Мама для наследника, или Сердцевед со стажем

Глава 1

Холод вцепился в меня, как озлобленный бульдог, аж до костей пробрало. «Кто врубил кондиционер на полную мощность?» — мысленно фыркнула я, еще не открыв глаза.

Потом до носа доплыл аромат… скажем так, богатый: сырая солома, застоявшаяся влага, нотка гнильцы.

«Если это новый аромат от Диор, то я категорически против».

С трудом разлепила веки. Вокруг было темно. Лишь где‑то вдалеке мерцал жалкий огонек, выхватывая из мрака каменные стены: грубые, будто их вытесывал пьяный каменщик.

Попыталась пошевелиться и тут же получила резкий рывок на запястье.

— Ой!

Звякнула цепь. Холодная, тяжелая, с характером. Она впивалась в кожу, как будто говоря: «Привет, ты тут надолго».

— Что за?.. — голос прозвучал хрипло и совершенно незнакомо. Будто кто‑то чужой решил позаимствовать мои голосовые связки без спроса.

Я кое‑как села. Тело отозвалось такой ломотой, что даже старые заключенные бы посочувствовали. Руки дрожали, как у новичка на первой смене.

Опустила взгляд на ладони: тонкие, с длинными пальцами, все в царапинах и въевшейся грязи. «Это чьи руки?!» — паника застучала в висках. Точно не мои. Мои — крепкие, с узловатыми пальцами и коротко остриженными ногтями.

Провела рукой по лицу, потом по волосам. Длинные, спутанные, как пакля после урагана. А ведь я всегда носила короткую стрижку. Стильную и удобную.

«Может быть, это парик?» — закралась логичная мысль.

Но нет. Стоило подергать себя за пряди, и кожа головы отозвалась вполне реальной болью.

— Черт возьми, это мои волосы?! — вырвалось у меня. — Да сколько их тут?! Я что, спала в гнезде у воронья?

Ощупала лицо: скулы острые, подбородок тонкий, будто я месяц сидела на одной воде.

С телом дела обстояли не лучше. Худое, почти подростковое, оно никак не могло принадлежать мне. «Ну, отлично. Я что, в машину времени попала? Где мой привычный размер 56‑й?»

А потом дошла до груди…

— Э‑э‑э… Что это?! Набухшая, чувствительная, будто я…

«О нет. Только не говорите, что я…»

— Да что происходит?! — вырвалось вслух. Мысли носились, как тараканы при включенном свете.

Первая версия (и самая логичная!): розыгрыш. Коллеги из ФСИН решили устроить мне «день погружения в экстремальные условия». Наверняка это молодой стажер Петров придумал, вечно он с этими своими шуточками. Действительно, нечего мне засиживаться в кабинете допоздна. Еще и засыпать на рабочем месте. Неудивительно, что все это привело к такому вот результату.

Однако…

Шутки шутками, но что поделать с ощущениями? Неужели я, сама опытный психолог, сердцевед со стажем, как меня окрестили пациенты, сошла с ума? Вот говорили мне, возьми отпуск, Раиса Семеновна. Отоспись как следует. Отдохни.

Но нет же, у меня работы непочатый край…

Теперь точно пора. Отдохнуть и отоспаться. Но для начала покончить с этим дуратским розыгрышем. Он зашел слишком далеко.

Я дернула цепь — металл звякнул о камень с таким звуком, будто смеялся надо мной.

— Отлично. Очень смешно. Сейчас я до вас доберусь, юмористы. Сорок с лишним лет помогаю заключенным и сотрудникам ФСИН, насмотрелась и набралась всякого. Но такого со мной еще не случалось.

И как я могла не пробудиться, когда меня перетаскивали из кабинета в этот полуподвал?.. Кстати, надо отдать должное шутникам. На декорации не поскупились. Выглядит вполне правдоподобно. Пахнет тоже. Помещение — чистый средневековый карцер. Стены неровные, дверь тяжелая, окошко под потолком — такое узкое, что даже кошка бы застряла. В углу — деревянная бадья. Запах подсказал: там не компот.

— Если это шутка, то крайне неудачная. Я требую компенсацию за моральный ущерб и чашку нормального кофе!

Снова потрогала грудь. Ощущение было странным: будто тело помнило то, чего я сама не переживала.

— Роды? Но как?! У меня нет детей. Никогда не было. Я даже котика не завела — времени нет!

«Так, отставить панику», — приказала себе.

Это розыгрыш. Всего лишь неудачный розыгрыш. Надо успокоиться, взять себя в руки и сориентироваться в ситуации. Словом, поступить так, как я делала всегда. Решительно и абсолютно спокойно.

Я сделала глубокий вдох, потом медленный выдох — техника, которую сама же учила применять в стрессовых ситуациях.

«Спокойствие, только спокойствие. Ты профессионал. Ты, Рая, разбиралась с куда более странными личностями, чем эти шутники».

Собрав волю в кулак, я решительно (насколько позволяла цепь) поднялась на ноги. Тело протестующе заныло, суставы хрустнули, словно старые дверные петли.

— Ну и разминка с утра пораньше, — пробормотала я, пытаясь разогнать кровь.

Первым делом — растереть руки. Энергично, до легкого жжения. Потом круговые движения плечами. Вверх‑вниз, вперед‑назад. «Так, теперь шея. Только осторожно, а то еще заклинит от этого средневекового комфорта».

Я медленно повернула голову влево, потом вправо, чувствуя, как похрустывают позвонки.

Глава 2

Скрипнул засов. Дверь со стоном отворилась, и в проеме возникли две крупных мужских фигуры. Одеты они были на средневековый манер: грубые кожаные куртки, подбитые мехом у ворота, перетянутые широкими ремнями с металлическими пряжками. На ногах — высокие сапоги из толстой кожи, местами потрепанные, с загнутыми носами. Штаны из плотной шерстяной ткани были заправлены в голенища, а на поясах висели короткие мечи в потертых ножнах.

В руках мужчины держали факелы, их неровный свет плясал по лицам, выхватывая резкие черты, щетину, тяжелые подбородки. Один — с широким плоским носом и густыми бровями, другой — с длинным шрамом через всю щеку.

