Мама для малышки миллиардера

1

Уволена.

Вот так да, росчерком дорогущей ручки Рината Нарбиева — генерального директора холдинга “НэтВорлдТехнолоджес”, который даже в лицо меня не видел, а так просто решил судьбу, даже не разбираясь.

Я вот теперь я сижу в зале ожидания автовокзала и вытираю выступившие слёзы. Несправедливо как. Обидно. Все мои надежды и мечты рухнули в пропасть.

Я приехала в столицу в поисках лучшей жизни, надеясь вытянуть потом и сестру из беспросветной деревенской глуши. Её сыну Алёшке нужен специальный уход и реабилитация, тогда есть надежда, что он сможет вести почти нормальную жизнь, а в захолустье это невозможно. Там даже один медпункт на четыре хутора, в котором только медсестра и та на полставки. А возить Алёшку с его-то ногами даже в областной центр не получится — далеко, он устаёт очень. Ну и машины своей, конечно, нет у нас. Да и водить ни я, ни сестра не умеем.

Найти работу по специальности у меня в Москве не получилось, и я устроилась курьером в большую компанию. Работы было, конечно, много, но зарплаты хватало чтобы оплатить комнату, скромную еду и даже немного отложить. Позже я хотела найти что-то по профессии — я училась в районном техникуме на делопроизводителя, может даже продвинуться в “НэтВорлдТехнолоджес”, но всё полетело вверх тормашками.

Сама не знаю, как так вышло, но у меня исчез важный пакет документов с личной подписью генерального. Оказалось, это очень серьёзно, бумаги были срочными, а в придачу к ним была какая-то небольшая упакованная коробка. Как вышло их потерять — ума не приложу.

— Ты, Карпова, не просто уволена, ты на деньги влетела. Там была очень ценная вещь, — объявил мне Сергей — менеджер по персоналу и мой прямой начальник.

А потом назвал сумму, от которой у меня глаза на лоб полезли. Нет у меня таких денег, и никогда не было.

Где я их возьму?

Да я таких денег в руках даже не держала.

Поэтому я собрала свои небольшие пожитки, оплатила хозяйке комнату до конца месяца, потому что она устроила скандал, дескать, где она так быстро постояльца найдёт, отказала из-за меня троим. И хотя сегодня только девятое число, я расплатилась за весь месяц и уехала на вокзал. Скорее домой, как говорила Скарлетт О’Хара.

— А я тебе говорила, Анька, нечего там в этих москвах делать! — ворчит в трубку мама. — Вот тётя Гуля бы устроила тебя секретаршей в районном пенсионном, и горя бы не знали, работала бы, а ты в свою Москву попёрлась. Мне шестьдесят лет скоро, а я всё за коровами хожу. Одна между прочим! Неблагодарная ты, Анька. Плевать тебе на мать.

— Тебе пятьдесят шесть, мам, — отвечаю тихо, прикрывая глаза.

— Мам да мам, — разочарованно говорит мама. — Вырастила нахлебниц! Две дочки, а некому и огурцы полить в огороде! Всё сама таскаю, руки уже пообрывала. А тебе всё Москва да Москва.

В носу щекочет от обиды, но маму я не перебиваю. Даю ей высказаться, хотя что бы я не сказала, она всё равно мне выскажет своё возмущение. По телефону или потом лично — не суть.

Одна и та же песня. Снова.

Неблагодарная, норовливая, хотя я и слова поперёк никогда не говорила. Только вот когда решила уехать. Непослушная, потому что не захотела после школы в училище на швею, а пошла в техникум. Мать важность этого “буржуйского” образования вообще не признаёт, говорит, что не профессия это — бумажки перекладывать.

И как представлю, что опять в эту безнадёгу — тошно. Но делать нечего. Работу найти непросто, а ещё и эти обвинения. Сергей ведь сказал, что вообще скажет Нарбиеву, что я не потеряла, а украла. Что намерено.

Господи.

Как можно-то?

Я убираю телефон в карман и собираюсь идти к перрону. Мой автобус отправляется через десять минут.

Прощай, Москва.

Не оправдала я надежды свои…

— А почему ты плачешь? Тоже потерлась? — слышу тоненький голосок.

Я смахиваю навернувшуюся слезу и поднимаю глаза. Рядом со мной на сиденье присаживается маленькая девочка. Ей не больше пяти лет, нормально одета — в тонкое светло-голубое пальтишко и красный берет, из-под которого торчат две светленькие косички с кудрявыми кончиками. Её огромные голубые глаза с грустью смотрят на меня.

— Э… нет, — качаю головой, и тут до меня доходит смысл её слов. — А ты… ты что, потерялась?

Она поджимает губки и утвердительно кивает головой.

— Как… — спохватываюсь, мои проблемы моментально отступают на второй план. — А где же твои родители?

