Мама для Пиявки, или Дракона в мужья не предлагать

Глава 1

— Сколько за лепешку?

Я старалась не слишком жадно смотреть на выложенную на лотке румяную выпечку. Еще горячая, ароматная. В кошельке было всего три медных селя. Проще сказать: не было ничего. Но я уже сутки ничего не ела, если не считать горсти ягод борятника.

Продавец, рослый краснощекий детина в грязном фартуке, окинул меня подозрительным взглядом:

— Два селя.

Я сглотнула, давясь слюной, ткнула пальцем в крошечный пирожок:

— А это?

Он даже хохотнул:

— Четыре!

Надо думать, — пустая лепешка дешевле всего. На оставшийся сель я смогу купить разве что кружку воды. Желудок громко заурчал — запах был невыносимый. Как говаривал папенька: «Денег нет — и это не деньги». Лучше сдохнуть с голоду когда-нибудь потом, чем прямо сейчас.

Я протянула две монеты:

— Дай лепешку.

Продавец подцепил румяный круг деревянной палочкой. Я выхватила, словно боялась, что тот передумает. И тут же пошла прочь, торопливо осматриваясь. Лишь бы не нарваться на стражу. Жадно вдыхала аромат выпечки, не решаясь откусить. Но и делить это жалкое угощение было бессмысленно — половиной совсем не наемся, все равно, что не ела. Но, что имею — все мое! И сам демон Бушарад не отберет!

Казалось, все только и таращились на мою лепешку. Да я за нее прибью! Я свернула в узкую улочку, на которой было не так многолюдно. Приглядела укромный уголок под дырявым навесом у груды старых корзин. Уселась на каменный выступ, вытянула ноги, прислонилась к стене. Снова вдохнула аромат моей бесценной лепешки. Глянцевая, словно лакированная корочка просто сводила с ума. При одной мысли о том, как она хрустит, можно было захлебнуться слюной.

Я облизала губы, открыла, было, рот. Но, тут же, замерла, буквально шкурой чувствуя пристальный взгляд. Будто в меня иголкой тыкали. Я с опаской осмотрелась — не хватало только крыс этого жирного борова Фарвана — тогда я в полной заднице. К такому я точно не готова… Но все было спокойно. Редкие прохожие не обращали на меня никакого внимания, однако противное чувство не отпускало.

Я снова поднесла лепешку к губам. Но кусок буквально не лез в горло, точно за руки держали. И проклятой иголкой тыкали и тыкали. Я снова осмотрелась. Все та же тихая улочка, редкие прохожие, которым не было до меня никакого дела. Да и корзины загораживали меня от чужих глаз. Вдруг я застыла, заметив между этих самых корзин два огромных васильковых глаза, жадно впившихся в мою лепешку. Надо же, какие глазищи…

Ну, уж, нет!

Я спрятала лепешку в складках юбки. Мое — до последней крошки! Кто бы там не глядел! Поднялась и вышла из-под навеса. Придется искать другое место, иначе точно подавлюсь. Я дошла до конца улицы, нырнула в каменную арку. Поднялась по крутым ступенькам и свернула за угол в пустынный переулок. Но не отпускало мерзкое ощущение, будто ко мне привязали веревку, словно поводок. И чем дальше я отходила, тем сильнее она натягивалась.

Я прибавила шаг, прошла еще немного. Не выдержала, остановилась и обернулась. Этого только не хватало! Такие глазищи точно ни с чем не перепутать!

Посреди дороги стояла хорошенькая цыпляче-рыжая девчонка лет пяти. Лохматая, чумазая. Но я даже издалека видела, что платье на ней стоило сумасшедших денег, хоть и было грязным. Ее семья, уж точно, не бедствовала. Так что, нечего на мою лепешку глазеть! Как только она угналась за мной своими маленькими ногами?

Я строго посмотрела на нее:

— А, ну, не ходи за мной! А то матери пожалуюсь! Иди домой!

Я тут же развернулась, дошла до конца переулка, свернула за угол и прибавила шаг. Главное, чтобы малявка не догнала. Вот привязалась! Как пиявка!

Но уже знакомое ощущение поводка наводило на определенные мысли… Я вышла на небольшую площадь с пересохшим фонтаном, обернулась. И уже даже не удивилась, обнаружив в нескольких шагах эту мелкую поганку. Бегает она быстро… Малявка снова таращилась на меня, хлопала огромными синими глазищами.

Я беспомощно огляделась. Почему она привязалась именно ко мне, а не к какой-нибудь упитанной чистенькой горожанке или лоточнице. Там бы точно что-то перепало, если она позарилась на мою лепешку. Ну, уж, нет! Меня этими глазками не разжалобить! Не на ту напала! Братьев-сестер у меня нет, как и потребности, тут же, холить и лелеять. Пусть кто-нибудь другой с ней возится! Домой отведет, в конце концов.

Я снова развернулась и решительно пошла через площадь. Остановилась у фонтана, снова обернулась — расстояние между мной и этой пиявкой не увеличилось… Я миновала площадь, свернула в очередную улочку. Рыжая малявка так и тащилась за мной. Терпение лопнуло.

Я подошла к ней:

— Зачем за мной ходишь? — старалась, чтобы голос звучал грозно.

Девчонка молчала. Только глазищами хлопала.

— Домой иди, поняла? Мать есть у тебя?

Та не сводила с меня глаз, будто заколдовать хотела. Аж стало не по себе. И все так же молчала. Немая, что ли?

Я поджала губы:

— Ну, что вылупилась? Домой, говорю, иди. Отвяжись от меня.

Да что же это такое!

Она вдруг взяла меня за руку, сжала теплой грязной ладошкой. Хоть провались! Да уж, кремень из меня не вышел. Я сдалась, с сожалением выдохнула:

— Есть хочешь?

Девчонка кивнула, смущенно улыбнулась, сверкнув мелкими зубками. И будто вся засветилась со своими цыплячьими волосами. Ну, и как обидеть такое чудо в перьях?

— Объявилась ты на мою голову… — Я увела ее с дороги к стене. — Я сама голодная, понимаешь? В чужом городе. А мне еще в Даламару неделю идти. А денег нет. Мне самой мало, понимаешь?

А она лишь доверчиво таращилась и все так же улыбалась. Я покачала головой от досады:

— Как звать-то тебя? — Я ткнула пальцем себе в грудь: — Я — Розалина. А ты?

Глава 2

Я замерла, не понимая, как могла так бездарно влипнуть. Всю дорогу была очень осторожной — всегда уходила от стражи. А из-за этой малявки… Медлить было глупо — расстояние между нами сокращалось. Но и бежать у них из-под носа — сразу выдать себя. Может, все еще обойдется? Не такой, уж, я и великий преступник, чтобы везде в лицо узнавали.

Я посмотрела на Пиявку — она все так же держалась за мою юбку, хлопала глазищами. Мусолила лепешку. Скорее, облизывала, чем ела. Я подхватила девчонку на руки, обняла и решительно пошла навстречу страже. Звонко чмокнула Пиявку в грязную щеку:

— Сейчас, моя детка. Вернемся домой, и твоя любимая мамочка тебя вкусно покормит. — Говорила нарочито громко, чтобы все слышали. — Только сначала помоемся. Ладно? Смотри, какая ты у меня вся чумазая! Разве это прилично для льери? Тебя нужно отругать!

Пиявка лишь обхватила меня за шею, прижалась и сопела. Жесткая вышивка ее рукава царапала щеку, как наждак. Золота точно не пожалели! Осталось лишь догадываться, как маленькая девочка из богатого дома оказалась одна на городских улицах. Не иначе, удрала. Вон она, какая шустрая, хоть привязывай. Нянькам головы посшибают. Раззявы! Наверняка они уже весь город оббегали. Было бы славно, если бы навстречу попались — гора с плеч.

Как назло, снова невыносимо зажгло под лопаткой. Я чуть Пиявку не уронила. Вот угораздило! Я сцепила зубы. Ладно, это потом… Сейчас важнее пройти стражу.

Не сказать, чтобы на нас совсем не обратили внимания — проводили взглядами. Но чрезмерного любопытства стража не выказала. Я завернула за угол, замерла, слушая удары сердца. Наконец, опустила Пиявку на землю и осторожно выглянула. Хвала Великому — стражники уходили. И только теперь я поняла, что у меня предательски дрожат руки. Я, правда, испугалась. Если попадусь страже — меня передадут Фарвану. А там лишь два выхода: или долговая тюрьма, или… Я скривилась от омерзения. Фу! Даже думать противно! Ни за что! Лучше тюрьма. А еще лучше — добраться до Даламары и сесть на корабль. Как можно скорее.

Я с облегчением выдохнула, опустила голову. Взгляд упал на Пиявку. Ну и что теперь с ней делать? Ей домой надо. Надеюсь, она знает, куда идти… Еще и молчит, как назло.

Я присела, поправила Пиявке волосы, упавшие на лицо. Та просияла от моего жеста, глазенки загорелись. Она снова поднесла лепешку к губам, немножко погрызла, будто стеснялась.

Я выдохнула:

— Ну? Что мне с тобой делать, чудо в перьях?

Вместо ответа Пиявка подалась вперед и повесилась мне на шею. Обхватила ручонками. Даже ткнулась в щеку губами. И снова спину запекло.

Я поспешно поднялась, буквально не зная, куда себя деть. Это было так… странно, что казалось, будто я краснею. Тоже мне, растаяла! Никогда с детьми не сюсюкалась — и не буду. Не мое это! Но… Великий, что же с ней делать? Не бросать же посреди улицы? Не по-людски это как-то. Малявка совсем. Любой может обидеть.