Я вгляделась, и внутри все сжалось.

«Не знаю их, — промелькнула мысль. — Ни одного, ни другого».

А ведь за годы работы в колонии я выучила каждую рожу — в прямом смысле слова. Лица сотрудников, надзирателей, заключенных — все как на ладони. Я могла с закрытыми глазами описать походку Петрова из третьего блока или мимику Ивановой из бухгалтерии.

Но эти двое… Они будто не из моей реальности.

Неужели ради розыгрыша пригласили настоящих актеров? Вот же подлецы…

Ну, погодите. Дайте мне до вас добраться. Увидите, что значит настоящая шутка.

— Вечер в хату, ребятки, — с усмешкой произнесла я. — Сколько вам заплатили за этот маскарад? А не мыться месяц — это тоже часть договора?

Мужчины переглянулись, явно не понимая ни слова. Тот, что со шрамом, нахмурился и шагнул ближе. Его факел осветил мою цепь, солому, потом — лицо.

— Здороваться не учили? — нахмурилась я. — Заканчивайте спектакль. Он явно затянулся.

— Да не обращайте вы на нее внимания! — С этими словами в камеру вошла женщина. Сухая, сгорбленная, в длинном темном платье, с седыми прядями, выбившимися из‑под платка. В руках она держала… младенца. — Девчонка тут, почитай, шестую луну сидит. Вот умом и тронулась.

Малыш на ее руках захныкал. Тихо, жалобно. И в тот же миг, будто невидимая нить натянулась между ним и мной.

Грудь резко заныла. Набухшая, чувствительная, она вдруг словно ожила, наполняясь теплом, тяжестью. Я инстинктивно прижала к ней ладони, чувствуя, как под кожей пульсирует, приливает… молоко.

— Вот, — проскрипела старуха, протягивая мне ребенка. — Корми. Иначе он будет плакать всю ночь. А господам спать надо.

Я уставилась на младенца. Крошечное личико, сморщенный носик, ручки сжаты в кулачки. Он снова всхлипнул, и сердце у меня екнуло так, что даже ломота в суставах отступила.

— Вы… вы серьезно?! — Голос дрогнул. — Я не могу его кормить. Я не…

— Можешь, можешь, — закряхтела старуха. — А иначе, зачем бы тебя оставили в живых?

— Я… я вообще не понимаю, что происходит! — выпалила, чувствуя, как паника снова подступает, но теперь к ней примешивается что‑то еще — странное, незнакомое, будто внутри щелкнул неведомый замок.

Ребенок заплакал громче. И тут мое тело — это чужое, нелепое, молодое тело — стало действовать само. Руки потянулись к малышу, пальцы дрожали, но взяли его аккуратно, почти инстинктивно. Я прижала младенца к груди, и он тут же затих, нащупав губами…

— О господи, — прошептала я, ощущая, как он начинает сосать. Тепло разлилось по телу, странное, почти болезненное, но в то же время… правильное.

Старуха хмыкнула:

— Ну вот. А говорила, не может. Природа свое берет.

Мужчины переглянулись, один пожал плечами и двинулся к выходу. Старуха пошла следом.

— Через час заберем, — бросила она через плечо. — Не вздумай уснуть.

Дверь захлопнулась. Засов грохнул.

Я сидела на соломе, прижимая к себе младенца, и не знала, что хуже: то, что я кормлю грудью чужого ребенка, или то, что это… Нравится мне. Внутри будто что-то дрогнуло, навсегда изменилось. Словно я, наконец, сделала то, для чего была создана.

«Так, Раиса Семеновна, — приказала я себе, стараясь не смотреть на малыша. — Это все еще розыгрыш. Или сон. Или галлюцинация. Но даже если нет — ты психолог. Ты умеешь анализировать. Умеешь держать себя в руках».

Я глубоко вдохнула, потом медленно выдохнула. Техника «Спокойствие, только спокойствие» снова пришлась кстати.

— Ладно, — тихо сказала я, глядя на ребенка, мирно сопящего у моей груди. — Допустим, ты мой. Допустим, это не шутка. Но я все еще Раиса Семеновна, психолог с сорокалетним стажем. И мы с тобой разберемся, что тут творится. Даже если придется поставить на место пару средневековых вертухаев и их «мамку».

Малыш вздохнул, прижался крепче. И вдруг пришло осознание: что бы ни случилось дальше, я уже не смогу просто взять и оставить его. Эта маленькая жизнь теперь в моих руках. В прямом и переносном смысле.

Глава 3

Я осторожно отстранила малыша, чтобы разглядеть как следует. Ну что ж, «клиент» определенно нестандартный, не то, что мои обычные, которые так и норовят то истерику устроить, то в агрессию уйти.

Крошечный носик — будто миниатюрная кнопка вызова проблем (а я‑то знаю, какие они, эти проблемы!). Бровки — два аккуратных полукруга, словно нарисованные тонкой кистью. Щечки, как два мягких зефира, так и манят потрогать. На голове пушатся темные кудряшки. А эти кулачки… один сжался в решимости, второй расслаблен — видимо, малыш уже оценил обстановку и решил: «Ладно, тут вроде не все так плохо».

«Какая же ты прелесть, — мысленно усмехнулась я. — Но ничего, мы с тобой еще покажем этим средневековым нахалам. Ты — маленький боец, а я — твой личный психолог‑переговорщик. Будем держать оборону от всех этих «господ» и их странных правил».

Я поправила на малыше ткань. То была не пеленка в привычном смысле, а какая‑то мягкая холстина, аккуратно подвернутая. И пахла она… Чем‑то свежим. Травы? Мыло?

«Ого, — подумала я, — да тут, похоже, не все так плохо с гигиеной, как я думала. Может, они еще и витамины младенцу дают? Надо уточнить. А то знаю я эти средневековые подгузники…»

В голове сами собой защелкали вопросы. Судя по внешнему виду и тому, что сообщила старуха, малышу около полугода. Неужели он питается только материнским молоком? Дают ли ему первый прикорм?