Ну и чушь я несу! Малышка же ясно сказала, что потерялась.

Она вздыхает и пожимает плечами.

— Я была с папой. Но потом Тити захотела писать, и я повела её за уголок, — она показывает на свою куклу. — А потом запуталась, не нашла папину машину. Спросила у какого-то дяди, но он сказал идти с ним, а мне стало страшно.

— Господи, — поворачиваюсь к девочке, по рукам ползут противные колючие мурашки от её рассказа, — ты правильно сделала, что не пошла!

«Пассажиры рейса Москва-Тула: внимание! Заканчивается посадка!»

Ой, мамочки, я опаздываю… Следующий рейс только завтра.

2

Знать бы, где ещё этого папу Рината искать и как оно вообще выглядит.

Ещё и ассоциация у меня сегодня именно с этим именем нехорошая. Аж иголками по коже неприятно колет будто.

Но малышка-то не при чём. Она не виновата, что моего жуткого начальника, уже бывшего, зовут как её папу.

И я не могу оставить её одну. Просто не могу. Я должна помочь ей.

«Внимание: автобус Москва-Тула отправляется с пятого перрона. Пассажирам пройти к водителям для размещения багажа»

Ну всё. И что же я делать теперь буду, даже если смогу помочь девочке? Где же мне тогда ночевать? На вокзале, что ли?

— Как тебя зовут, мышка? — приседаю перед девчушкой на корточки и смотрю в её чистые грустные глаза. Они такие глубокие, просто бездонные.

— Алина, — она прижимает крепче к себе куклу одной рукой, а второй вдруг убирает упавшую мне на лицо прядь.

Такой мягкий, заботливый жест. У меня всё внутри аж замирает, и так сильно хочется увидеть Алёшку. Обнять его и пообещать, что всё будет хорошо.

Какая же милая девочка. Словно куколка. И добрая, воспитанная — сразу видно, что из хорошей семьи.

— Я Аня, — улыбаюсь, прикасаясь своими пальцами к её и чуть сжимая. — Ну что, Алина, давай поищем твоего папу?

Она кивает, встаёт и доверчиво вкладывает свою тёплую ладошку в мою. Смотрит в глаза так, будто я единственная в этом мире могу ей помочь. А я… понятия не имею с чего вообще начинать эти поиски, и что вообще в таких случаях делают.

Наверное, надо подойти к диспетчеру, чтобы объявили по громкоговорителю на весь вокзал. Или лучше сначала к охраннику. Может, они полицию вызовут, если отец девочки не найдётся?

Ну наверняка же он тоже ищет её. Значит, просто надо подать сигнал, где она.

Я забрасываю на плечо свою небольшую сумку, сжимаю крепче ладошку Алины, и мы идём к посту охраны.

— Здравствуйте! — обращаюсь к выходящему из будки мужчине. — Тут…

— Дамочка, нам некогда! — отвечает резко мне охранник. Он суетливо что-то смотрит в телефоне, потом проверяет рацию, совершенно не обращая на меня внимания.

— Но у нас тут серьёзная ситуация, — пытаюсь как-то достучаться до него.

— Ждите! — рявкает в ответ недовольно.

Он сообщает по рации о каком-то ЧП, к нему быстрым шагом подходит его коллега, и они спешно убегают.

— Эй! Подождите! — возмущаюсь им вслед, но никто на меня и внимания не обращает.

Конечно, тут же всего-навсего ребёнок потерялся.

— Не бойся, малышка, — поворачиваюсь к приунывшей Алине и пытаюсь её успокоить, но сама оптимизма особого не ощущаю. — Мы сейчас сами поищем твоего папу.

Только где же я его найду? Уверена, он тоже ищет дочь, но тут просто море людей, а девочка запуталась и не может вспомнить, где стояла машина её отца. Помнит только, что машина эта большая и чёрная. А их тут таких немало.

— Алина, — вдруг осеняет меня. — А у тебя есть телефон или специальные часики, через которые можно позвонить папе или маме?

— Есть, — бодро кивает девчонка, и я уже собираюсь обрадоваться. — Но они остались в моей сумочке в машине.

— Ну вот, — вздыхаю. Появившаяся было надежда рассыпалась.

— И у меня нет мамы. Только папа. Мама улетела на самолёте в небо, — грустно добавляет малышка, а у меня внутри всё замирает от жалости. — А ещё я есть хочу.

Я, если честно, тоже. У меня немного денег, на билет новый почти впритык, но малышку я голодной не оставлю.

— Пойдём-ка в буфет сначала, Алина, а то искать твоего папу на голодный желудок что-то не получается, — пытаюсь немного развеселить девочку.

Мы подходим к маленькому яркому киоску прямо на территории вокзала, на стенках которого изображены аппетитные рулетики блинчиков.

— Ты какой будешь? — спрашиваю у Алинки.