Я снова присела, посмотрела в ее синие глаза:

— Ты знаешь, где живешь?

Пиявка, вдруг, с готовностью кивнула:

— Во дворце, — звонкий голосок звякнул колокольчиком.

Я от неожиданности едва не села прямо на дорогу. Значит, эта мелкая поганка разговаривает! А мне только голову морочила! Ну, Пиявка!

Я с трудом сдерживалась, чтобы не накричать на нее.

— Во дворце, значит…

Тоже мне, открытие. По ее платью сразу видно, что не в лачуге. Городишко хоть и небольшой, но я его совсем не знала. Сколько здесь вообще дворцов? Хоть бы один.

— Как тебя зовут?

Она умильно улыбнулась:

— Пиявка! — и тут же заливисто расхохоталась.

— По-настоящему?

— Пиявка!

Поганка продолжала хохотать и ничего больше не отвечала. Кажется, мое прозвище ей, страх, как понравилось. Ну, Пиявка! Была бы я ее мамашей, так по заднице наваляла! Она бы у меня по струнке ходила!

Я выдохнула, стараясь набраться терпения. Ну не умею я! Не умею и не хочу! Стелись теперь тут перед этой козявкой, чтобы что-то выудить! Развернуться бы да уйти прочь. Но как теперь уйти, Великий?! Совесть загрызет. Подведу это чудо к воротам, стукну. Посмотрю издалека, что ее впустили. И прочь из города. Без денег здесь все равно нечего делать — только лишние риски.

Я снова постаралась набраться терпения. Взяла Пиявку за руку:

— Пиявочка, миленькая… У тебя мама есть?

Та с готовностью кивнула. Прекратила хохотать и теперь просто широко улыбалась. Давила милотой, аж зубы сводило.

— А папа?

Она снова кивнула.

— Как зовут твоего папу?

Я очень надеялась, что она назовет имя или, хотя бы, титул. В богатых домах дети такие вещи знают с пеленок. Но Пиявка осталась собой… Сложила губы бантиком:

— Папа.

— Ну, имя же у него есть? Как его зовут?

А теперь просто хлопала глазами…

Ну, Пиявка!

Разговор выходил бестолковый, к тому же, мы начали привлекать внимание. Я взяла ее за руку:

— Пошли, хулиганка.

Та не возражала. Довольно семенила рядом, размахивая лепешкой. Я в этой суматохе даже кусочка не откусила… Теперь придется таскаться по городу в надежде отыскать нужный дом. Даже у прохожих не спросишь — не о ком спрашивать. Да и будет выглядеть это все очень подозрительно. Я больше походила на Пиявкину прислугу — и то с натяжкой... Любой может стражу позвать. Нет уж! Никакой стражи.

Мы кружили по городу, но поиски с места не сдвинулись. Я указывала на пару приличных домов, вполне себе богатых, но Пиявка отвечала решительным отказом — не те. А, может, врала? Умеет такой маленький ребенок врать? Кто ее знает… И мы снова блуждали по улицам без какого бы то ни было результата. Зато я заметила одного подозрительного делягу с мерзкой рожей, который все время оказывался позади. И что-то мне подсказывало, что случайностью здесь не пахло. Не бывает у хорошего человека такой гадостной рожи. Раз увидишь — никогда не забудешь. Папа называл таких хвостами. Оставалось лишь проверить.

После очередного поворота я подхватила Пиявку на руки, галопом перебежала улицу и юркнула в подворотню. Опустила девчонку на землю и осторожно выглянула. Хвост выскочил на дорогу, растерянно озирался. Никакого сомнения — мне не показалось, он тащился за мной. Что ж… дело плохо. Очень и очень плохо… Фарван не отстанет. Крепко же я по нему проехалась, что никак спустить не может. Даже ищеек организовал… Я почти не сомневалась, что дело уже совсем не в деньгах. Достоинство я его задела! Мужское! Во всех смыслах…

Глава 3

— Пиявка!

Я растерянно озиралась, не веря собственным глазам. Не могла же она испариться?!

— Пиявка!

Забыв об осторожности, я выскочила прямо на дорогу. Вертелась на месте, совсем как недавний Хвост. Народу было немного, и улица отлично просматривалась в обе стороны. Но приметной золотой макушки нигде не было. И сердце буквально сдавило тисками, разлилось беспокойством. Великий, где же она?

Я вернулась в подворотню, проверила калитку, но утопленный в нише проем был заложен камнями — этим ходом давным-давно никто не пользовался. Мелкая поганка могла только выбежать на улицу… Ну, Пиявка!

Я снова огляделась, едва не плача. Куда же она диранула? Что теперь делать? Где искать? Я скорым шагом пронеслась по улице от начала до конца, тщетно высматривая девчонку. Свернула в ближайший переулок. Но все это было совершенно бесполезно, лишь опять едва не столкнулась со стражей. Оставалось только молиться, чтобы Пиявка смогла вернуться домой. Больше я уже ничем не могла ей помочь, хоть и очень хотела. Сама не знала, почему. Она такая маленькая… И такая глупая! Настоящая бестолочь!

Несмотря на все мысленные призывы к здравому смыслу, я никак не могла закончить поиски. Металась по улицам, как шальная, и смотрела во все глаза. Наверняка Пиявка уже давным-давно сидела дома и трескала варенье большой ложкой. Если нагоняй не получила. А я просто теряла время… и переживала, не пойми зачем. Пусть ее непутевая мамаша переживает. Сидят на мешках с золотом, а за ребенком уследить не могут. А, может, правду говорят, что богачам до своих детей нужды нет? Свалили на нянек — да и дело с концом.

Небо начало розоветь, солнце клонилось к закату. Нужно успеть выйти из города до закрытия ворот, иначе меня примут за бродягу. Или того хлеще — за непотребную девицу. Однажды уже было — еле ноги унесла. Снова испытывать судьбу совсем не хотелось.

Я запретила себе думать о Пиявке. Хватит. Это точно не моя головная боль. Я, наконец, беспрепятственно миновала городские ворота и пошла по западной дороге. Жевала свою давно остывшую лепешку, понимая, что этого ничтожно мало. Надо хотя бы найти каких-нибудь ягод. А лучше — умудриться поймать рыбу или еще какое зверье. Иначе ноги протяну… К счастью, я не была изнеженной неумехой, как благонравные барышни. Съем все, что бегает. Спасибо папеньке… Но если бы не он… я бы и не оказалась в такой заднице…

Мы всегда жили вдвоем — я и отец. И все бы ничего, если бы не его пагубная страсть… Папенька был игрок. Самый заядлый и самый неисправимый. Всю жизнь, сколько я его помнила, не вылезал из игорных домов. Это если водились хоть какие-то деньги. А если денег не было — проигрывал вещи из дома прямо на городских улицах. Порой снимал с себя последнее платье. Великий, как же мне было стыдно, когда его приводили домой пьяного в одном исподнем! Весь город знал! Стыдно раз, стыдно два… а потом я научилась смотреть на это, как на погоду. Я ничего не могла сделать. А отец на следующий день горько плакал и в сотый раз давал обещание больше не играть. И, конечно, тут же нарушал его. А вот клятву Бушараду давать не решался — знал заранее, что не удержится.

Тетка Эльда, травница-вдова, живущая через улицу напротив, говорила, что мужчина он, по сути, неплохой, душевный, только, уж, очень слабый. Не может противиться соблазну, когда в правое ухо нашептывает демон. Даже жалела его. И меня жалела. А я всегда втайне мечтала, чтобы отец женился на ней. И как бы хорошо мы зажили втроем… Если бы я только могла выбрать себе маму — выбрала бы Эльду. Только повзрослев, стала понимать, что за такого, как папенька, никто в здравом уме не пойдет.

Когда в доме не было еды, Эльда подкармливала меня. Учила между делом мелкой женской ерунде: зашить, приготовить, иногда про травы рассказывала. Но, подрастая, я стала понимать, что та и сама не была богачкой. На травах жирком не обрастешь. Лишний рот — большая обуза. И я перестала у нее столоваться. Удила рыбу в реке, научилась ставить силки, собирала ягоды, орехи, грибы. Излишки всегда старалась продать. А деньги хранила у Эльды — чтобы папенька не добрался. Пару раз зимой воровала хлеб… и такое было.

Полгода назад отец, вдруг, очень переменился. Я даже в мыслях боялась это проговаривать, чтобы не спугнуть удачу. Он перестал играть. Совсем. И я, и тетка Эльда были порядочно удивлены. Он нанимался на работы и даже приносил приличные деньги. Но хватило этой благодати лишь на месяц. В один прекрасный момент отец выгреб всю скопленную сумму, ушел в игорный дом и больше домой уже не вернулся. Как я узнала от людей, он снова проиграл все, что было. С горя напился и неудачно упал в темноте на городской улице… Я давно понимала, что все может закончиться именно так…

А потом я узнала, что отец должен был Анту Фарвану, владельцу самого большого игорного дома, сумасшедшую сумму. Он под расписку брал займы, чтобы тут же их проиграть. И вместо того, чтобы унаследовать имущество, я унаследовала неподъемные долги в виде толстой пачки векселей…

Жирный боров Фарван явился лично. В компании городской стражи и крючка из судейских. Потребовал выплаты. Единственное, что я смогла выторговать — рассрочку платежа. Но это было слабым утешением — сумма оказалась слишком большой. Сколько лет мне придется ее выплачивать? К тому же, я столкнулась с еще одной проблемой — в Базене никто не хотел брать меня на работу. Даже на самую черную. С утра до ночи я бегала по городу, но везде отвечали отказом. Я недоумевала до тех пор, пока тетка Эльда не открыла мне глаза — Фарван имел в городе достаточную власть, чтобы запретить людям нанимать меня. Он не хотел моих денег…

Чего именно он хотел, я узнала в день первого платежа, который так и не смогла собрать. Этот боров все заранее рассчитал. Сначала прислал человека за деньгами — знал, что не отдам. А когда я сказала, что не смогла собрать сумму и попросила об отсрочке, тот пригласил меня обсудить этот вопрос с Фарваном лично.

