Малышка для тирана

ПРОЛОГ

Грязь, кофе и он.

Я родилась не под счастливой звездой. Не то чтобы мне вообще досталась звезда — максимум, тусклая лампочка в туалете фастфуда, где я работаю по ночам. Жизнь меня не просто обтесала — она меня шлифовала наждачкой, пока я не осталась грубой, острой и чертовски уставшей.

Три часа утра.
Я одна на смене в «Danny’s Diner» — классическое говно-питейное заведение в южном Бостоне, где половина клиентов вечно под кайфом или с оружием под курткой.
Я вытерла стойку уже в сотый раз за ночь. Руки воняли хлоркой и старым жиром. Глаза слепались от усталости. Жизнь — как вечная пятница 13-го, только без концовки и без выживших.

И тут он вошёл.

Громко щёлкнул дверной колокольчик, и я обернулась.
Сначала увидела ботинки. Черные, дорогие, сверкают. Затем — длинное пальто, плотное тело, широкие плечи. Лицо в полутени.
Но глаза.
Сука. Эти глаза.

Холодные. Синие. Как зимнее небо, которое давит тебе на грудь. Он не смотрел — он сканировал. Мою одежду, моё лицо, мою усталость, мою цену.

— Чёрный. Без сахара, — его голос был низкий, с лёгкой хрипотцой, будто тлеющая сигара в горле.

Я кивнула и повернулась к кофемашине, хотя пальцы подрагивали. Этот парень был не просто опасным. Он создавал опасность. Как будто в нём была встроена чертова кнопка саморазрушения — только не его, а всего вокруг.

— Новенькая? — спросил он.

— Ага. Две недели как в аду. Но кофе у нас — убийственный, — выдавила я, стараясь шутить.

Он усмехнулся. Мгновение — и я поняла, он слушает каждое слово. Не просто слушает — анализирует, строит чертову карту моего мозга, пока я лью кофе в дешёвую керамику.

Я поставила чашку перед ним. Наши пальцы едва соприкоснулись.

Молния.

Короткая, едва ощутимая. Но настоящая. Он смотрел на меня, не моргая, не улыбаясь. Просто смотрел. Так, будто видел мою душу — и решил, что она ему нравится, даже если вся в трещинах.

— У тебя есть планы на завтра?

Вот так, без предисловий. Ни "привет", ни "как тебя зовут". Просто: есть ли планы.

Я хмыкнула.

— Ты всегда так с девушками? Или только с теми, кто тебе кофе приносит?

Он не улыбнулся.
Он откинулся на спинку табурета и достал из внутреннего кармана пальто черную визитку.

LUCA CASTELLANO
Private Business. Boston.
Телефон. Адрес. Ни слова лишнего.

— Завтра. Полдень. По этому адресу.
— И что я должна там делать?
— Стать моей помощницей.

Я прищурилась.

— Ты предлагаешь работу или что-то… менее официальное?

Он подался вперёд, положил визитку на стойку. Его пальцы коснулись моих. Холодные. Сильные.
Он прошептал:

— Я предлагаю шанс. Но не спрашивай, во что ты ввязываешься. Лучше просто приди. Или забудь меня. Но тогда — ты так и останешься варить кофе уставшим мудакам.

Он оставил сто баксов под чашкой и ушёл. Без оглядки. Без пафоса. Просто… исчез.
И я стояла, глядя в дверь, которую он закрыл за собой, ощущая, как что-то внутри меня сломалось. Или наоборот — включилось.

На следующее утро я проснулась от звука будильника. Головная боль. Грязный матрас. Простыня, пахнущая потом и старыми грёзами.
Но на прикроватной тумбочке лежала та самая визитка.
Я взяла её, как будто это был ключ от другой жизни.

Адрес привёл меня в центр города — небоскрёб из стекла и стали. Я не знала, чего ждать. Серый холл. Мужчина в костюме у стойки.

— Скарлетт Хейл? — он уже знал, кто я.
— Ага.
— Следуйте за мной.

Он повёл меня по коридору, и я чувствовала, как внутри всё сжимается. Волнение, страх, возбуждение — всё в одной адской смеси.

Дверь открылась. Я вошла.

Он сидел за массивным тёмным столом, одетый в чёрную рубашку, манжеты закатаны, запястья с венами, будто из стали. Глаза — те же. Ледяные. Беспощадные.

— Закрой дверь, Скарлетт.

Я закрыла.

— Садись.

Я села. Он не отрывал от меня взгляда. Потом сказал:

— У меня есть правило. Первое — я не вру. Второе — если ты здесь, ты уже моя.