— С бананом и шоколадом, — быстро отвечает она. — И газировку! Сладкую-сладкую!

Что-то мне подсказывает, что обычно ей такую еду не разрешают. Но сейчас, очевидно же, не время это выяснять.

Блин я беру только один, потому что цена у него такая, что на новый билет мне точно не хватит. Ничего, в рюкзаке у меня ещё яблоко есть и галетное печенье, так что перебьюсь как-то.

Я достаю влажные салфетки, помогаю Алине вытереть руки, и мы усаживаемся на кресла ближе к углу. Девочка с удовольствием уплетает блинчик за обе щёки, перепачкивая щёки шоколадом. Смешная такая. И милая.

На её вопросы, почему я не ем, приходится уклончиво ответить, что надо заботиться о фигуре. В ответ она окидывает меня внимательным взглядом, но ничего не отвечает.

— Эй, у тебя нос в шоколаде, — смеюсь и вытираю салфеткой небольшое пятнышко.

Она тоже смеётся, а потом вдруг оживляется, глядя мне за спину.

— Папочка! — взвизгивает Алина и, вскочив, бежит навстречу спешащему в нашу сторону высокому мужчине в костюме.

Он ловит её и поднимает на руки, крепко прижимая к себе.

3

— Аленький, ты меня напугала! — журит дочку мужчина, когда она запрыгивает к нему на руки. — Ты куда пропала? Я тебя обыскался!

Другой бы, наверное, накричал, отругал, а этот прижимает девочку к себе, по волосам гладит. Во взгляде тревога, но в голосе ни одной грубой нотки. Нарбиев хмурится, но девочка совсем не боится сурового взгляда отца.

Сейчас эта ситуация у меня совершенно не вяжется с тем образом Рината Нарбиева, которого я знаю. Ну как знаю… Видела. И, конечно же, много о нём слышала.

Все в компании его боятся. Я видела, как рыдала начальница рекламного отдела после совещания. Как зам начальника отдела снабжения вышел из лифта после совещания красный, словно помидор.

Вообще, на четырнадцатый этаж в бизнес-центре, где располагается офис самого Нарбиева и директоров отделов, простых курьеров допускали только по пропускам. И меня отправили отнести конверт в рекламный, когда как раз его начальница вернулась от босса.

Ещё помню пару его выступлений на общих собраниях персонала. Мороз по коже полз от этого жёсткого строгого голоса и тяжёлого взгляда. Было заметно, как напрягались спины сидящих сотрудников, когда на них переводил свой взгляд Нарбиев.

А сейчас этот мужчина, которого столькие боятся, так бережно прижимает к себе маленькую девочку и смотрит с нескончаемой любовью во взгляде.

— Тити захотела в туалет, — Алина виновато смотрит на отца, пожимая плечами. — Я отошла за уголок с ней, а когда вернулась, твоей машины не было. Или я перепутала уголок, — пожимает она плечиками.

— В туалет — серьёзная причина, — и снова он не отмахивается, говоря, что это просто кукла и девочке не стоило отлучаться. Не читает нотации, не обесценивает детские чувства. — Но ты в следующий раз лучше возьми для неё подгузник. Мало ли снова не дотерпит.

— Папочка, но она же уже большая! Какой подгузник, — малышка смотрит на отца так, будто он сущую глупость сказал.

— Да, точно. Ну тогда скажи мне или Рику, чтобы мы отвели тебя и Тити в безопасное для этих дел место.

Алина кивает, а её отец переводит взгляд на меня. Мягкая улыбка сползает с его лица, и оно принимает привычное жёсткое выражение. Мне хочется сжаться до размеров точки под этим взглядом. По плечам озноб бежит, аж зубы сводит.

А что если он узнал меня?

Боже, нет-нет.

Ну откуда? Он меня видел пару раз в толпе работников из пары сотен человек, а то и больше. И сидела я тогда в актовом зале на задворках.

А если ему донесли о том, что я якобы украла ту коробку? И он сдаст меня полиции? Или вообще прикончит и закопает где-то в лесопосадке?

Трудно поверить, что на такое способен человек, так крепко прижимающий к себе дочь. Но это жизнь, всякое бывает.

Да откуда владельцу и генеральному директору целого холдинга знать каждого курьера? — пытаюсь сама себя успокоить.

— Папа, а это Аня, — говорит девочка, показывая пальчиком на меня. — Она спасла меня от плохого дяди и накормила блинчиком с шоколадом. Он был очень вкусный, пап.

— Здравствуйте, — киваю и говорю негромко. А что ещё я могу сказать?

— Добрый день, — кивает мне мужчина в ответ, а потом поворачивается к дочери и спрашивает напряжённо: — Какого дяди, Аленький?

Но малышка, вспомнив неприятного человека, молча утыкается лбом ему в плечо, и тогда Нарбиев смотрит на меня. Требовательно.