Эльда была права — этот урод не хотел денег. Он попросту предложил сделку: спишет все долги, если я буду с ним, кхм… поласковее. Пугал тюрьмой, заявлял, что никто в этом городе на мне никогда не женится из-за репутации отца, и рассчитывать мне не на что. Кроме его широкой души и прочих частей тела, разумеется… Он даже не сомневался, что я обрадуюсь такому щедрому предложению. Обещал, что буду кататься, как сыр в масле.

Глава 4

Пиявка висела у меня на шее — не оторвать. Я с трудом поднялась, перехватывая ее поудобнее. Маленькая-маленькая, а вес ощутимый… Будто камней за корсаж насовала! С нее станется! Не ребенок, а настоящая чума!

Великий… Что теперь делать?

Я растерянно замерла, так и держала ее на руках. Не помню, когда чувствовала себя настолько беспомощной. Что делать?

Теперь задерживаться на дороге было опасно вдвойне. Нужно найти ночлег и к утру решить, как поступить. Не могла же я тащить Пиявку за собой. У нее есть дом. Наверняка есть тот, кто за нее переживает. Да это даже незаконно! Я головы лишусь! Это чужой ребенок! Чужой! И ладно бы, какая оборванка, которую мать бросила! А тут теперь докажи, что я никакого умысла не затаила! Я даже покачала головой: нет, так дело точно не пойдет. Будто у меня мало проблем!

Я выдохнула стараясь взять себя в руки:

— Пойдем к речке. Поняла?

Пиявка лишь кивнула.

Я давно приметила, что справа за деревьями петляла река — места лучше уже не найду. Мы продрались через подлесок, вышли к пологому берегу. Я расчистила место, развела костер. Пиявка все это время терпеливо молчала, сидела тихо, но на ее шкодной мордашке читалось какое-то необыкновенное умиротворение. Я тоже молчала — все никак не могла прийти в себя. Ну, Пиявка! Накричать бы на нее. И всыпать по первое число! Но мне надо было хоть что-то из нее вытянуть. Начну ругаться — совсем ничего не скажет. Та еще девица — это уже ясно! Подарочек! Не верю, чтобы эта поганка не знала собственного имени или имени отца. Просто вредничала. Знать бы, что творится в этой цыплячьей голове! Как она вообще умудрилась меня найти?

Я вытащила из сумки старый рыболовный крючок, поплавок и моток веревки. Срезала ветку орешника и принялась мастерить удочку. Пиявка наблюдала за мной, затаив дыхание. Мелочь любопытная!

Я улыбнулась:

— Интересно?

Та кивнула, глазенки горели. Я буквально чувствовала, что на ее кукольных губах застыл вопрос.

— Удочку мастерю. Попробуем рыбу поймать. Есть хочешь?

Пиявка снова кивнула. Конечно, весь день голодная мотается. Вот бестолочь! И снова молчит. Нет, так дело точно не пойдет…

— И я хочу. Видела, как рыбу удят?

Она покачала головой.

— Значит, сейчас увидишь. Поймаем самую большую. — Если вообще повезет... Впрочем, разгар лета — должен быть самый клев. Добавила громко: — А потом мы ее зажарим и съедим. Будет вкусно. Надо только червяка найти. Чтобы рыбу приманить. Поняла? Заметишь червяка — сразу мне скажи. Хорошо?

Пиявка деловито приосанилась, кивнула и тут же подорвалась с места. Теперь топталась вокруг костра, глядя себе под ноги — не иначе, червяка искала… Ну-ну… Дождей здесь с неделю не было — все попрятались.

Вдруг, она выкрикнула:

— Здесь! — и указала пальцем.

Я проследила ее жест:

— Что там?

— Червяк!

Я отложила удочку, подошла. Никакого червяка там, конечно, не было — сочиняет. Надо будет копать ближе к воде.

Я покачала головой:

— Нет, здесь ничего нет. Ищи лучше.

Пиявка даже притопнула ногой, сверкнула глазищами:

— Здесь червяк! — Она подхватила первую попавшуюся палку и попыталась раскопать. Не хватало, чтобы руки поранила!

Видя, что дело безнадежно, я достала нож и велела Пиявке не лезть под руку. Пусть сама увидит, что сочиняет. Но едва я вывернула ком земли, как черви из него буквально посыпались. Здесь на сто удочек хватит!

Пиявка просияла, чуть не засветилась от восторга:

— Как много червяков!

Она тут же присела и без малейшего страха начала собирать их в маленькую ладошку. Но этого, тут же, показалось мало, и она принялась грести их в подол. Я не стала ее одергивать — все равно грязная. Но такая счастливая!

Через пару минут мы закинули удочку и сидели рядом на берегу. Пиявка прижалась ко мне, не отрываясь, смотрела на белый поплавок, хорошо заметный в отсветах костра. Это было так странно… Я знала эту пигалицу всего день, а казалось, что мы с ней много раз вот так сидели на берегу и удили рыбу. Не понимаю, что она со мной сделала, что я размякла, как последняя кумушка? Нет, так не пойдет. Нам с Пиявкой совсем в разные стороны — и никакого компромисса. Великий… но как же ее теперь вернуть домой? Да так, чтобы самой не влипнуть? Как ее разговорить?

Я взяла ее за руку, проверяя, не похолодели ли пальцы:

— Не замерзла?

Пиявка покачала головой. Не врала — ручонка, впрямь, была горячей, как печка. Она прижала к своей груди мою ладонь:

— Ты холодная.

Я отняла руку:

— Нет, мне не холодно. Правда.

Сама не могла объяснить, почему меня так пробрало от этого жеста. Все это было странно, неправильно. Казалось, будто нас вдвоем накрыли большим стеклянным колпаком. Только потом я поняла, почему. Рядом с нами не было ни единого комара. Они плотно гудели где-то в отдалении, будто за стеклом, но не подлетали. Надо же… Что им так не нравилось?

Я повернулась к Пиявке:

— Как тебя зовут? По-настоящему? Скажешь?

Поганка похлопала глазищами:

— Пиявка!

— Перестань! Это прозвище я придумала. И оно дурацкое. Такая хорошая льери не может быть какой-то пиявкой. А у тебя наверняка очень красивое имя. Ведь так?

Девчонка кивнула.

— Ну? Какое? Как тебя мама называет?

Она посмотрела на меня, как на дуру, будто я спрашивала очевидную глупость:

— Пиявка.

Я надула щеки и выдохнула, понимая, что еще немножко — и терпение лопнет. Никогда я не была особо терпеливой. И тут меня надолго не хватит…

— Тебе так понравилось быть Пиявкой?

Поганка просияла широкой улыбкой.

Мда… хорошая детка — с места не свезешь. Папенька говорил, что я тоже была, страх, какая вредная. Наверняка нарочно говорил, никакая я не вредная. Очень даже покладистая и понимающая. Но, это я. А с Пиявкой что делать? Интересно, в кого она такая: в мамашу или в папашу?

Папашу…

Я снова уставилась на Пиявку:

Глава 5

Я рывком подняла Пиявку, стряхивая ягоды на землю:

— Не смей! Не смей, слышишь?! Это яд! — Опустилась на колени, ухватила девочку за подбородок: — Плюй! Слышишь?! Плюй! Сейчас же!

Та лишь хлопала глазами, в которых подозрительно задрожала влага. Кажется, сейчас разревется. Я была, как в лихорадке, сама едва не ревела. Пиявка была вся перемазана ядовитым соком, и от страха у меня буквально чернело перед глазами. Что же делать? Я сжимала ее ручонку, заглядывала в лицо:

— Детка, открой рот! Покажи, что во рту! Открой рот, миленькая! Пожалуйста!

Пиявка, все же, открыла рот, но жеваных ягод там не оказалось.

Проглотила…

Великий, сохрани! Проглотила!

Я снова трясла ее:

— Сколько ты съела? Много? Скажи мне, детка!

Та молчала. Я понимала, что пугаю ее своими криками, но ничего не могла поделать. Нужно, чтобы ее стошнило. Немедленно! Но как заставить? Я совсем не умела обращаться с детьми! Что с ней делать?

Я заглянула Пиявке в лицо:

— Нужно все это достать, понимаешь? Эти ягоды, которые ты съела. Иначе ты умрешь! Понимаешь? Нужно, чтобы стошнило. Давай! Нагнись!

Ничего она не понимала. Стояла и хлопала глазами. Но мне казалось, что ее тонкие полупрозрачные веки уже тяжелеют, а взгляд соловеет. Сколько надо такой крохе? Да просто лизнуть! Дети бедняков с пеленок знают, что эти ягоды есть нельзя! Я должна что-то сделать. Хоть что-то! Великий, помоги мне!

