дома мама уже и завтрак приготовила — наверняка те горячие сосиски, что я люблю, и папа обрадуется — он на рыбалку собирался, звал меня с собой на выходные, а я вот, с Лехой за город на прогулку решил съездить и застрял теперь здесь, сторожа этого «социального заложника».