А я-то откуда знаю?

Я того мужика не видела. Только со слов девочки и знаю о нём.

— Алина сказала, что обратилась к какому-то мужчине, и он сказал, что отведёт её к вам, но она испугалась и убежала. Мы встретились случайно, — от тёмного внимательного взгляда у меня пересыхает в горле, и голос становится глуше. — Обратились к охране, но они куда-то торопились, поэтому в ожидании мы с Алиной решили поесть, а потом поискать вас. А тут вы и сами…

Чувствую, что ладони у меня становятся влажными. Помню, такое было, когда я в детстве или в студенчестве выходила к доске перед классом или группой. Прямые взгляды меня всегда смущали, а Нарбиев смотрит остро, кажется, будто даже не моргает. В самое нутро внедряется.

Не знаю почему, но в его взгляде читается явное недоверие. Я мнусь на месте, желая скорее уйти и не быть объектом его пристального взгляда.

— Спасибо, — сухо выдавливает он. — Я могу вас как-то отблагодарить?

— Ну что вы, ничего не нужно, — машу головой отрицательно. — И… извините, у меня автобус. Я пойду уже.

Я поднимаю сумку, киваю, мягко улыбнувшись, Алине и ухожу, умоляя себя не пуститься бегом. Страх лижет пятки, взгляд этого мужчины жжёт спину.

Уехать сегодня уже не получится, надо ждать до завтра. Денег только на билет хватит, так что ночевать придётся на вокзале. Такая себе перспектива, но выхода особо нет.

Ну ничего, Аня, зато ты помогла маленькой девочке, кто знает, что было бы с ней, сядь я в свой автобус.

Одно дело, что она потерялось, но то, что какой-то мужик предложил ей пойти с ним в его машину — совсем другое. Кто знает, кто это и что у него было на уме.

Но теперь Алина с отцом, и я могу больше не волноваться о ней.

4

— Алёшке сегодня плохо было, — устало говорит сестра. — Погода плохая, ему на ветер ноги крутило сильно. Хныкал, прижавшись ко мне. А Борька снова пьяный, развыступался, что спать не даём. Кричал, только хуже стало. Алёша сильнее плакал.

Прикрываю глаза, едва сдерживая слёзы. Бедная Надя, и бедный маленький Алёша. Такой славный, милый мальчик. И почему на нашу семью такое горе свалилось?

Мы поначалу не понимали, почему он плачет по ночам. Это всё началось после того, как Алёше исполнилось два годика. Оказалось, что это болезнь суставов, и она прогрессирует. Врачи сказали, её можно взять под контроль, если начать лечение и периодически проходить реабилитацию, тогда малыш сможет жить вполне полноценной жизнью. Но если не лечить, Алёша может остаться инвалидом.

Лечение очень дорогое, и проводят его даже не во всех областных центрах. Это и была одна из основных причин, почему я решила уехать в Москву. Потому что Наде с Алёшкой не на кого больше надеяться. Муж её, Борис, работает слесарем в котельной, и каждый день возвращается домой нетрезвым. Мама наша с Надей получает только пенсию, где ей взять деньги, она только ворчит, что вырастила двух нахлебниц, и на старости должна ещё сама себя обеспечивать. Где, мол, такое видано.

Сидеть с Лёшей, чтобы Надя на работу вышла, она не хочет. Говорит, что своё уже отнянчила.

— Надюш, обними его за меня. Скоро приеду, что-нибудь придумаем. Работать в пенсионный в районе пойду, если место есть, а если нету, то хоть и полы мыть в супермаркете.

— Береги себя, Анютка, тебе свою жизнь устраивать надо, — вздыхает Надя, на слёзы у неё уже сил давно не осталось.

— Не кисни, сестрёнка. Обнимаю тебя.

— До встречи, Анют. И я тебя.

— До встречи! Скоро совсем уже увидимся.

Что ночевать собралась на вокзале, я сестре решаю не говорить. Зачем ей лишние волнения. Я тут и не одна такая, так что ничего страшного. Час за часом, а там и утро.

До четырёх часов я то сижу в дальней части зала ожидания, то, решив немного размяться, прогуливаюсь по территории. Доедаю яблоко и пару печений, оставив ещё несколько на утро.

Когда возвращаюсь, цепляюсь вниманием за объявление.

“Внимание пассажирам, освободилось место на последний рейс автобуса по маршруту следования “Москва-Тула”. Желающие могут приобрести билеты в кассе. Время отправления — семнадцать ноль-ноль”

— Ой, как хорошо! — вскакиваю с места, забрасываю сумку на плечо и тороплюсь к кассе.

Вот и не придётся ночевать на вокзале! Надо же как оно получается: и малышке помогла, и сама не останусь на вокзале ночевать!