Известный способ — два пальца в рот. Проще простого. Но как это сделать с Пиявкой? Великий, дай мне сил! Пусть она меня за это возненавидит, но я не стану просто стоять и смотреть, как она умирает.

Я обняла ее, прижала к себе:

— Прости меня, детка, но так надо.

Не дав опомниться, опрокинула ее через свое колено, свесила головой вниз и быстро засунула пальцы ей в рот, стараясь надавить на основание языка. Пиявка будто очнулась. Завизжала, извивалась, как уж, а мелкие острые зубки накрепко впились в мои пальцы. Я не ожидала, что ребенок может оказаться настолько сильным. Пес с ними, с пальцами! Ну же!

Наконец, она обмякла, а ее желудок исторг черное содержимое. Великий! Здесь не меньше пригоршни! Оставалось лишь молиться, чтобы я успела.

Я поставила рыдающую пиявку на ноги, снова обняла. Та нещадно колотила меня кулачками. Я поцеловала ее в лоб:

— Прости, маленькая. Теперь обязательно нужно попить.

Я посмотрела на полыхающий костер. Надеюсь, хотя бы мелкие ветки успели прогореть до углей. Больше у меня не было никаких идей.

Я посадила Пиявку на землю, утерла ей рот собственной юбкой:

— Сиди здесь!

Кинулась к сумке, достала деревянную чашку. Набрала воды в реке и рухнула на колени у костра. Ворошила палкой горящие ветки, прикрывая лицо ладонью от вылетающих снопов искр. Наконец, выбрала несколько тонких прогоревших веточек. Искрошила их в чашку, обжигая пальцы. Поднесла к губам рыдающей Пиявки.

— Это невкусно, детка, но нужно все выпить. Все до капельки. Давай, миленькая! Потихоньку.

Та вертела головой, фыркала, старалась выбить чашку из моей руки.

— Пожалуйста! Выпей, и я больше не буду. Так надо.

Пиявка сдалась. Видно, поняла, что не отстану. А, может, начала слабеть. Этого я боялась больше всего. Наконец, она сделала крошечный глоток и тут же скривилась. Заклацала зубами разжевывая кусочки угля, и высунула язык, пытаясь сплюнуть хрустящие крошки.

Я заглянула ей в глаза:

— Это надо проглотить, пожалуйста. Давай! Я обещаю, что потом съем весь уголь из костра, слышишь? А ты будешь надо мной смеяться. Договорились? Знаешь, как будет смешно! Давай, еще глоточек. Прошу тебя, детка!

Удивительным чудом Пиявка поддалась уговорам, и мне удалось влить в нее почти все, что было. Теперь оставалось только надеяться, что я успела. И молиться.

Я сидела на земле, держа Пиявку на руках. Рассказывала всякую ерунду, умоляя ее не закрывать глаза. Но девочка слабела на глазах, и меня накрывало паникой. Ее веки тяжелели, губы бледнели. И, обычно горячая, будто печка, она начала холодеть. Я растирала ее ледяные пальчики, пыталась согреть дыханием. Что еще сделать?

Я потрепала Пиявку по щеке:

— Открой глазки, детка, прошу! Тебе нельзя спать, слышишь? Пиявочка! Давай поговорим. Или споем песенку. Ты знаешь песенки? Я знаю много-много веселых песенок.

Ее губы дрогнули:

— Я хочу к папе.

Я кивнула:

— Хорошо. Завтра утром соберемся и пойдем к твоему папе. Я отведу тебя домой, и ты там будешь в безопасности. Слышишь меня? Только не спи. Я должна убедиться, что организм справился с ядом. Нельзя спать. Пиявочка!

Но я не могла требовать от ребенка невозможного. Пиявка все же уснула, и теперь мне оставалось только следить за ее дыханием. Она должна дышать.

Я уткнулась лицом в ладони, размазывала слезы по лицу. Сердце буквально обливалось кровью. Эта девочка не должна умереть. Ни за что не должна! Но что я еще могла?

Я замерла, пораженная неожиданной идеей. Почему я не подумала об этом раньше? Пусть это и последнее средство, но я должна испробовать все. Лишь бы демон Бушарад принял мою клятву. Я не могу позволить Пиявке умереть!

Я лихорадочно огляделась. Это счастье, что мы были у реки. В свидетели клятвы нужны четыре стихии: небо, земля, огонь и вода. У меня было все, что нужно! Я расчистила место у костра и вычертила палкой незамысловатый знак, знакомый каждому. Теперь единственное, чего не хватало — моей крови. Я села на колени перед знаком, взяла нож и без раздумий полоснула по левой ладони. Сжала кулак, дождалась, когда крупные вязкие капли упадут в центр пентаграммы. Теперь все было готово. Оставалось вспомнить точные слова.

— Демон Бушарад, почуй запах моей крови! Приди и явись! Приди и явись! Покупаю твою милость кровной клятвой, оставляю в залог свою жизнь. Демон Бушарад, спаси это дитя. Клянусь привести ее домой, передать из рук в руки, чем бы мне это не грозило. А не сдержу клятву — вся моя кровь, до капли, твоя. Будут свидетелями небо, земля, огонь и вода. Мои уста и твой слух.

Глава 6

Я просидела возле пиявки до тех пор, пока ей не стало заметно лучше, и она не засопела спокойным здоровым сном. Ну, Пиявка! Удивила — так удивила… Золотой огонь под ее кожей бесследно пропал, температура снизилась, и эта мелкая поганка походила теперь на самого обычного ребенка. А я все никак не могла прийти в себя. Голова буквально пухла.

Драконица…

Это же надо так влипнуть!? Великий! Я — самая невезучая неудачница на свете! Почему она прилепилась именно ко мне? И как оказалась совершенно одна на городских улицах? Впрочем, какая теперь разница! Завязла я по самые уши…

И самое кошмарное! Значило ли это, что тот огромный медный дракон, которого я видела в городе… ее… папаша? За ним Пиявка и понеслась? Меня мутило от одной этой мысли. Но других вариантов не существовало. Эта земля, как и Базен, относилась к южным провинциям, и верховную власть здесь представлял королевский наместник, живущий в Олороне. Дориан Ардар, Олоронский принц. Это имя знал каждый. Как имя демона Бушарада… Но с обоими предпочитали знаться на расстоянии. А лучше, вообще не знаться. Если бы Пиявка назвала это имя — я бы ни за что не поверила, в очередной раз сочла бы ее сказочницей. Но Олорон достаточно далеко… как она могла оказаться здесь совсем одна? Удрала от папаши на своих маленьких цыплячьих крылышках? Уж, с нее-то станется!

Я думала, что этой ночью уже не смогу уснуть, но усталость взяла свое, и я немного задремала. Проснулась на рассвете. Пиявка дрыхла самым блаженным сном. Губы и щеки порозовели. Пусть не надеется — так и останется Пиявкой, поблажек не будет. Этой козявке, уж точно, не стану в ножки кланяться, будь она хоть сто раз драконицей и принцессой! Мы теперь с ней огонь и воду прошли, почти родственники. Так что, перебьется. Я для нее жизнь в заклад поставила, и теперь десять лет не смогу просить помощи у демона. А вот папаша…Как сделать так, чтобы держаться от дракона подальше, и не нарушить клятву Бушараду? А, впрочем… меня наверняка погонят от ворот, как паршивую собаку. О вознаграждении я даже не помышляла — ноги бы унести. Значит, никто не останется в накладе. Каждый при своем. Но до Олорона отсюда пешком не меньше трех дней пути. А с Пиявкой — и того больше… если, конечно, она не обернется драконом и не домчит нас обеих… Но что-то мне подсказывало, что такая малявка этого точно не сможет.

К тому времени, как Пиявка проснулась, я успела заново наловить рыбы и запечь ее над костром. Нам обязательно нужно было поесть. Только теперь я боялась, что Пиявка затаит смертельную обиду за вчерашнее, и это все здорово осложнит. Может, она вообще не захочет теперь со мной идти. Она слишком маленькая, чтобы что-то понять.

Я заметила, что ее веки дрогнули. Пиявка открыла глаза, сонно огляделась. Я не стала подходить к ней, так и сидела у костра, ждала, как она отреагирует. И очень боялась, что побежит в лес, чтобы отделаться от меня. Пиявка села, потянулась. Потерла ладошками лицо. Смотрела на меня и молчала. Я застыла, не решаясь даже шевельнуться, чтобы ее не спугнуть. Даже не дышала. Ну? И долго мы будем так друг на друга смотреть?

Я постаралась, чтобы голос звучал, как ни в чем не бывало:

— Доброе утро.

Пиявка молчала. Но к этим ее молчаниям я почти привыкла — это могло не значить ничего. Просто такой характер.

— Хорошо спала?

Та смотрела исподлобья. Наконец, заявила:

— Ты злая!

Ну, вот, приплыли… Этого я и боялась… Хотя бы, пока никуда не бежала. Великий! Ну, какая из меня нянька? Какое надо терпение! Не умею, не люблю и не хочу! Но общий язык с этой пигалицей надо как-то налаживать. Я обязана отвести ее в Олорон. А если мы не поладим, это может обернуться огромными проблемами. Я могу не исполнить клятву и тогда… просто умру, как только Пиявка без моего участия попадет к отцу.

Я подняла палку с жареным карасем так, чтобы она видела, и начала жевать:

— Обиделась, да?