Судя по здоровому румянцу на щеках малютки — он не испытывает голода. В отличие от его матери. Точнее той, кем я представляю себя сейчас. Даже удивительно, что при таком истощении не пропало молоко.

Да, о малыше определенно заботятся. В том числе о гигиене. Ни малейшего признака опрелости или аллергии. Выглядит он так, что хоть сейчас бери в рекламу детского питания. Не мальчишка, а картинка.

— Как же тебя зовут, чудо? — спросила я тихо, с умилением глядя на сокровище в своих руках.

Разумеется, он не отозвался. А я, как ни пыталась, так и не сумела воззвать к чужой памяти. Быть может, мать и в самом деле не знала имени своего малыша. Ей могли попросту не сказать об этом.

Но ведь кто-то о нем заботится.

Значит, кому-то он нужен?

Может быть, отцу? Вдруг, он и есть тот таинственный «господин» о котором упоминали стражники?..

«Здрасьте, приехали, — мысленно отругала я себя. — Ты так быстро вжилась в роль, Рая, что начала называть обычных надзирателей «стражниками». Это явно не к добру».

Через некоторое время дверь снова заскрипела. На пороге возникла та же троица: двое «вертухаев» с факелами и старуха.

— Ну что, покормила? — буркнула последняя, подходя ближе.

Я инстинктивно прижала малыша к себе.

— Покормила. Но если вы думаете, что я теперь буду молчать и терпеть этот средневековый беспредел, то зря. С ребенком надо обращаться бережно! Он же не мешок с картошкой! Я требую соблюдения базовых прав младенца: гигиена, режим, минимум стресса. И чтобы никто при нем не называл его мать мерзавкой — это травмирует психику на корню!

Мужчины переглянулись, явно не понимая моего пыла. А старуха лишь хмыкнула:

— Ишь ты, требует она. Давно следовало забыть это слово. Твоя власть закончилась, Райвена. Ты жива только потому, что нужна наследнику. Но это ненадолго. Господин с госпожой не станут терпеть тебя долго.

Так я узнала свое новое имя. И оно оказалось на редкость созвучно с моим настоящим. А еще поняла, что перспективы у меня, прямо скажем, как у «нечисти». Тех, кто не относится к порядочным арестантам и живет спокойно только из милости.

А что там у нас с господином?

Кажись, появилась у него новая госпожа. Пока одна сидит неизвестно за какие прегрешения, другая уже вовсю властвует и разделяет.

Н-да…

Меня вдруг обуяла такая злость, что в висках застучало, а с губ сорвалось прямо-таки змеиное шипение. Внутри все вскипело: и обида, и ярость, и горькое осознание собственной беспомощности.

«Да как они смеют?! — металось в голове. — Жива только потому, что нужна? Наследнику? А мать — не человек, что ли? Я — Раиса Семеновна, уважаемый человек, а не… не приблуда какая‑то при королевском дворе!»

Но едва я сделала глубокий вдох, чтобы выдать все это вслух, как малыш на руках зашевелился. Тихонько всхлипнул, прижался крепче, будто почувствовал мою бурю внутри. И тут же все оборвалось.

Я замерла.

Тело интуитивно раслабилось. Дыхание замедлилось. Я опустила взгляд и увидела лицо малыша: спокойное, доверчивое, с чуть приоткрытым ротиком. Он даже не понял, что я готова была взорваться. Для него я — защита. Укрытие. Тепло.

«Черт возьми, — подумала я, сглатывая ком в горле. — Ты, Рая, сейчас не имеешь права на истерику. Не здесь. Не с ним на руках».

— Ты… ты не понимаешь, с кем связалась, — процедила я сквозь зубы, глядя на старуху. Но голос уже не звенел от ярости — он дрогнул. — Думаешь, я буду молча смотреть, как вы…

— Молчать будешь, — отрезала старуха. — Или лишишься и этого.

Она кивнула на ребенка.

И вот тут я испугалась по‑настоящему.

Глава 4

Старуха прищурилась, будто пыталась разглядеть во мне что‑то — то, что не видела раньше.

— Ты слишком много болтаешь сегодня.

— А вы — слишком мало. И это проблема, потому что я не могу нормально заботиться о ребенке, не понимая правил игры. Он — не вещь. Он — человек. И я тоже.

Малыш завозился, потянул ручонкой к моему лицу. Я машинально поймала его пальчик, и он тут же сжал его, будто хватался за жизнь.

«Вот и ответ, — подумала я. — Вот ради чего стоит держать себя в руках. Не ради них. Ради него».

— Человек?.. — переспросила старуха и, будто услышав то, чего так долго ждала. Рассмеялась, запрокинув голову. — Вот ты и призналась, Райвена. Давно следовало.

— Вы о чем? — немало опешила я. — Призналась в чем?!

— В том, что Валерис вовсе не сын Тенебора! — объявила старуха. — Ты пригуляла младенца на стороне. С человеком. Хотела пристроиться к древнему роду Черных драконов. Но обманула себя саму. В твоем сыне нет ни капли крови дракона. Вот почему у него до сих пор не проявились магические способности. Но ты поплатишься за свой обман, девка. Господин и госпожа сурово покарают тебя.

Драконы?..

Магические способности?..

Кажется, не одна я сошла с ума в этом помещении. Старуха явно бредила. Или приняла на грудь слишком много. Ничем иным ее речи не объяснить.

— Ты за базаром-то следи! — обрубила я гневно зыркнув на старуху: — Тут вообще-то дети. Валерис сын того, на кого я указала. А ты мне свечку не держала, чтоб утверждать, когда и с кем я гуляла. Так что домыслы свои оставь при себе и на понт меня не бери. Каких еще способностей ты со своими господами хочешь от полугодовалого малыша? Ему подрасти нужно, возмужать, сил набраться.

Насколько знаю я, у малышей типа Валерки есть только несколько способностей: есть, спасть, плакать и какать. С чем они отменно справляются.

— Да ты!.. Да ты… — старуха несколько раз открыла и закрыла рот, напоминая выброшенную на берег полудохлую рыбину. После моего ответа прыти у нее поубавилось, а слова, кажись, закончились.

— Да, я, — ответила спокойно.