Выкупив билет, я испытываю радость и облегчение. Уже сегодня заберу Алёшу к себе, буду петь ему песни и гладить ножки, а Надя пусть хоть поспит немного.

Сбегаю по наклонной площадке с залы ожидания на перрон и осматриваюсь в поисках своего автобуса, сжимая билет в руке.

Совершенно случайно замечаю, что рядом происходит какое-то странное движение. Крупный мужчина в костюме быстро идёт вдоль перрона, у самых автобусов. Он явно кого-то высматривает, держа у то ли телефон, то ли рацию.

А потом он цепляется взглядом за меня, говорит что-то по телефону и уверенно идёт ко мне.

Сначала сердце проваливается, а потом взрывается быстрым боем. Пульс шарашит в ушах, колени слабеют. Страх накатывает липкой волной.

Сама не знаю почему, но я в считанные секунды понимаю, что мне лучше не дожидаться, пока он ко мне подойдёт. Разворачиваюсь и, стараясь смешаться с толпой, быстро ухожу.

До отправления автобуса ещё тридцать минут, сейчас спрячусь, а потом, когда искать перестанут, поспешу на рейс. Мне нужно уехать сегодня! Я ведь потратила последние деньги на билет.

Забегаю в женский туалет и закрываюсь в кабинке. Думаю, этот мужчина, что бы ему ни было нужно от меня, не заметил, как я заскочила сюда.

Несмотря на антисанитарию, я приваливаюсь спиной к дверце, прикладывая ладонь к груди и пытаясь перевести дыхание. Сердце продолжает колотиться где-то в районе горла, в животе скручивает спазм.

Немного придя в себя, решаю, что надо бы разведать обстановку. Хорошо, что тут чуть выше уровня кабинок есть окошко, в которое я и выглядываю, став ногами на унитаз.

Вроде бы никого не видно. И тихо — никого не слышно.

Думаю, это Нарбиев пожаловался полиции, написал заявление, что я украла у него ту посылку. Или послал своих людей. А ведь я не брала! Но ему, судя по всему, плевать даже на то, что я помогла его дочке.

Убедившись, что на улице того мужчины в костюме больше нет, я, набросив капюшон, выхожу и торопливо иду к нужному мне перрону. Стараюсь не оборачиваться по пути, чтобы не вызывать подозрений. Мне же самой кажется, будто на меня все смотрят.

По спине от страха бежит холодок, во рту пересыхает. Мне так страшно, как будто я действительно преступница и сделала что-то очень-очень плохое.

Но слава Богу, никто за мной не идёт и никто особого внимания на меня не обращает. Я уже почти выдыхаю с облегчением. Осталось преодолеть всего несколько метров до автобуса и зайти в него.

Уже почти подхожу к автобусу, как вижу прямо рядом возле него… Нарбиева собственной персоной.

5

Бежать снова — по сути признать вину.

Да и смысл? Не получится.

Я одна против Нарбиева и его качков.

Подхожу ближе, прижимая к себе сумку и затаив слабую надежду, что вдруг это вообще не по мою душу. Поэтому на мужчин не смотрю и с максимально беспристрастным лицом, но бешено колотящимся сердцем, иду к открытой двери автобуса.

До вожделенной ступеньки в салон остаётся каких-то пять-шесть шагов. Уже совсем вот-вот. И автобус как раз заводит мотор.

Но именно в этот момент я понимаю, что чудес не бывает. Дорогу мне преграждает сам Нарбиев. Становится на пути, сложив руки на груди.

— Думаю, тебе сюда не надо, — грозно говорит он, окатив ледяным взглядом. И совсем не таким тоном, как при дочери.

— Извините, но я не понимаю, — хлопаю глазами, а у самой от страха холод по спине и язык едва ворочается. Ноги в желе превращаются и держать меня отказываются.

— Теперь будешь жить у меня, — он внаглую выхватывает у меня дорожную сумку и отдаёт одному из своих людей, а тот зашвыривает её на заднее сиденье стоящего рядом внедорожника.

Кто вообще им позволил парковаться тут? Это же вокзал, здесь только автобусы. Или таким законы не писаны?

Всё моё тело начинает дрожать, в горле от страха встаёт ком. Мне кажется, что голова идёт кругом, я буквально теряю ориентацию.

Пытаюсь сделать глубокий вдох и взять свой страх под контроль. В конце концов, это автовокзал, тут куча людей! Я ведь могу начать звать на помощь.

— Что? Вы что себе позволяете? — шокировано вскрикиваю я.

В ответ на мой возмущённый вскрик Нарбиев смотрит так, что мне кажется, у меня сейчас ноги от страха отнимутся. Ещё, несмотря на то, что это вокзал, людей рядом никого, все уже в автобусе, наверное, наблюдают, но никто и слова не скажет, не то чтобы выйти на подмогу. Все прекрасно понимают по виду, что это непростые люди.