Пиявка молчала. Но теперь жадно смотрела на рыбу. Конечно, она хотела есть. Еще как! Я нарочно чавкала, облизывалась, закатывала глаза, изображая запредельную вкусноту. Не шедевр, конечно, но съедобно.

Я взяла еще одну рыбину, показала ей:

— Хочешь?

Она поджала губы и покачала головой.

Я кивнула:

— Ну, ладно, как хочешь. Ее лисичка принесла, сказала, что для тебя. Но тогда я сама съем, раз ты не хочешь. Мне больше достанется. Рыба очень вкусная.

Когда я была маленькая, папенька всегда меня обманывал всякими лисичками и зайчиками, когда я капризничала и не хотела есть. Я это хорошо помнила. То зайчик яблоко передал, то лисичка кусок хлеба с ветчиной… А лисичкой этой в большинстве случаев была тетка Эльда.

Я снова принялась чудовищно чавкать и облизываться, украдкой бросая взгляд на вредину. Но уже буквально шкурой чувствовала, что Пиявка вот-вот сломается. Она просто не знала, что такое голод. А сейчас уже почти узнала. Я слышала, что у детей короткая память. Может, если перебить негатив чем-нибудь хорошим, она это быстро забудет?

Я обглодала рыбью спину, оставив Пиявке реберную часть без костей, и принялась за вторую. Конечно, она не выдержала. С опаской подошла и вытянула руку:

— Рыбку хочу…

Я строго посмотрела не нее:

— Ты уверена?

Она кивнула.

— Ну, тогда садись рядом. Я дам тебе самую вкусную рыбку, в которой не будет ни одной косточки.

Пиявка выполнила просьбу, больше не упиралась. Я отделила ребра, вынула кости, свернула кусочек рулоном и дала. Ела моя девица с опаской, как кошка. Сначала лизнула, покатала вкус во рту. Потом, наконец, откусила и долго жевала, едва не выплевывая. Но потом разошлась и уплела целых три кусочка. Раскраснелась, повеселела.

Я осторожно спросила:

— Ну, что? Больше не дуешься?

Она улыбнулась, покачала головой. Подошла ко мне и склонилась к самому уху. Прошептала, едва слышно:

— Я больше не буду есть ягодки…

У меня, аж, сердце запело. Я порывисто обняла ее, чмокнула в щеку, сама не зная, зачем:

Глава 7

Нет, мои расчеты никуда не годились. Такими темпами, как плелась Пиявка, мы будем добираться до Олорона недели две. Если не больше. А я теперь хотела закрыть этот вопрос, как можно быстрее. И перед драконом, и перед демоном. Настоящий груз в прямом и переносном смысле.

Когда Пиявка начинала канючить, я несла ее на руках или на спине, но она была достаточно тяжелой. А я никогда не отличалась особой силой. Оставалось только напроситься кому-нибудь в попутчики. К кому-нибудь на телеге. Да еще так, чтобы плату не требовали. Задачка не из легких… Солнце клонилось к закату, Пиявка вымоталась, уснула, висела на мне настоящими кандалами. Да и я сама так устала, что уже ничего не видела и не слышала. Надо думать, где будем ночевать. И что есть…

— …посторонись, говорю!

Я не сразу поняла, что это мне кричат. Наконец, опомнилась, повернулась. Позади плелась телега, запряженная серой кобылой. Вожжи держал тощий мужчина средних лет, а на мешках сидела толстая краснощекая женщина — судя по всему, жена. Как царица горы. Она уставилась на меня:

— Что, льера, своя ноша не тянет? — расхохоталась. — Или тянет, судя по тому, как тебя скрутило?

Походило на дрянную насмешку. Видела же, что еле иду. Не могла язык прикусить, гусыня!

Я не удержалась:

— Это ты у своего мужа спроси: тянет, или нет.

Та снова рассмеялась:

— Гляди, норовистая какая! Что кобыла! — Она покачала головой: — Давай, клади свою девку. Поди, уже надорвалась. И сама садись.

Я сглотнула:

— У меня денег нет. Ни селя.

Толстуха изменилась в лице, смягчилась. Добавила уже совсем другим тоном:

— Так садись, без денег. Пока добрые люди сами приглашают.

Медлить было глупо. Но это было исключительно преимуществом ребенка. Одну меня ни за что бы не посадили. В мешках оказалась шерсть. Я уложила Пиявку, будто на перину, та даже не проснулась. Я села рядом.

— Спасибо, льера. Без вас, не знаю, что и делали бы.

Та хохотнула. Велела мужу трогать, и телега затряслась по колдобинам. Но это была лучшая на свете тряска. Если нас сейчас погонят — дальше идти я уже точно не смогу.

Толстуха вновь повернулась ко мне:

— Куда идешь?

— В Олорон. Далеко еще? Не знаешь?

— Завтра к вечеру будешь, если не пешая. А пешая… — та глянула на спящую Пиявку, — и не знаю, когда. Сколько ей?

Я замялась. Если бы только сама знала…

— Пять.

Толстуха, вроде, поверила. Кивнула:

— И носить тяжело, и сама еще не большой ходок… А в Олорон зачем идешь?

Ну вот, началось: что да зачем. Для того, наверное, и подсадила, что язык чешется. Что ж, болтовня в уплату — придется что-нибудь сочинять.

— На работу наниматься.

Тетка насупилась:

— Думаешь, медом там намазано? Или во дворец хочешь попасть?

Я пожала плечами:

— Уж, как повезет. Я за любую работу возьмусь, лишь бы дочку прокормить.

Толстуха вновь посмотрела на Пиявку, потом на меня:

— Не знаешь, как дите прокормить… а тогда откуда одежа на ней такая? Сама — как оборванка, а дочка твоя… — Она потянулась, потрогала ткань Пиявкиного платья. — Уж, я кое-что понимаю. Материя по десять таринов за локоть. В такое только богачи рядятся. — Прищурилась: — И откуда же такое богатство?

Вот привязалась! Но нужно было что-то отвечать. Я буквально шкурой чувствовала, как толстуха пылала любопытством.

— С хозяйской дочки досталось. Старые господа очень девочку мою любили.

— Так что ж тебе при старых господах не сиделось?

— Умерла хозяйка. Я и не нужна стала.

— А муж твой? — Она снова прищурилась: — Или нет мужа?

Внутри закипало, я еле сдерживалась. Но нужно было терпеть.

— Как не быть. Только умер он.

Толстуха участливо закивала:

— Должно быть, видный был мужчина. Дочка твоя — красавица. Только на тебя совсем не похожа. Значит, на отца.

Я кивнула, стискивая зубы:

— На отца. Вся в него.

Надо как-то перевести тему.

— Почему говоришь, что в Олороне медом не намазано? Люди говорят, там хорошо платят.

— Так потому, что люди больно много языками чешут. Знаешь, сколько там таких, как ты!

— А во дворце? — Я затаила дыхание: может, получится что важное узнать?

Толстуха помрачнела, склонилась ко мне:

— А во дворце и вовсе ничего хорошего — все равно, что в тюрьме. Один раз войдешь — и уже никогда не выйдешь. Мой тебе совет — носа туда не суй.

Я похолодела:

— Это как так?

Тетка многозначительно задрала голову:

— Сразу видно, что не местная. Ничего не видела и не слышала. Дворец этот —город в городе. Там свои порядки. Переступая ворота, все равно, что в рабство себя отдаешь. А там за любую мелочь и с головой можешь попрощаться. Огради Великий от такой кабалы!

— А, ты-то, откуда знаешь?

Толстуха поджала губы:

— Знаю. Сестрица моя меньшая там. Герада. Надеюсь, что жива. Пятнадцать лет ее не видела. Ушла еще при прошлом драконе.

Я едва выдохнула:

— Кем она там?

— Шла кухаркой. А как теперь дела — и не знаю. Кабы жива — и то хорошо.

Я сглотнула:

— Так неужели она добровольно туда пошла?

Толстуха кивнула:

— Да. С детства у нее был талант к стряпне. Все мечтала стать начальницей при кухне. Она, поди, и не знает, что матушка наша померла. И брат старший… И средний… Может, и имя сестрицы Мадоры позабыла.

— Тебя Мадорой зовут?

Толстуха кивнула. Она совсем расчувствовалась, шмыгнула носом и утерлась рукавом. А мне стало совсем не по себе. Все в Базене знают, что с драконами лучше дел не иметь, но чтобы настолько… И значило ли это, что если я ненароком ступлю за ворота, обратно больше не выйду? Но у меня не было выбора: если я не верну Пиявку отцу — умру.

Мадоре с мужем было по пути. Мы вместе переночевали, а на следующий день, к вечеру, они довезли нас почти до самого Олорона, высадили на развилке, которая сворачивала в их деревню. И наказали торопиться, пока не закрыли городские ворота. А у меня после этих рассказов буквально леденело сердце. Но выбора не было. Я должна идти.

Глава 8

Я никогда не видела города больше. Никогда в жизни. На фоне пламенеющего заката за домами предместья виднелась исполинская городская стена, щетинившаяся башнями. И ни вправо, ни влево ей не было видно конца. Несмотря на ранний час уже зажигали фонари.

Мы с Пиявкой встали в вереницу заходящих в город людей, и теперь я молилась только о том, чтобы стража на воротах не досматривала. Обычно досматривали повозки и тех пеших, кто казался подозрительным. Казались ли мы подозрительными? Я до смерти боялась, что кто-то здесь может узнать Пиявку… Великий, помоги! Мадора вчера с первого взгляда поняла, что у дочери оборванки не может быть такого богатого платья. Но у меня был шанс соврать и оправдаться. Сейчас же его может не оказаться.