Попыхтев для приличия, старуха хмуро выдала:

— Завтра господа объявят свое решение. Тогда и посмотрим, как ты запоешь. А я непременно расскажу им, что у тебя помутнение. Полоумным в замке не место.

Она протянула руки к ребенку.

Я сжала пальцы.

«Не отдам, — промелькнула мысль. — Не могу. Вдруг это последний раз, когда мы видимся? Когда я могу держать его на руках…»

Но малыш улыбнулся во сне. Расслабился. Доверился.

И я поняла: если я сейчас устрою сцену, это только подтвердит их мнение, что я опасна, неуправляема, ненадежна. Еще и Валерке достанется за мое поведение. Нет, этого допустить нельзя.

Медленно, с болью в сердце, я разжала руки.

Старуха взяла малыша, кивнула мужчинам, и они двинулись к выходу.

Неожиданно для себя я почувствовала, как на глазах выступают слезы. Теплые, глупые, совершенно не свойственные психологу с сорокалетним стажем. Но остановить их не получалось.

«Черт возьми, — подумала я. — Я что, плачу из‑за того, что у меня забрали младенца? Переживаю за чужого сына больше, чем за себя саму? Это уже клиника. Хотя… может, это просто гормоны бунтуют? Или материнский инстинкт, которого у меня никогда не было? В любом случае, Рая, держи марку!»

Но разум никак не мог пересилить странное, почти физическое ощущение связи. Как будто между мной и Валеркой протянулась невидимая нить — тонкая, но прочная, и теперь ее пытаются разорвать.

В камере снова стало холодно. Не только телу — внутри будто все заледенело. Как будто вместе с ребенком забрали что‑то теплое, только‑только начавшее оживать во мне.

«Так, — приказала я себе, сжимая кулаки. — Это просто реакция. Физиология. Привязанность на уровне инстинктов. Я психолог, черт возьми, я знаю, как это работает».

Но знание не помогало.

Я опустилась на солому, обхватила себя руками, пытаясь вернуть то ощущение тепла, что было минуту назад. В голове крутились обрывки мыслей. Тишина давила. Цепь холодила запястье. А где‑то там, за толстыми стенами, спал малыш, к которому я успела привязаться буквально за час.

«Ладно, Раиса Семеновна, — сказала я себе. — Ты прошла через десятки кризисных переговоров. Ты успокаивала истеричных заключенных и выводила из ступора коллег. Ты справишься и с этим. Даже если придется штурмовать средневековые устои голыми руками. Или доказать парочке сумасшедших «господ» что драконов не существует».

Я закрыла глаза, пытаясь уснуть. И в темноте перед внутренним взором все еще стояло крошечное личико с пухлыми щечками и бровками‑домиками.

«Только бы снова его увидеть», — подумала я. И сама удивилась тому, насколько это стало важно.

Глава 5

Я лежала, уставившись в непроглядную тьму, и мысленно рисовала себе картину: вот открываю глаза, а надо мной не каменный свод подземелья, а привычный потолок рабочего кабинета. На столе — стопки дел, распечатки, недопитый кофе в бумажном стаканчике. За окном мельтешит будничная суета родного города, а не средневековый замок с драконами и безумными старухами.

«Ну же, проснись, Рая, — уговаривала я себя. — Это просто сон. Длинный, абсурдный, но всего лишь сон. Сейчас ты моргнешь, и все исчезнет».

Но тьма не рассеивалась. Холод не уходил. Цепь по‑прежнему впивалась в запястье.

Я перевернулась на бок, подтянула колени к груди, пытаясь согреться. Тело ныло, разум отказывался принимать реальность. А в голове снова и снова всплывало лицо Валериса, которого я успела переименовать в Валерку: пухлые щечки, доверчивый взгляд, крошечные пальчики, сжимающие мой палец.

Кое-как удалось уснуть.

Вернее прикорнуть на пару часиков. Но даже этого времени хватило, чтобы слегка отдохнуть и успокоиться. Я открыла глаза. Разумеется, рабочего кабинета не было и в помине. Все та же мрачная камера, наполненная промозглой сыростью и запахом затхлой соломы. Но теперь в этом царстве тьмы пробивалась тонкая полоска света — словно робкий луч надежды, просочившийся сквозь узкое оконце почти под самым потолком.

«Рассвело», — мысленно отметила я, приподнимаясь на локте. Тело затекло от неудобной позы, мышцы протестующе ныли, но голова, к удивлению, была ясной.

Я медленно подползла к стене, прижалась спиной к холодному камню и втянула носом воздух. В нем явственно ощущалась свежесть утра — едва уловимый запах росы и далекого дыма из печных труб. Где‑то там, за этими толстыми стенами, начинался новый день. А здесь… здесь все оставалось прежним.

Вдруг в коридоре раздались шаги. Тяжелые, размеренные, они звучали как приговор. Я замерла, вся обратившись в слух. Сердце застучало чаще, ладони невольно вспотели.

«Валерка… Может, его принесут? Хоть на минутку, хоть на секунду…»

Дверь со скрипом отворилась. На пороге возник мрачный стражник со шрамом через всю щеку. В руках — грубая деревянная тарелка с чем‑то серо‑коричневым и кувшин с водой. Ни слова не говоря, он поставил все это у входа и тут же развернулся, чтобы уйти.

— Послушайте! — вырвалось у меня. — А ребенок?.. Когда я смогу его увидеть?

Стражник обернулся, бросил на меня равнодушный взгляд и буркнул:

— Когда господа решат.

И вышел, захлопнув дверь.

Я уставилась на тарелку. Содержимое выглядело… удручающе. Нечто напоминающее разваренную перловку, но с подозрительными комками и странным запахом — то ли горечи, то ли плесени. Рядом стоял кувшин с мутноватой водой.

«Ну и меню, — мысленно фыркнула я. — Прямо пятизвездочный отель для узников».

Но тут же одернула себя: «Спокойно, Рая. Сейчас не время для капризов. Если не хочешь, чтобы пропало молоко, нужно есть. Даже такую баланду. Как говаривал один мой пациент: « Мы за любой кипишь, кроме голодовки».