Так что кричи, Аня, не кричи…

— Ты понравилась моей дочери, а я как раз искал подходящую няню, — отрезает Нарбиев.

Удивлённо смотрю на мужчину, уж такого заявления я точно не ожидала.

— У меня автобус! — пытаюсь спорить, указывая на дверь рукой, в которой зажат билет. — Мне ехать нужно. В Тулу.

— Уже нет, — мужчина резко выдёргивает из моих пальцев билет и разрывает его пополам. — Садись в машину, пока я не сдал тебя полиции, не откупишься потом, девочка. Или думаешь, я не знаю, почему ты так спешно сбегаешь в свою деревню?

Я точно сейчас упаду в обморок. Вот и губы и кончики пальцев уже начинает покалывать. Промелькнувшая было надежда, что он не в курсе, тут же тает.

Он в курсе. Нарбиев всё прекрасно знает.

— Я не… — едва шевелю онемевшими губами. — Я ничего у вас не брала, это ошибка, я не знаю, как так вышло…

— Я разберусь, виновата или нет, и где там ошибка. Тебе повезло, что ты помогла моей девочке, иначе бы уже сидела за решёткой, — он подходит ближе, пронзая острым как бритва взглядом. — А теперь перестань тратить моё время и залезай в машину.

— Пожалуйста, мне нужно домой. У меня там сестра и племянник больной…

— Ты меня плохо услышала? — его взгляд наливается свинцовой тяжестью, а на скулах натягиваются желваки. — Я сказал: в машину. Иначе тебя туда затолкают.

Страшно до дрожи, но выбора у меня нет. Никто мне не поможет.

Один из охранников, или кто там они у Нарбиева, открывает мне заднюю дверь внедорожника, в который закинул мою сумку. Я сглатываю болезненный комок в горле и иду к машие. Такое ощущение, что ноги и руки стали тяжёлыми и слушаться меня не хотят.

Забираюсь в машину и, сев на сиденье, обхватываю себя руками. Вздрагиваю, когда дверь за мной захлопывают.

Этот же мужчина садится на водительское место, и я слышу, как клацают замки. Сам Нарбиев и второй мужчина к нам не присоединяются, видимо, есть ещё одна машина.

— Ринат Каспарович приказал отвезти вас к нему домой, сам он будет позже, — коротко сообщает водитель и выруливает с перрона на дорогу, а потом оттуда и на трассу.

Я же вся подбираюсь, сцепляя пальцы на ремне своей сумки. Мне страшно. Очень. Я даже не уверена, что мне сказали правду, а на самом деле не собираются закопать где-то в лесу.

С чего бы Нарбиеву брать в няни какую-то непонятную девушку с вокзала? Пусть она и помогла его дочери. Наверняка же он может себе позволить высококвалифицированную няню. Образованную, подготовленную, с педагогическим опытом, кулинарными способностями и проверенной медицинской книжкой. Наверное, со всякими там рекомендациями и гарантиями от специальных агентств.

Ну или что там должна уметь няня.

Я стараюсь дышать ровнее и пытаюсь придумать, что мне делать. Сжимаю заледеневшие от страха пальцы и вдавливаю ногти в ладони до боли, чтобы хоть как-то заземлить себя в своём страхе.

Но что я могу?

Меня сняли, считай, с автобуса. Позвонить куда-то? Телефон у меня с собой. Но куда? Наде не вариант, только испугаю её, да и чем она мне может помочь.

6

Машина сворачивает с основной трассы и едет по более узкой дороге, с обеих сторон которой посадка. От этого становится ещё тревожнее, но выбора никакого у меня нет. Спрашивать у водителя бесполезно. Всё, что он считал нужным мне сказать, он уже сказал.

На улице уже темнеет, но я бы в любом случае не разобрала дорогу и не запомнила бы. Хочу посмотреть по картам в интернете, но связь тут какая-то нестабильная, карты зависают и местоположение отображается явно некорректное, потому что тут рядом точно нет большой церкви и площади Ленина. А потом стрелочка вообще перескакивает совсем в другой район города. То есть понятно, что с интернетом в этой местности неполадки.

Едем мы ещё минут тридцать, а потом я вижу впереди огни. Становится понятно, что это коттеджный посёлок, и явно непростой, учитывая, какой вокруг забор вокруг него и пропускной пункт с серьёзной охраной.

Водитель притормаживает на пропуске, пока шлагбаум открывается, но ничего не предъявляет охраннику. Скорее всего, машину Нарбиева знают и не досматривают на въезде.

Мы проезжаем ещё немного и останавливаемся возле одного из коттеджей, крыша которого виднеется из-за высокого забора.

Через несколько секунд ворота поднимаются, и автомобиль въезжает в просторный двор.

Водитель выходит, а я остаюсь сидеть, боясь пошевелиться, пока он разговаривает с кем-то по рации. Потом он возвращается к машине, открывает дверь, забирает мою сумку и кивает мне выходить.