— Прям так? — фыркнула я.

— Прям так. Я покупаю людей, но не на поводок. Я даю им свободу — и проверяю, как они ей пользуются.

Он встал, подошёл ко мне, медленно, будто охотник. Я замерла.

— Ты не похожа на тех, кого я беру. Но в тебе есть огонь. Я это чувствую.

Он наклонился. Его пальцы прошлись по моему горлу, замерли на ключице.

— Я сломаю тебя, Скарлетт. Но ты будешь умолять меня не останавливаться.

Я не знаю, что было сильнее — страх или вожделение.
Моё тело дрожало. Я должна была сказать «нет». Развернуться и уйти. Но, чёрт… я никуда не пошла.

Я только прошептала:

— Попробуй.

"Он трахает страх. А я — уже стою на коленях."

Лука Кастеллано был не просто опасным. Он дышал опасностью. Он был тенью на стене, хрустом костей в переулке, мужчиной, которого не ищешь — он сам находит тебя, когда ты на краю.

Он изучал меня, пока я сидела напротив. Я чувствовала, как меня раздевают глазами. Но не как озабоченный хрен в баре. Он раздевал разум.
И когда он подошёл ближе — я поняла: я уже вся дрожу, как натянутая струна.

— Встань, — приказал он, не повышая голоса.

Я встала. Он обошёл меня, как зверь, вынюхивающий слабость. Его пальцы легли мне на талию.
Я вздрогнула, но не отшатнулась. Да, я могла бы дать пощёчину. Могла бы уйти.
Но, сука… я не хотела.

— Хорошая реакция, — прошептал он, скользя пальцами выше, к подреберью.
— Это ещё не реакция, — выдохнула я, не узнав свой голос.

Он замер.
И вдруг — его рука оказалась на моём горле. Не сильно. Не с болью. С контролем.

— Ты не понимаешь, во что вляпалась.
— Объясни.
— Поздно. Ты уже в игре.

Он отпустил меня и отступил.

— У тебя будут обязанности. Я говорю — ты делаешь. Без вопросов, без отсрочек. Иногда ты будешь сидеть в машине и ждать. Иногда — стоять с оружием. А иногда — лежать у меня в постели. Голая.

Глава 1. Моя жизнь — дерьмо

Бостон. Четыре утра. Дыра под названием "дом".

Просыпаюсь от звука капающей воды.
Кап. Кап. Кап.
Как будто кто-то пытается выдолбить мне мозг изнутри.
Или, скорее, извлечь остатки того, что там осталось после двадцати трёх лет выживания в этой ебучей помойке под названием жизнь.

Поворачиваюсь в своей кровати. Хотя «кровать» — это слишком громко сказано. Скорее, это матрас, выдранный со свалки на Саут-Энде, с пятнами неясного происхождения и проваленной серединой.
Пружина впивается мне в бок, как напоминание: Ты не принцесса. Ты никто, Скарлетт.

— Пошло всё нахуй… — шепчу я, втыкаясь лицом в подушку, которая давно уже пахнет потом, слезами и безысходностью.

На потолке — трещины. На стенах — облупившаяся краска. Где-то за тонкой стенкой орёт ребёнок. Мать кричит на него ещё громче. Скандалы — фон моей жизни. Вонь из кухни — стандарт. Газа нет третий день. Горячая вода — фантастика.

Бостон. Дорогой, грёбаный город с грязной, дешёвой душой.

Поднимаюсь с матраса. Холодный линолеум под ногами.
Сколько времени? 04:27. Мой будильник сломался месяц назад, теперь я живу по внутреннему аларму нищебродки, которую мир бьёт каждый день и учит вставать раньше, чем бедность успеет схватить за глотку.

Иду на кухню.
Мусорное ведро переполнено. Раковина — гора посуды.
Открываю холодильник — йогурт с просрочкой на прошлую неделю, банка кетчупа и полбутылки дешёвого пива.

Завтрак чемпионки.

Пью воду из-под крана. Ощущение, будто глотаю ржавчину. Зато бесплатно.
Потом в ванную. Руки под холодную струю — блядь, снова только холодная. Моё тело вздрагивает, зубы стучат, но я мою подмышки, лицо, чуть ли не ору от холода.

Чистая, но всё равно грязная. Внутри.

Платье надеваю прямо с пола. Оно помятое, на нём пятно от кетчупа, которое я затёрла рукой. Чулки в затяжках.
Косметика — тени и тушь из магазина "два за доллар". Помада — подарок от бывшей соседки, которая съебалась к наркодилеру и исчезла.
Смотрю на себя в зеркало: девочка с разбитыми глазами и губами, из которых давно вытекает надежда.