Я подползла к тарелке, взяла ее в руки. Пальцы дрожали — то ли от голода, то ли от нервного напряжения. Глубоко вдохнула, пытаясь перебороть отвращение, и зачерпнула ложкой первую порцию.

Вкус оказался еще хуже, чем ожидалось: пресный, с горьковатым оттенком, будто в кашу подмешали золу. Я с трудом проглотила, задержала дыхание, чтобы не выплюнуть. Вторая ложка пошла легче, видимо, организм, измученный голодом, начал сдаваться.

«Так, — командовала я себе, методично отправляя в рот очередную порцию. — Жуй. Глотай. Дыши. Это просто еда. Просто топливо. Для тебя. Для Валерки».

Вода оказалась сносной, хотя и с металлическим привкусом. Я выпила почти весь кувшин, чувствуя, как внутри понемногу теплеет.

Закончив, тставила тарелку, вытерла рот рукавом и снова прислонилась к стене. Надо было переварить съеденное. И услышанное. Я все еще понятия не имела, кто те важные господа, которые решают судьбу мою и Валерки. Оговорка злобной старухи про драконов… Странно, но она уже не вызывала улыбки. Скорее раздражение. Прежде драконы казались мне существами благородными, хоть и воинственными. По крайней мере, такими их рисовали в сказках. Кому сказать — не поверят, но я-то точно знаю, как не хватает «волшебства» в местах не столь отдаленных. Именно там многие увлекаются чтением фэнтези, историй о попаданцах и всяких там иномирных нагибаторах. Просто чтобы отвлечься от серой и угрюмой действительности. Многим, кстати, помогает. Я, как психолог, советую.

Но это все в прошлом... Кажется.

А у меня тут проблема проблем. Во-первых, после еды и обильного питься прилило молоко, а ребенка все не приносили. А во-вторых, и в главных, я понятия не имела, когда некие важные господа вызовут меня на разговор.

Минуты тянулись как часы.

Но вот, наконец, в коридоре снова раздались шаги. За мной явились все те же стражники, но на сей раз без старухи. И, к сожалению, без младенца.

— Великие драконы Алкариса и Рэвгар желают говорить с тобой! — объявили мне. С таким видом, как будто сделали величайшее одолжение.

Хотела я было сказать, на каком хвосте вертела я их великих драконов, но сдержалась. Я порядочная женщина. И профессионал.

Глава 6

Стражники молча переглянулись. Один из них достал ключ, ловко отомкнул замок. Цепь с лязгом упала на каменный пол. Я едва сдержала вздох облегчения: запястья горели, кожа под металлом воспалилась.

— Идем, — скомандовал тот, что со шрамом, и кивнул в сторону двери.

Мы двинулись по сырым коридорам подземелья. Факелы отбрасывали дрожащие тени, а эхо наших шагов гулко разносилось между стенами. Поначалу я едва переставляла ноги, тело все еще ныло после ночи на жесткой соломе. Но с каждым шагом кровь разгонялась, и мысли прояснялись.

Когда мы поднялись на первый этаж и вышли в крыло для слуг, все вокруг вдруг ожило. Из‑за дверей доносился стук посуды, запах печеного хлеба и ароматного супа. Служанки в серых платьях шарахались в стороны, едва завидев нашу процессию. Кто‑то осенял себя оберегающими знаками, кто‑то шептал что‑то вроде «проклятая», а одна старуха даже плюнула себе под ноги.

«Ну да, — мысленно усмехнулась я. — Для них Раайвена не просто узница. Она та, что якобы обманула древний род. Та, кого скоро покарают. И никто не вступится. Никто. Все усердно будут делать вид, что так надо. Что все правильно».

Меня привели в небольшую каморку с лоханью, кувшином воды и грубым полотенцем. На скамье лежали сложенные вещи: нижняя сорочка, простое платье, деревянные башмаки.

— Вымойся, причешись, переоденься, — бросил стражник. — У тебя четверть часа. Мы ждем.

Дверь захлопнулась. Я осталась одна.

Первым делом поднесла руки к лицу — от них пахло потом, сыростью и той странной кашей. Взгляд упал на лохань: вода в ней была прохладная, почти ледяная. Рядом обнаружился кусок мыла, резкий запах которого ударил в нос еще до того, как я взяла его в руки. Щелочное, наверняка разъедает кожу. Но выбора не было.

Я быстро разделась, окунула тряпицу в воду и начала тереть кожу, стараясь смыть не только грязь, но и ощущение беспомощности. Мыло щипало царапины на запястьях, но я терпела. Потом зачерпнула воды, провела по волосам, разбирая спутанные пряди.

«Хоть бы гребень дали, — подумала, пытаясь пальцами разобрать колтуны. — Ну да ладно, не перед кем красоваться».

Вытерлась, натянула грубую, но чистую сорочку. Платье оказалось мешковатым, из плотной ткани, похожей на саржу. Башмаки тоже жесткие, неудобные, но лучше, чем босиком по каменным полам.

Я взглянула на свое отражение в лохани. Бледное лицо, темные круги под глазами, светло-русые волосы, кое‑как зачесанные назад. Но взгляд голубых глаз… Взгляд был твердым.

«Ты не жертва, Рая. Ты психолог. Ты переговорщик. Ты умеешь держать удар».

Стук в дверь прервал размышления.

— Время.

Я вышла.

На этот раз путь лежал через иные коридоры — светлые, просторные, с резными перилами и гобеленами на стенах. Здесь уже не было слуг, только стража у дверей, пара придворных в богато расшитых камзолах, да изредка мелькали фигуры в длинных мантиях. Все смотрели на меня с холодным любопытством, будто на диковинного зверя, которого ведут на показ.

Мы подошли к массивным золоченым дверям. Стражник постучал дважды. Двери распахнулись без скрипа, будто их только что смазали.

За ними открылся зал: просторный, залитый утренним светом из высоких окон. Пол был выложен мраморными плитами с узором, а стены украшены фресками: драконы в полете, битвы, коронованные фигуры. В дальнем конце — два кресла, похожие на троны, с высокими спинками, инкрустированными перламутром.