Я вытащила из сумки свою старую дырявую шаль, накинула на Пиявку, чтобы прикрыть золотое шитье. Заодно укрыла приметные волосы. К счастью, моя девица вымоталась за день и теперь полусонно висела на мне. Просто нищая мать со спящим ребенком… Лишь бы ничем не выдать себя.

Вереница медленно продвигалась к воротам, и вот мы, наконец, зашли в черную арку. На стенах трещали факелы, бесноватые блики отражались в кирасах и шлемах стражи. И сердце обрывалось. Если меня остановят сейчас — я погибла. Я должна лично привести Пиявку к воротам дворца. Передать людям ее отца. Только тогда я освобожусь от своей клятвы.

Я топталась в толпе, стараясь не привлекать к себе внимание, но мне казалось, что у меня буквально на лбу все написано. И каждый видит, что эта девочка мне не дочь. Я чувствовала себя деревянной.

— А ну, постой.

Я не поняла, что обращаются ко мне, и едва не вскрикнула, когда меня схватили за руку и дернули в сторону. До выхода из ворот оставалось буквально несколько шагов.

Передо мной стоял молодой стражник, сверлил взглядом.

— Имя?

Я не успела опомниться и выдала, как есть:

— Розалина.

— Откуда идешь?

От страха мои руки ослабели, и я боялась уронить уснувшую Пиявку. Это хорошо, что та спала. Лишь бы не проснулась…

Что соврать? Я лихорадочно вспомнила Мадору.

— Ходила в деревню к сестре. Теперь домой возвращаюсь.

— В какую деревню?

— В Отарину.

— Как зовут твою сестру?

Я мысленно благодарила свою попутчицу за болтливость.

— Мадора, льер офицер. Старшая сестра — прядильщица из Отарины. А средняя, Герада, — во дворце при кухне.

Стражник молчал. Я не могла понять, верил он или нет.

— Ребенок?

У меня едва шевелился язык:

— Так, дочка, льер офицер. От развилки пешком идем — вот ее и сморило.

От страха у меня даже закрутило живот. Великий, помоги! Стражник достал какой-то исписанный лист с печатью и пристально смотрел в него. Как я ни старалась, не смогла ничего разобрать. Но буквально кожей чувствовала, что нас остановили неспроста. Стража ищет Пиявку? Или Фарван добрался даже сюда? Если меня не казнят за какое-нибудь выдуманное преступление прямо сейчас, это сделает демон Бушарад, когда моя клятва окажется невыполнимой.

Казалось, эта пауза длилась целую вечность. Стражник переводил взгляд с меня на бумагу, потом опустил руку:

— Можешь идти.

Внутри все подпрыгнуло. Даже бросило в жар. Я уже не надеялась, что меня отпустят, нелепо поклонилась, не чувствуя ни рук, ни ног:

— Спасибо, льер офицер.

Не помню, как вышла из ворот. Пальцы заледенели, в ушах гудело. Пиявка стала такой тяжелой, что я едва не падала. Но нужно было отойти как можно дальше. Вдруг опомнятся? Вдруг пошлют вслед стражу?

Я миновала несколько улиц, сворачивая, куда попало, наконец, присела на каменный приступок в узком переулке, чтобы перевести дух. Усадила крепко спящую Пиявку на колени, чувствуя, что руки просто отваливаются.

Стремительно темнело. От багрового заката осталось лишь едва уловимое зарево. Улицы расцветились фонарями. Я должна, как можно скорее, добраться до ворот дворца. Слоняться по городским улицам ночью с ребенком — настоящее безумие. Я не могла так рисковать. Но и спрашивать, как пройти во дворец, я теперь боялась. Вдруг меня снова сочтут подозрительной?

Я вздрогнула от надсадного скрипа. Сгорбленная старуха катила деревянную тачку, с дровами. Если что и спрашивать — то лучше у нее. Я поднялась, прижала к себе Пиявку:

— Льера, скажите, как пройти во дворец?

Старуха остановилась, смерила меня взглядом:

— Зачем тебе?

Я стиснула зубы. Не все ли ей равно? Старуха молча щурилась, ждала ответа.

— Сестра рядом живет.

Та цокнула языком, всем своим видом показывая, что ни слову не поверила:

— Уже огни зажигают. Погонят. Лучше утром иди. — Она помедлила: — Если деньги есть — на ночлег пущу. Ночью на улицах всегда неспокойно. А ты девка молодая, вижу, и не уродина. А с молодой красавицей ночью всякое может случиться.

Я нервно сглотнула — приятная перспектива…

— Сколько хочешь?

— Десять селей. На постоялом дворе двадцать возьмут. А ближе ко дворцу — пятьдесят.

Я едва не присвистнула. Хороший у карги аппетит. Покачала головой:

— У меня нет денег.

Та толкнула тачку:

— А без денег и толковать нечего.

Я пошла за ней:

— Я могу отработать. Нам только до утра, и мы сразу уйдем. Даже воды не попросим.

Старуха покачала головой:

— Нет денег — нет и разговора. — Она махнула рукой вправо: — А дворец там, на холме.

Я больше не стала упрашивать — бесполезное унижение. Нет денег — нет разговора. Тоже верно… Но выбора не было — нужно идти к воротам. Самое главное — вернуть Пиявку отцу. А то, что меня погонят — это даже хорошо. Это лучше и не надо. А, уж, одна я эту ночь как-нибудь переживу.

Пиявка проснулась. Сонно смотрела по сторонам. Я чмокнула ее в щеку:

— Еще немножко, детка. Сейчас уже придем, и ты будешь дома.

Та обняла меня, и от ее раскаленных ладошек снова запекло спину.

Мы вышли ко дворцу по широкой мощеной улице, расцвеченной огнями. Кажется, старуха не соврала по поводу платы. Чем ближе — тем богаче и больше становились городские дома. Похоже, пятьдесят селей здесь далеко не предел…

Глава 9

У ворот стояли двое часовых. Они вышли вперед и скрестили алебарды почти перед самым моим носом. Пиявка все еще была накрыта моей шалью. Я не знала, что говорить. Просто стащила шаль.

— Льер офицер, кажется, девочка потерялась. Сказала, что из дворца.

По лицам обоих стражников пробежала какая-то судорога. Они поклонились Пиявке:

— Ваше высочество…

Один из них буквально выдрал ее из моих рук. Я тут же попятилась, намереваясь удрать. Так даже лучше. Моим объяснениям наверняка никто не поверит. Что их принцесса клянчила у меня лепешку на городской улице! А значит, ничем хорошим такая беседа не окончится. Пока стража не опомнилась, я развернулась и быстрым шагом пошла через площадь. И Пиявка заревела, как белуга! В звенящей тишине пустыря это было оглушающе, но я запретила себе поворачиваться, хоть и очень хотела. Просто обернуться, помахать этой липучей милахе рукой на прощание. Я боялась признаваться даже самой себе, но за эти три дня умудрилась привязаться к ней. Наверное, я даже буду чуть-чуть скучать. Самую капельку.

Не оборачиваться!

Я даже сжала кулаки. Буквально видела перед глазами ее покрасневшее от рыданий лицо. Как тогда, у реки.

Не оборачиваться.

Я, все же, не удержалась. Обернулась, не сбавляя шаг, но вместо моей Пиявки увидела лишь кромешную темноту.

Все исчезло.

Не знаю, сколько времени прошло. Первое, что я ощутила — ледяную воду, которой плеснули мне в лицо, едва не утопив. Я прокашлялась, отплевываясь, утерла глаза. Но лучше бы я их не открывала. К счастью, мне не доводилось бывать в тюрьме, но сейчас не было никакого сомнения — это тюрьма. Самая настоящая… Камни, ужасная черная решетка. Здесь пахло… тюрьмой. Всегда догадывалась, что тюрьма пахнет именно так.

Я лежала на соломе, прямо на полу. Рядом стоял совсем молоденький стражник с пустым ведром. Правее, за маленькой конторкой сидел писарь с пером наготове. А у решетки расселся на стуле щуплый пожилой льер в смешной треугольной шапочке, надвинутой на брови. Крючок, их сразу видно. Его маленькие глаза светились каким-то нездоровым азартом. Я видела такой блеск в глазах отца, когда тот собирался в игорный дом.

Льер изящно поддернул широкие рукава своей накидки:

— Очнулась. Прекрасно. Приступим. — Подался вперед: — Назови свое имя.

Я облизала губы:

— Розалина. Льер, во имя Великого, скажите, почему я здесь? Я не сделала ничего дурного.

Крючок прищелкнул языком и кивнул:

— А в этом мы и намерены разобраться. Фамилия есть?

Я медлила. Говорить или нет? Если это из-за Фарвана — они уже и так все знают. А если из-за Пиявки… то и подавно никакой надежды. Задница, как ни крути…

Я опустила голову:

— Агро…

Крючок снова кивнул и обратился к писарю:

— Пиши: Розалина Агро. — Снова уставился на меня: — Возраст?

Я не удержалась, хоть это и было глупо:

— А потом назвать рост и вес в фунтах? — Так и хотелось в него чем-нибудь ткнуть, чтобы поерзал. Буквально распирало. Такой он был вертлявый, самодовольный и напыщенный.

Крючок многозначительно прикрыл глазки:

— Если это понадобится — назовешь. Возраст?

Да, уж… Я совсем не в том положении, чтобы испытывать судьбу.