Ладно, уже не в лес увезли. Уже хорошо.

Я не могу не осмотреться. На улице темно совсем, но двор ярко освещён. Красивый ландшафтный дизайн: дорожки, окаймлённые зелёными газонами с клумбами в центре. Красивые круглые фонари на высоких кованных стойках рассеивают тёплый свет. Фигурно остриженные кусты, идеальной геометрии клумбы с цветами.

Чуть в стороне видна большая качеля под навесом, рядом целый комплекс с лесенками, канатами, рукоходом. Песочница с розовым грибком, меленький разноцветный домик. Видно, что в этом доме живёт ребёнок.

Я засматриваюсь и едва не спотыкаюсь о первую ступеньку лестницы, ойкаю, а когда поднимаю глаза, напарываюсь на строгий взгляд женщины лет пятидесяти. Она смотрит на меня свысока, даже с какой-то брезгливостью.

Интересно, кто она? Алина говорила, у неё нет мамы. Может, это бабушка?

— Меня зовут Аделина Генриховна, — с лёгким акцентом представляется женщина. — Я управляющая. Следуйте за мной.

Ого, как в кино, даже управляющая есть. И выглядит соответствующе: строгое тёмно-синее платье под горло, рукава три четверти, тёмные волосы с полосами седины аккуратно уложены в причёску — волос к волоску.

— Здравствуйте. Я Аня, — хочу представиться громко и чётко, но выходит какой-то мышиный писк.

На моё представление женщина никак не реагирует, даже бровью не ведёт. Ощущение, что она вообще робот какой-то. Только разворачивается и с идеально прямой спиной уходит в дом. Я же быстрее перебираю ногами и спешу за ней.

Рассматривать убранство дома некогда, потому что Адель Генриховна двигается очень быстро. Только успеваю понять, что в реальности такого никогда не видела. Свет приглушён, но я уверена, что в доме идеальнейший порядок и чистота.

Поднимаюсь за ней на второй этаж по лестнице, дальше мы проходим по одному коридору, потом по другому и останавливаемся у одной из нескольких дверей.

— Ринат Каспарович сейчас отсутствует, условия обсудит с вами, когда вернётся, — сообщает мне женщина ледяным голосом. — Ужин и ваши вещи в комнате, памятка для персонала на столе. Доброй ночи.

Последнюю фразу она говорит весьма нехотя, а потом толкает дверь, приглашая жестом войти. А когда я едва прохожу, закрывает её за моей спиной, и я слышу щелчок замка.

Внутри вспыхивает возмущение и страх, но я выдыхаю, заставив себя успокоиться. Я чужой человек в этом доме, тем более его хозяин считает меня воровкой. Логично, что меня заперли. Только я очень надеюсь, что это не станет условием работы, я ведь не крепостная.

Я осматриваюсь в комнате. Она небольшая, но просторнее, чем была моя комната в доме родителей. Полуторная кровать, застеленная светло-голубым покрывалом, такого же цвета занавески и небольшой пушистый коврик у кровати. Тумбочка, небольшой двухдверный шкаф, зеркало на стене, книжная полка. На тумбочке стоит поднос с едой. У меня сразу выделяется слюна, потому что я правда очень голодна. Яблоко и несколько галетных печений не особенно утолили голод.

Есть ещё одна дверь, я заглядываю за неё и обнаруживаю маленькую уборную. Унитаз, небольшая угловая раковина и душевой поддон, завешенный шторкой. На полочке стопка чистых полотенец. На стене над раковиной небольшое зеркало и диспенсер с мылом.

Я мою руки, а потом набираю в пригоршню ледяной воды и опускаю туда лицо. Холодная вода освежает и помогает мыслям выстроиться в более ровный ряд.

Промакиваю кожу полотенцем и смотрю на себя в зеркало. Щёки горят румянцем, глаза блестят. Такой стресс — так что не удивительно, что я выгляжу немного нездоровой.

Я возвращаюсь в комнату и всё же проверяю входную в спальню дверь.

Я заперта — неприятно.

Но нужно поесть и отдохнуть, раз уж и выбора у меня особенно нет. А потом с Нарбиевым всё обсудим. Когда изволит их “величество”, конечно.

7

Ужин оказывается простым, но очень вкусным. Омлет с овощами и зеленью, гренки и несколько кусочков вяленой говядины. А ещё стаканчик ароматного чая с ромашкой.

Я мою в ванной тарелку и вилку, складываю всё обратно на поднос и отставляю на тумбочку. Пишу сестре, что пришлось задержаться, но переживать ей не о чём, и что завтра я ей перезвоню. Умываюсь и решаю прилечь на кровать. Снимаю только обувь, игнорируя чистую хлопковую голубую пижаму, аккуратно сложенную возле подушки на кровати. Сложно объяснить почему, но в своей одежде мне как-то спокойнее.