В одном восседал мужчина с суровым лицом, в черном плаще с серебряной вышивкой. Его волосы были тронуты сединой, а глаза — холодные, как лед. В другом — женщина в темно‑фиолетовом платье, с высоко поднятой головой и взглядом, от которого становилось не по себе.

Стражник толкнул меня вперед.

— Госпожа Алкариса. Господин Рэвгар. Вот она.

Я выпрямилась, глубоко вдохнула и посмотрела прямо перед собой. Так вот, значит, какие вы, «важные господа». В голове мелькнула мысль: наверное, следовало бы сделать реверанс или книксен, как положено в подобных замках, судя по книгам и фильмам. Но я не умела. Да и не желала склоняться перед теми, кто отнял ребенка у матери и заключил ее в подземелье, создав невыносимые условия для жизни.

«Я не прислуга. Не преступница. Я — человек, у которого есть права», — мысленно повторила я, словно заклинание.

Молчание затягивалось. Алкарис и Рэвгар разглядывали меня — неторопливо, оценивающе, будто экспонат на выставке. Я чувствовала, как их взгляды скользят по моему мешковатому платью, по неприбранным волосам, по натертому цепью запястью. Но не опустила глаз.

Наконец Алкариса чуть приподняла бровь:

— Ну что ж, теперь ты выглядишь так, как должна бы. Ни благородства. Ни силы. Одна грязь и ложь. Не представляю, что мой сын в тебе нашел. У Тенебора всегда были странные вкусы. Но чтобы разделить ложе с человечкой. Обычной служанкой…

Хмыкнув, она покачала головой, сморщившись так, словно вдохнула нечистоты. Всем своим видом Алкариса демонстрировала презрение. Посмотрела бы я на нее, если бы вместо удобного трона и красивого платья ей достались бы стальная цепь и гниющая солома. Не думаю, что после полугода, проведенного в подземелье, важная «госпожа» выглядела бы лучше Райвены.

Глава 7

— Я смотрела на ваш с Тенебором роман сквозь пальцы, — продолжила обвинительную речь Алкариса. — Позволила сыну перевести тебя в лучшие покои, обеспечить всем необходимым. Позволила тебе родить. Но Тенебор погиб в неравной схватке с черными магами, а ты… Ты обвела вокруг пальца моего мягкосердечного сна, но меня. Твой ребенок не носитель драконьей крови. За полгода его дар так и не проявился. Это значит лишь одно — он не сын Тенебора. Не из нашего рода.

Ее взгляд прошелся по мне холодным лезвием. Но я выдержала его. Не позволила плечам опуститься, а взгляду упасть. Даже когда в странных глазах Алкарисы с вертикальными зрачками вспыхнул огонь негодования.

— Молчишь?.. — прошипела она, подавшись вперед. — Нечего ответить на это.

Я иронично вскинула бровь:

— Вы уж определитесь, положено мне говорить или нет. А раз да, так мне есть что сказать. И поверьте, это будет куда весомее ваших обвинений.

Алкариса дернулась, словно от пощечины. Ее пальцы впились в подлокотники трона. Она откинулась, как будто отстраняясь от меня как можно дальше.

— Ты смеешь…

— Смею, — перебила я, шагнув вперед. — Потому что знаю: вы не за правду боретесь. Вы защищаете свой статус. Свой престиж. Свою «чистоту крови», которую так боитесь запятнать. Но, нравится вам или нет, Валерис — сын Тенебора. И ваш внук. Вы можете недолюбливать и даже презирать меня. Но как можно говорить такие ужасные вещи про ребенка? Не по масти он вам?

— Замолчи!.. — снова взвизгнул Рэвгар. И весь аж задрожал, растеряв всякий налет аристократичности. Заискивающе посмотрел на Алкарису. — За такие речи можно и головы лишиться. Правда, любимая?..

Какой же он жалкий.

Жалкий и ничтожный. Из него дракон, как из палки ружье. Смотреть противно. Я отвернулась от Рэвгара — его визгливый голос казался не угрозой, а скорее жалкой попыткой выслужиться. Все внимание было приковано к Алкарисе. К той, кто действительно решал.

— Вы боитесь, — продолжила я, не повышая голоса, но с четкой, режущей интонацией. — Боитесь, что правда окажется сильнее ваших правил. Что любовь, которую Тенебор подарил мне, не вписывается в ваши схемы. Что ребенок, рожденный не по вашему сценарию, может оказаться достойным наследником.

Алкариса молчала. Ее вертикальные зрачки сузились до тонких щелок, но в глубине глаз мелькнуло что‑то неуловимое — не гнев, а скорее… сомнение.

— Валерис — не ошибка, — сказала я твердо. — Он — продолжение вашего сына. Его кровь. Его душа. И если вы не видите этого, значит, вы слепы не глазами, а сердцем.

Рэвгар захлебнулся воздухом, будто я ударила его невидимым кулаком. Он метнулся взглядом к Алкарисе, ожидая ее реакции, но она не шевельнулась. Только пальцы, впившиеся в подлокотники, чуть расслабились.

— Ты… ты не понимаешь, с кем говоришь, — наконец прошептала она, но голос уже не звучал так уверенно. — Я — глава рода. Мое слово — закон.

— А мое слово — правда, — ответила я. — И правда в том, что вы теряете больше, чем приобретаете. Отказываясь от внука, вы отказываетесь от части себя. От памяти о Тенеборе. От его наследия.

Зал замер. Даже стража у дверей словно перестала дышать.

Алкариса медленно подняла руку, но не для угрозы, а будто пытаясь ухватиться за что‑то невидимое. За ее спиной с тихим шорохом начали пробиваться черные перепончатые крылья — словно тень раскрылась над плечами.

Теперь сказки о драконах стали казаться… Не такими уж сказками.

— Ты слишком много на себя берешь, — процедила Алкариса, но теперь в ее тоне не было прежней стали. — Слишком… смело.

— Я беру на себя только то, что должна, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Защищаю своего ребенка. Говорю правду. И не позволю никому, даже вам, стирать его право на существование.

Молчание затянулось. Где‑то вдали раздался звон колокола, и этот звук, казалось, разорвал натянутую до предела тишину.