— Двадцать три.

— Муж?

— Нет мужа.

Тот даже хохотнул:

— Дефективная, что ли? Или гулящая? Приличные льери в твоем возрасте давно замужние.

Я вскинула голову:

— А вот это, уж, точно не ваше дело.

Крючок снова кивнул писарю:

— Пиши: простолюдинка.

— Вы это не спрашивали.

— Я это и сам прекрасно вижу. — Он, вдруг, изменился в лице, и мне стало по-настоящему страшно. — Довольно лирики. А теперь рассказывай, простолюдинка Розалина Агро, как и при каких обстоятельствах ты оказалась в обществе ее высочества. Подробно и последовательно.

Я рассказала все, как было. Только умолчала про ягоды. А то еще расценят, как покушение на Пиявкину жизнь. Соврала, что та мне сама все рассказала. Но крючок не верил ни единому моему слову. Да, я подозревала, что так будет.

Он посмотрел на писаря:

— Сделай пометку, что это ложь.

Я покачала головой:

— Льер, это не ложь. Все так и было.

Крючок встал со стула, подошел ко мне и вцепился пальцами в подбородок:

— Пять дней назад принцессу похитили. И ты об этом прекрасно осведомлена.

Я замотала головой:

— Нет, я ничего не знаю, льер! Я клянусь вам! Я встретила ее на улице. Поделилась лепешкой, потому что девочка была голодной.

— Хочешь сказать, что ты не знала о том, что перед тобой принцесса?

— Конечно, нет! Я просто догадалась, что ребенок потерялся.

Крючок скорбно выдохнул, вернулся на стул:

— Я не люблю пытать женщин. Но если ты не скажешь правду, мне придется это сделать. Начнем с малого. Но, если ты продолжишь упираться, все может закончиться дыбой. Не думаю, что ты этого хочешь.

Я сидела на полу, смотрела на крючка и чувствовала себя совершенно беспомощной:

— Льер, я клянусь своей жизнью, что непричастна к похищению и к людям, его организовавшим. Если бы это было так, то зачем бы мне возвращать девочку назад? Я сама принесла ее к воротам, чтобы вернуть домой. Я даже не просила за это награды. Я хотела просто уйти.

Он кивнул:

— И это тоже странно. Ты нищая простолюдинка и не требуешь награды?

Я качала головой, чувствуя, что уже щиплет глаза:

— Льер, поверьте мне. Я ни к чему не причастна. Я просто вернула Пи… — я вовремя осеклась. Если они узнают, что я назвала принцессу Пиявкой — казнят уже только за это. — Я просто вернула девочку домой. Потому что она маленький ребенок. Расспросите принцессу. Она расскажет, как все было. Она расскажет, что я не лгу.

— Принцесса еще мала. Нельзя в таких делах полагаться на слова ребенка. Ребенка легко можно обмануть, очаровать, прельстить.

Я уже утирала слезы:

— Почему вы мне не верите?

— Потому что ты не говоришь мне правды. — Крючок обернулся назад, вскинул руку, подавая кому-то знак: — Давайте!

Глава 10

Я с облегчением выдохнула, понимая, что пытка откладывалась хотя бы на время. Впрочем, что можно было ждать от обладателя такого голоса? Может, этот еще хуже. Казалось, даже решетка инеем покрылась. Когда этот человек вышел на свет, я заметила, что стражники как-то странно переглянулись. Мадлок же выпрямился и приосанился.

Кажется, вошедший был каким-то высоким чиновником. Я почти ничего не знала о дворцовой иерархии, но все эти их шапки и одежды что-то значили. Незнакомец был высок, молод, строен, и даже неприлично красив, если бы не желчное выражение на его лице, которое можно было бы принять за брезгливость. Будто лимонов переел. Или в дерьмо по дороге вляпался… Похоже, он не слишком часто наведывался в тюрьму. Какой-то надменный напыщенный поганец, от которого не стоило ждать ничего хорошего. Садист Мадлок и то казался человечнее. На голове незнакомца красовалась высокая черная шапка, способная изуродовать кого угодно, но только не его. Туго застегнутая ремешком под подбородком, спускалась длинными крылышками на спину и плечи, оставляя открытым, буквально, только одно лицо. Что значила эта проклятая шапка? И черная накидка с вышитыми серебром драконами? Но сомнений не было — это какая-то очень важная шишка.

Когда чиновник подошел к решетке, Мадлок объявил:

— Перед тобой главный дворцовый управляющий.

Тот смотрел на меня, как на жабу. Заложил руки за спину. Повернулся к Мадлоку:

— Насколько я понимаю, эта женщина все еще упирается…

Крючок кивнул:

— Да… — Как-то неестественно осекся. — Льер управляющий… Но мы только приступили. Смею вас заверить, в скором времени мы получим все необходимые сведения.

Я дернулась в оковах:

— Льер управляющий! Я клянусь вам, что ни в чем не виновата. Я просто привела ребенка домой!

Он посмотрел на меня, и даже вдох застрял в груди. Показалось, что сейчас прикажет убить прямо на месте. Но не могу же я просто молча глотать все те обвинения, которые пытаются на меня повесить? Я не виновна! Ни за что не признаюсь в том, чего не совершала!

— Льер управляющий! Скажите вашему господину, что я ни в чем не виновна! Льер Мадлок мне не верит! Но это правда!

Тот вошел в камеру, встал прямо передо мной, и я невольно вжалась в пыточное кресло.

— Почему мой господин должен поверить тебе? Льер Мадлок — главный дворцовый дознаватель. Кому верить, если не ему? Он прекрасно знает свое дело.

— Потому что я говорю правду!

Тот скривился и отвернулся:

— Поставьте эту женщину на ноги, я хочу, как следует, на нее посмотреть. Принцесса провела в ее обществе много времени — это наверняка оказалось пагубным.

Внутри буквально закипело:

— Пагубным?! Да без меня ваша принцесса пропала бы с голоду! Отравилась морником!

Губы управляющего дрогнули в ухмылке:

— Морником? В жилах принцессы драконья кровь. Морник для нее не опасен.

Я молчала, опустив голову. Чувствовала себя настоящей дурой, которую обвели вокруг пальца. Если бы я только знала… Не давала бы клятву демону. Никогда не пришла бы во дворец. Я бы была на пути в Даламару. А что теперь? Расстаться с жизнью из-за того, что этот напыщенный смазливый гад в нелепой шапке мне просто не верит? А пока донесет все это до своего трижды проклятого господина, присочинит еще и от себя половину? Великий! Я точно не выйду отсюда живой.

Лязгнули железные скобы. Меня подняли из кресла и поставили перед управляющим. Мадлок проблеял:

— Как следует, поклонись льеру управляющему.

Я склонила голову, но их это не устроило. Дознаватель едва заметно махнул стражникам, и меня буквально свалили на колени, заставив уткнуться лбом в пол. Такого унижения я никогда не испытывала. Никогда в жизни! Дернулась:

— Пустите меня!

Но те лишь еще сильнее надавили мне на плечи, лишая малейшей возможности шевельнуться. Казалось, я пролежала так целую вечность. Наконец, этот главный гад велел поставить меня на ноги. Вцепился в мой подбородок и уставился в лицо. Только сейчас я заметила, что у него были синие глаза. Почти такие же, как у Пиявки. Едва ли ошибусь, предположив, что он был каким-нибудь родственником. Да, теперь все сходилось. В достаточно молодом возрасте подняться до чина главного дворцового управляющего — не обошлось без родственных связей. Отсюда и спесь. Дорвался до власти!

Я дернулась, отстраняясь. Управляющий тряхнул кистью, будто пытался избавиться от прикосновения ко мне. Пусть не забудет хорошенько вымыться овечьим мылом, иначе облезет!

Он молчал. Просто таращился на меня и медленно обходил по кругу. Задержался за спиной. Ненавижу! Ненавижу, когда стоят у меня за спиной! Так можно ждать любой дряни! Кажется, он стоял так близко, что меня бросило в жар. Я попыталась отстраниться, но тот удержал меня за плечи и, тут же, снова брезгливо убрал руки:

— Стоять.

Наконец, снова нарисовался передо мной. Заложил руки за спину:

— Грязная, вульгарная, неграмотная…

Я не удержалась:

— …грамотная!

Управляющий скривился:

— Грамотная простолюдинка сомнительной внешности.

Я даже опешила:

— А внешность тут причем?

Тот не ответил. Стиснул зубы, уголки его губ поползли вниз.

— Льер Мадлок, на сегодня довольно пыток. Дайте этой грамотной бумаги и чернил. Я дарую ей шанс одуматься и собственноручно написать признание. В ее распоряжении сутки. Если простолюдинка не оценит мою милость — она полностью ваша, льер Мадлок.

Гад развернулся и вышел.

Глава 11

Дориан в бешенстве скомкал очередной коряво исписанный лист и швырнул на пол. В венах бурлило, грозя непрошенной трансформацией. Это было на грани. Простолюдинка оказалась не слишком грамотной, но, уж, больно словоохотливой! Настоящая мельница! И предельно наглой! Впрочем, чего еще можно было ожидать от безродной голодранки?

У нее трижды забирали исписанные листы и трижды приказывали писать заново. И все три раза эта мерзавка излагала одно и то же, вплоть до мелочей, приплетая жареных карасей и клятву демону Бушараду. Ни слова правды! Ни единого слова! Дориан чувствовал себя ловко одураченным, и бесился от понимания того, что просто не может отдать простолюдинку Мадлоку, чтобы тот вытряс из нее правду. В голове разъяренными осами бились два вопроса: «Как?» и «Откуда?»