— Красотка, блядь, — говорю я себе. — Принцесса помоек. Королева проёбанных шансов.

Улица — мерзкая. Грязный асфальт. Мокрый снег, смешанный с мусором.
Мои кеды скользят. Дождь моросит, как будто даже небо плюёт на меня.

До забегаловки — двадцать минут пешком. Автобус я не могу себе позволить. У меня в кошельке восемь долларов. Шестнадцать — на карте, но она минусовая.
В голове крутится мысль: если я завтра не заплачу за свет — меня отключат.
Но кому, блядь, это вообще важно?

Забегаловка называется «Joe’s 24».
Круглосуточная дыра у шоссе. Там воняет горелым маслом, дешёвым кофе и несбывшимися мечтами.

Внутри — неоновые лампы. Жёлтые, тусклые. Плитка с липким покрытием. Столы в крошках. Пьяные грузчики, сутенёры на позднем ужине, и дальнобойщики, которые смотрят на мои сиськи, как будто я меню, которое они готовы сожрать.

Я захожу. Пахнет жареным луком и разлитым сиропом.

— Привет, ангел, — кричит Фрэнки, повар, лет пятьдесят, с животом как бочка и засаленной кепкой на башке.

— Угу. Пошёл ты, Фрэнки, — улыбаюсь. Серьёзно. Он единственный, кто не трогает меня, когда напивается. Он — просто сдохший внутри тип, который варит яйца и рассказывает похабные анекдоты. Безопасный.

Снимаю куртку. Повязываю фартук.
Тело всё ноет. Грудь чешется. Волосы вьются от влажности. Макияж уже потёк.

Начинается мой ебучий день.
Точнее, ночь.

— Эй, крошка, подай-ка мне бекон! — орёт с четвёртого столика жирный тип с двойным подбородком.
Он третий день подряд заказывает одно и то же и смотрит на мою жопу, когда я поворачиваюсь.

— Может, вы сначала скажете "пожалуйста"? — кидаю с фальшивой улыбкой.

— А ты мне подай — я скажу.

Я сжимаю зубы. Думаю, как бы метнуть ему в морду кружку с кофе. Но нет. Я держусь. Потому что мне нужны чаевые. Потому что мне нужно платить за хату. Потому что если я потеряю эту работу — буду сосать на углу за двадцатку.

Я ставлю перед ним бекон. Он хватает вилку. Его рука касается моей.

— Ты такая горячая. Когда покажешь сиськи?

Я выпрямляюсь. Говорю с улыбкой:

— Когда ты перестанешь выглядеть, как сраная свинья, чувак.

Фрэнки ржёт из кухни.

— Вот это я понимаю — нахуй клиентский сервис!

К тринадцати часам дня я еле стою. Ноги гудят. Спина ломит.
Я мою столы, собираю мелочь с грязных тарелок. Одна женщина ушла, оставив доллар и использованную салфетку.
Доллар — это почти половина завтрака.
Я поднимаю его и шепчу:

— Спасибо, королева щедрости.

Когда заканчивается смена, я хочу только лечь и не вставать.

Но не могу.

Потому что надо зайти в прачечную. Надо сходить в магазин. Надо не сдохнуть.

Но самое главное — я не хочу возвращаться в свою грёбаную квартиру.
Там нет ничего.
Ни тепла. Ни света. Ни будущего.

И вот, я сижу на заднем крыльце "Joe’s 24", курю чужую сигарету, и смотрю в даль.
Дома, машины, чужие жизни.
А я тут.
Грязная, уставшая, сломанная.

Но что-то внутри всё ещё дышит. Тоненький голос, почти как шёпот:

Ты заслуживаешь большего, Скарлетт.
Ты не всегда будешь в этом дерьме.

Я усмехаюсь. Плевать. Надежда — роскошь.
Но даже эта роскошь сейчас — лучше, чем ничего.

Бостонская весна — как старая шлюха. Сначала соблазняет, потом даёт по ебалу.
Дождь пошёл, как только я вышла из прачечной.
Пакет с одеждой промок, носки прилипли к подошвам, и я шлёпала по тротуару как утопленница, с пластиковым мешком и глазами, в которых живёт только злость.

Я шла и думала: А может, ну его нахуй? Уехать. Куда угодно. В Калифорнию. Или в Нью-Мексико. Продавать свои фото за копейки, мыть полы в мотеле, жить под чужим именем…

Но правда простая: чтобы уехать, нужны деньги.
А у меня только восемь баксов, мокрые трусы и нервы, натянутые в гитарную струну.