Наконец Алкариса глубоко вдохнула. Ее плечи чуть опустились, а взгляд обрел прежнюю уверенность.

— Я оплакала сына, вышла замуж за Рэвгара и готова родить нового наследника, — процедила она. — Достойного рода Черных драконов. А ты!.. — Она указала на меня длинным ухоженным пальчиком, который едва заметно дрогнул. — Ты со своим отродьем навсегда покинешь наши земли. Неодаренным здесь не место. Будь благодарна, что я сохранила тебе жизнь. Тебе и твоему сыну.

«Твоему» она выделила особенно.

Я сдержала горький смешок. «Благодарить»… Как будто она даровала милость, а не выдавливала нас с Валеркой, как ненужную занозу.

— И куда же нам идти? — спросила я ровно, глядя ей в глаза. — У вас есть конкретные предложения или это будет «убирайся куда хочешь»?

Алкариса надменно пожала плечами, словно отвечала на вопрос недостойного:

— Ты вроде из небольшой деревушки на окраине. Вот туда и отправляйся. Там твое место.

Внутри все сжалось, но я не позволила эмоциям прорваться наружу. Деревушка… Что ж, это не самый плохой вариант, даже если тут царит полнейшее средневековье.

«Лучше так, — мелькнуло в голове. — Чем сидеть в сыром подземелье. Чем каждый день бояться, что Валерку отберут. Чем дышать этим воздухом, пропитанным презрением».

Глава 8

Уже знакомая старуха ждала меня в коридоре. Окинула пренебрежительным взглядом, молча, кивнула, развернулась и зашагала вперед, с трудом переставляя ноги.

«Ну да, конечно, — мысленно фыркнула я. — Величественное сопровождение для изгнанницы. Кто вообще приставил эту ворону к ребенку? Разве годится она на роль няни?»

Мы спускались все ниже, мимо комнат, где кипела жизнь замка, мимо портретов гордых предков, глядевших на меня с немым осуждением. Старуха остановилась у тяжелой дубовой двери, толкнула ее без слов, и вот я внутри.

В комнате пахло молоком, лавандой и чем‑то неуловимо теплым — тем самым, что бывает только в детской. В колыбельке, укрытой мягким покрывалом, спал Валерка. Чистый, ухоженный, в свежей рубашке. Его кудрявые волосики разметались по подушке, а пухлые щечки порозовели во сне.

Сердце сжалось.

Словно почувствовав мое присутствие, Валерка открыл глазенки и улыбнулся. Потянул ко мне ручки.

— Иди сюда, мой хороший, — нежно отозвалась я.

Взяла на руки и, не спрашивая разрешения старухи, устроилась с малышом в кресле. Покормила его, щебеча что-то глупое, но определенно важное.

Старуха в это время собирала вещи, попеременно кряхтя и вздыхая.

— Можешь взять одежду, — проскрипела она, указывая на плетеную корзину у стены. — И это… — она покосилась на колыбель, — уноси его. Пока госпожа не передумала.

Я осторожно уложила Валерку обратно в колыбель, выпрямилась и твердо посмотрела на старуху.

— Мне нужна еда. Сейчас. И еще — с собой в дорогу. Иначе я не смогу идти. Просто упаду где‑нибудь по пути, и тогда вам придется тащить нас обоих обратно, а после разбираться с Алкарисой.

Старуха замерла, держа в руках сложенное одеяльце. На ее лице отразилась целая гамма чувств: от откровенного раздражения до мрачного расчета.

— Еду?.. — проскрипела она, словно пробуя слово на вкус. — С какой стати я должна…

— С такой стати, что без еды я не сделаю и десяти шагов за ворота, — перебила я, не давая ей развить мысль. — Вы же видите — я еле стою. А ребенку нужна мать, которая может его нести и кормить. Так что либо вы сейчас идете на кухню и приносите что‑нибудь горячее, либо…

Я замолчала, но взгляда не отвела. Старуха шумно выдохнула, поставила одеяльце на край колыбели и с явной неохотой направилась к двери.

— Ох, навязалась на мою голову… — бормотала она, выходя. — Ишь, требования выдвигает…

Пока ее не было, я снова взяла Валерку на руки. Он сонно потянулся, уткнулся носом в мое плечо.

— Все будет хорошо, малыш, — прошептала я, качая его. — Сейчас раздобудем еды, и в путь. Обещаю, больше никто не сможет нас разлучить.

Вернулась старуха минут через десять, тяжело ступая и прижимая к груди большой глиняный горшок, накрытый полотенцем. За ней служанка несла поднос с хлебом, сыром, парой яблок и запечатанным кувшином воды.

— Вот, — буркнула старуха, ставя горшок на стол. — Овсяная каша с маслом и медом. Свежая. Пока не остыла — ешь. А это, — она кивнула на поднос, — возьмешь с собой.

Я подошла к столу, сняла полотенце с горшка. От каши шел густой, успокаивающий аромат. Желудок тут же требовательно заурчал.

— Спасибо, — сказала я искренне, доставая ложку. — То, что мне сейчас нужно.

Старуха лишь фыркнула, но уже без прежней резкости:

— Только не вздумай тут задерживаться. Пока госпожа не передумала.

Я кивнула, села за стол и принялась есть. Каша была теплой, нежной, с легкой сладостью. Совсем не то, что давали в узнице. С каждым глотком ко мне возвращались силы, а туман в голове понемногу рассеивался.

Когда тарелка опустела, я аккуратно сложила провизию в мешок, поблагодарила старуху и снова взяла Валерку на руки.

— Ну вот, теперь мы готовы.

Старуха молча кивнула в сторону двери:

— Теперь иди. Тебя проводят до портала. Доставят прямиком в Златоколосницу.

— Портала?.. — охнула я. — Серьезно?!

Удивлению моему не было предела. Я-то думала, нам с Валеркой придется проделать немалый путь. Но реальность превзошла ожидания. Если есть возможность без проблем перенестись из одного места в другое, то почему бы не воспользоваться им?

— Господам не нужно, чтобы ты шла через их владенья, — буркнула старуха.