Думаю, что уснуть не получится, уж слишком натянуты мои нервы, но едва голова касается подушки, я отключаюсь, как лампочка. Просто проваливаюсь в темноту. В тяжёлый, густой сон без сновидений и ощущений.

А просыпаюсь от шума машины под окном. Вскакиваю, первые несколько секунд пытаясь понять, где я и что тут делаю.

За окном темно ещё, телефон показывает два часа ночи. Я, не включая верхний свет, подкрадываюсь к окну и незаметно выглядываю между занавеской и рамой.

У самого входа в дом на дорожке припаркован большой чёрный внедорожник. Сам Нарбиев стоит на крыльце и что-то говорит водителю, а потом уверенным шагом входит в дом. Я отшатываюсь от окна, чувствую, как сердце в груди начинает стучать гулко, а по позвоночнику ползут мурашки.

От одного вида этого человека меня в дрожь бросает и во рту пересыхает.

Что это? Аура у него такая тяжёлая? Или это я слишком мнительная?

И… он же не захочет говорить со мной сейчас — посреди ночи? Вряд ли.

Я возвращаюсь обратно в кровать, укладываюсь и вся сжимаюсь, подтянув колени к груди. Мне требуется какое-то время, чтобы согреться и перестать дрожать, хотя в комнате-то и не холодно.

Мне страшно, одиноко. Осознание, что за тебя совершенно некому вступиться, болезненно давит. Но тут я думаю об Алине. Она сказала, что у неё нет матери. Девочка, наверное, тоже чувствует себя очень одинокой в этом огромном доме и среди чопорной прислуги, такой как Аделина Генриховна. Отец хоть и любит её, а я это видела, но, скорее всего, большую часть времени проводит на работе, и малышке недостаёт тепла и общения.

А она такая замечательная!

И совсем не заносчивая, как мне показалось, как многие дети в её положении.

С мыслями о маленькой девочке меня и затягивает снова в сон. И сплю я уже спокойно до самого утра, пока не просыпаюсь от стука в дверь и последующего за ним щелчка замка.

— У тебя десять минут на душ. Ринат Каспарович ждёт тебя, — не здороваясь, сообщает управляющая.

Я, проморгавшись, встаю и, взяв из сумки свежую кофту и бельё, отправляюсь в душ. На полке за зеркалом нахожу цитрусовый гель для душа, новую зубную щётку и запечатанную пасту, свежее пушистое полотенце.

Душ принимаю быстро, потом чищу зубы, причёсываюсь, переодеваюсь. Справляюсь быстрее, чем мне выделили времени, на пару минут уж точно. Выйдя, обнаруживаю, что Аделина Генриховна продолжает с невозмутимым лицом меня ждать.

— Я готова.

— Идём.

Она разворачивается и так же быстро, как и вчера, движется по коридору, ну а я торопливо семеню за ней.

Мы спускаемся на первый этаж, а потом идём вправо, минуя просторный холл и светлую, красивую гостиную. Останавливаемся перед тёмной дверью. Управляющая не стучит, сразу открывает, пропуская меня внутрь.

— Жди, — только и говорит она, а сама уходит.

Вздохнув, я прохожу внутрь. Обращаю внимание, что здесь сейчас никого нет, но ощущается запах мужского парфюма. Приятный, немного резкий. Напоминает запах кожи и, кажется, чего-то цитрусового.

Наверное, это рабочий кабинет. Длинный и широкий рабочий стол с открытым ноутбуком, полка с папками с документами. Светильник в виде извивающейся змеи. Два кожаных светлых дивана. В целом, всё очень современно и стильно.

И шикарно.

Настолько, что я даже присесть на диван не решаюсь.

Через минуту после меня в кабинет входит девушка в медицинской форме с маленьким чемоданчиком в руках.

— Анна? — спрашивает она, и продолжает, получив мой утвердительный ответ. — Присядьте и приготовьте правый локоть.

— Эм… для чего?

— Для забора крови на анализ.

— Какой ещё анализ? — недоумеваю я, и мне это всё совершенно не нравится.

— На венерические заболевания.

— Это ещё зачем? — удивлённо смотрю на медсестру, раскладывающую на подносе на тумбочке шприц, пробирки, ещё какие-то медицинские штуки.

— Затем, что весь мой персонал эти анализы сдаёт, — вздрагиваю, когда в кабинет широким шагом входит Нарбиев. — Или ты думала, что я подпущу тебя к ребёнку, не убедившись, что ты здорова?

Он саркастично поднимает бровь и проходит к своему столу, садится в кресло и хмурится, глядя в монитор. Возникает ощущение, что он моментально забывает о моём присутствии.

И это жутко раздражает!

Настолько, что я чувствую, как во мне начинает закипать злость.