Ах, вот, в чем дело. Им просто невыгодно, чтобы все их подданные увидели меня. А ну, как кто-то согласится приютить отверженную мать и ее дитя.

— Понятно, — обронила я и шагнула к двери.

В коридоре уже стояли те же стражи.

— Возьмите корзину и мешок, — сказала я прямо, не дожидаясь вопросов. — Разве не видите, что у меня на руках ребенок?

Стражи переглянулись. Тот, что со шрамом, хмыкнул:

— Мы не слуги. Нам велено проводить, а не таскать поклажу.

Я выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. Внутри закипала злость — не та, что слепит, а холодная, ясная.

Глава 9

Стражник поставил корзину у моих ног, второй закинул мешок. После они как будто нажали на невидимые кнопки на арке, и мигом отскочили. Тот, что со шрамом, осенил себя каким-то знаком. И это очень не понравилось мне. Совсем нет. Как будто нас с Валеркой не на ПМЖ отправляют в другое место, а... Прощаются. Избавляются навсегда.

Я шагнула вперед и наткнулась на невидимую и непроходимую стену. Перед лицом словно возникла непреодолимая преграда: плотная и холодная, как металл.

— Что это?! — крикнула я стражам.

Они стояли на безопасном расстоянии, не приближаясь к порталу. Тот, что со шрамом, все еще держал руку в странном жесте — пальцы сложены в знак, которого я не знала. Второй отступил еще на шаг, спрятав руки за спину.

— Вы что сделали?! — голос дрогнул, но я тут же взяла себя в руки, крепче прижала Валерку. Он заерзал, почувствовав мое напряжение, но не заплакал. — Откройте проход!

— Так оно и работает, — глухо ответил страж со шрамом, не глядя мне в глаза. — Портал активирован. В остальном мы не причем.

— Выпустите нас!

— Выхода нет, — отрезал второй. — Твоя судьба решена. Решена госпожой Алкарисой.

Внутри все похолодело. Стражи знали явно больше, чем говорили. Но путь к отступлению действительно отрезан. Теперь только вперед.

Я снова ощупала невидимую границу — упругая, непроницаемая. Руны на арке вспыхнули ярче, синий свет стал почти ослепительным. Ветер усилился, закручиваясь вокруг нас вихрем. Валерка тихо всхлипнул, уткнувшись в мое плечо.

«Спокойно. Дыши. Ты не одна. У тебя есть он. И пока он рядом — ты сильнее, чем думаешь».

Я выпрямилась, посмотрела прямо на стражей — теперь уже без страха, только с холодной решимостью.

— Ох, не по сезону вы, ребята, поляну топчете, — произнесла четко, чтобы услышали. — Я вам не хрупкая роза. А живучий одуванчик. И я еще вернусь.

Стражи переглянулись. Тот, что со шрамом, наконец, опустил руку, но в глазах его мелькнуло что‑то… не то беспокойство, не то сомнение.

— Это не тебе решать, — бросил он, отступая еще дальше. — Разрешения отпускать госпожа Алкариса не давала.

— А я и не просила разрешения, — усмехнулась я, крепче обнимая Валерку. — Просто предупредила.

Сияние вокруг нас стало невыносимым. Свет поглотил все: и стражей, и сад, и даже ощущение времени. Я зажмурилась, прижала Валерку к груди, чувствуя, как мир рассыпается на осколки. Может быть, именно так работают порталы. Мне сравнить было не с чем. И все же во всем происходящем было что-то неправильное, неестественное. Шестое чувство подсказывало: что-то идет не так.

И Валерка почувствовал.

Он вдруг весь напрягся своим маленьким тельцем, покраснел от натуги и издал звук, напоминающий раскат грома и одновременно львиный рык. Как такое малюсенькое создание могло выдать такое, я представить не могла. Видимо, от сильнейшего испуга. Я бы тоже с удовольствием покричала, но сдерживалась из-за ребенка.

Свет немного поутих.

Также, как и ветер…

Портал как будто сумел настроиться на нужную волну и теперь нес нас бережно, почти нежно. Валерка успокоился, улыбнулся и обнял меня за шею.

— Ну вот, малыш, все в порядке, — заключила я, мягко массируя его спинку. Добавлять «наверное» не стала, потому как мысли материальны. — Скоро будем на месте. В Златоколоснице.

Произнося вслух название местности, я мысленно представляла себе пшеничные поля. Со зрелыми золотыми колосьями, покачивающимися на ветру. Почти воочию видела тихие улочки, вымощенные гладким булыжником, и домики с резными ставнями и черепичными крышами — красными, как спелые яблоки. За оградами — палисадники с пышными пионами и вьюнками; над крышами вьется легкий дым из печных труб, пахнет свежевыпеченным хлебом и топленым молоком.

В воображении рисовалась широкая площадь с колодцем в центре, где по утрам собираются соседки, чтобы обменяться новостями, набрать воды, посмеяться над проказами деревенских ребятишек. Где‑то рядом — пастбище: коровы с медными колокольчиками на шее лениво жуют траву, овцы сбиваются в белое пушистое облако, а пастушок в широкополой шляпе наигрывает на дудочке незатейливую мелодию.

За полями — лес, полный ягод и грибов, с тропинками, уводящими к тихому озеру с кувшинками. По вечерам над водой стелется туман, а в траве зажигаются огоньки светлячков. В доме всегда тепло, на столе — каравай, мед в сотах, парное молоко. И главное — никто не смотрит косо, не шепчется за спиной, не грозит изгнанием. Просто жизнь. Простая, мирная, своя.

Неужели наконец-то заживем спокойно?

Так, как мне всегда втайне мечталось. Вот уж отдохну по-человечески. Никаких тебе узниц, стражников и прочих вертухаев.

Я улыбнулась, прижимая к себе Валерку.

— Вот увидишь, малыш, там будет хорошо. Мы найдем домик у самого поля, чтобы ты просыпался под пение птиц. Будем собирать ягоды, лепить пирожки с малиной, гулять у озера или речушки…

Мой голос звучал уверенно, будто я уже видела все это наяву. Будто достаточно лишь произнести, и мир подстроится, подарит нам тихий уголок, где можно дышать свободно и не ждать удара в спину.