Как? И откуда?

Вошел слуга, поклонился:

— Льер Гаэль к вашему высочеству.

Наконец-то!

— Зови!

Гаэль вошел незамедлительно. Припал на одно колено, склонил голову:

— Господин брат мой…

Кажется, в его длинных черных волосах прибавилось седых нитей. В последнее время он стремительно седел.

— Поднимись, Гаэль.

Тот встал, поправил дорожный плащ:

— Я выехал сразу же, как получил ваше письмо, мой принц. — Он помедлил, лицо было напряженным. — Вы уверены, что здесь нет никакой ошибки? Это слишком… невероятно.

Дориан в бессильной злобе прикусил губу и жестом пригласил брата за стол. Приказал подать закусок, вина и выставил слуг. Этот разговор не для их ушей. Невероятно… не самое точное слово. Скорее, невозможно. А еще лучше — преступно и возмутительно! Но факты говорили сами за себя.

Гаэль всегда отличался образцовой тактичностью, поэтому благоразумно молчал. Но сейчас его звали не за тем, чтобы молчать. Но сможет ли брат дать хоть какой-то совет? Он старше. Он должен знать больше, но…

Дориан сам себе налил вина и залпом осушил бокал. Покручивал его на столе, держа за тонкую ножку. Посмотрел на брата:

— Ты один? Без Эладио?

Гаэль кивнул:

— Один. Вы не дали на этот счет распоряжений. Я счел, что брать с собой сына будет неуместно. Это не гостевой визит… — Он пристально посмотрел на Дориана: — Так вы уверены, что здесь нет ошибки, мой принц?

Дориан откинулся на спинку кресла, вцепился в подлокотники, чувствуя, что еще немного, и дерево треснет. Процедил сквозь зубы, ощущая, как от бешенства бродит кровь:

— Здесь нет ошибки. Я сам ее почуял.

Гаэль лишь многозначительно повел бровями:

— Ярко?

— Не слишком. Но этого было достаточно. На этой недостойной женщине есть метка.

Где-то на спине, в районе левой лопатки… Дориан отчетливо чувствовал этот обжигающий жар, который забирался под кожу. Это ощущение ни с чем не перепутать. Ни с чем.

Гаэль задумчиво потер пальцами переносицу, перерезанную глубокой морщиной:

— Но почему вы думаете, что к этому причастна льери Марисоль?

Дориан подался вперед и почти прорычал:

— Я это чую. Ты знаешь, что это такое. Моя дочь самовольно выбрала себе мать, передав ей метку истинной пары. — Он стукнул кулаком по столу так, что подскочили блюда: — Моя глупая малолетняя дочь связала меня с вульгарной голодранкой!

Гаэль опустил голову, сосредоточенно выдохнул.

— Дочь истинной супруги, в случае смерти матери и отсутствии братьев, может передать метку другой женщине, чтобы та могла продолжить род дракона и родить сына. Вы это знаете, мой принц. Простые наложницы рожают только дочерей и неспособны продолжить род. Разница лишь в том, что льери Марисоль еще слишком мала, чтобы это понять. Знаю ли я, что с этим делать? Не слишком, брат мой. Я тоже озадачен. — Он достал из-за пазухи стопку листов, перевязанных коричневой лентой: — Это скопированные отрывки из Хроник царствования императора Гаэля VII. Здесь описан аналогичный случай его дочери. Законная истинная супруга императора рано умерла, оставив единственную дочь, принцессу Ирису. Различие лишь в том, что принцесса Ириса была уже довольно взрослой и прекрасно понимала, что делала. Когда император выбрал себе новую супругу, его дочь не одобрила этот выбор. Она передала метку дворцовой кастелянше, к которой успела привязаться, выбрав ее матерью.

Дориан даже поморщился, когда от ярости заломило виски. Детей нельзя наделять подобной властью! Они слишком глупы! Особенно Марисоль! Но здесь он был бессилен и от этого бесился еще больше. Дракон рвался наружу. Нужно полетать и выпустить пар — иначе разорвет, и он ко всем демонам спалит дворец!

Он рявкнул, едва держа себя в руках:

— И чем кончилось?

Гаэль помолчал пару мгновений:

— Император не завершил трехсторонний ритуал. Кастелянша была уродлива и стара, не годилась даже в наложницы. Ее умертвили. Но расплатиться за это пришлось принцессе Ирисе.

Дориан стиснул зубы:

— Что с ней стало?

— Она едва не умерла, потому что названная мать тянула ее за собой. К счастью, принцесса выжила, но до конца жизни оставалась слабой и болезненной. Даже трансформировалась с трудом.

Перед глазами почернело.

— Моя дочь еще слишком мала. Она такого не переживет. Я никогда не стану ею жертвовать.

Гаэль сцепил пальцы, опустил голову:

— Тогда я боюсь, что вам придется завершить трехсторонний ритуал, брат мой. Иначе принцесса Марисоль все равно будет страдать. — Он, вдруг, поднял глаза, озаренный какой-то мыслью: — Вы видели, насколько четкая эта метка, мой принц?

Дориан покачал головой и брезгливо оскалился:

— Нет! Предлагаешь мне раздеть голодранку?

— Тогда вам непременно стоит взглянуть. Я не сомневаюсь, что эта связь образовалась случайно. Льери Марисоль ничего не знает о двустороннем ритуале, она слишком мала. И если он не завершен, то эта связь со временем пропадет. Останется лишь подождать. Названная мать должна принять дитя, дав ему новое имя. Простолюдинка не может ничего об этом знать.

Дориан барабанил пальцами по столу, тщетно пытаясь успокоиться. Да, в словах брата было разумное зерно. Но…

Глава 12

Они требовали писать одно и то же снова и снова. На что надеялись? Что я запутаюсь в показаниях? В правде трудно запутаться. Я изложила все до мелочей. Как бегала от Пиявки на улицах, как поделилась лепешкой. Как маленькая поганка нашла меня на дороге. И про морник. И про проклятую клятву Бушараду. Умолчала лишь об одном — о том, что назвала их принцессу Пиявкой. Даже не сомневалась — этот напыщенный управляющий в идиотской шапке мне за это лично голову оторвет. Собственными руками. Так зачем лезть на рожон?

Радовало лишь одно — меня больше не пытали. Но надолго ли эта благодать? Я уже поняла: на меня хотят повесить всех собак, обвинить демон знает в чем! Но я ни за что не возьму на себя чужие грехи! Ни за что! Впрочем… вчера мне хватило даже пальца. Это было ужасно больно — теперь остался тонкий сине-лиловый след. Это я сейчас такая смелая… а если начнут пытать по-настоящему, боюсь, что признаюсь в чем угодно. Даже в том, что я мужчина! Великий, как мне отсюда выбраться?

Я сидела за конторкой, с очередным листом, когда услышала шаги. Но это был не крючок-Мадлок — его шаги я уже научилась различать: мягкие, какие-то смехотворно-женские. Говорят, во дворце полно евнухов. Это чтобы на драконовых наложниц не зарились. А еще говорят, что евнухи всегда злые. Еще бы, кто тут будет добрым! Наверняка и этот дознаватель чего-нибудь лишился и обозлился на весь мир. Иначе откуда в нем столько жестокости? Вот и вымещает злость на несчастных женщинах, потому что они ему никогда не светят. Надеюсь, самодур в шапке — такой же. Иначе полное безумие с такой смазливой рожей запускать его во дворец. Наверняка евнух! Без сомнения. Эта мысль меня даже развеселила, но ненадолго.

Шапочка очередного крючка была такой же, как у Мадлока. Только поменьше. И накидка другого цвета. Зеленая. Мне показалось, что чином он был, все же, ниже. С ним были два стражника и зачем-то две девушки в одинаковых голубых платьях. Скрипнула решетка. Один из стражников велел выходить.

Я поднялась с табурета и застыла:

— Куда меня ведут?

Крючок поджал губы:

— Не задавай вопросов и выполняй приказы.

Недавнюю глупую веселость будто ветром сдуло. Куда они меня поведут? На казнь без суда? Мои письменные показания явно их не устроили. Но если на казнь, то зачем здесь эти девушки? Они больше похожи на служанок…

Я кивнула на лист:

— Я еще не дописала.

Мое упрямство крючка явно раздражало. Хотя… какой же это крючок? Скорее, распухший от дождей гриб с крошечной черной шляпкой. Его круглое щекастое лицо едва умещалось под форменной шапкой. Вот и будет Грибом.

Стражник подтолкнул меня в спину, и пришлось идти. В конце концов, может, это к лучшему? Девушки-служанки явно вселяли надежду, хоть и выглядели конвоирами, которые маячили за моей спиной…

Мы поднялись по каменной лестнице, прошли тюремным коридором мимо казарм стражи и миновали еще одну лестницу. Здесь дышалось совсем иначе. Где-то рядом был выход на улицу… а улица — это шанс сбежать. Главное — не зевать. Не верю, что отсюда нельзя сбежать.

Но, увы. У самых тюремных дверей ждали крытые деревянные носилки. Я даже не успела дернуться. Гриб бесцеремонно запихал меня внутрь, дверцы закрылись, и я оказалась буквально запертой в ящике со скамьей. В носилках были окошки, но они оказались накрепко закрыты ставнями. Оставалось только припадать к щелям между досок, чтобы увидеть хоть что-то. Но смотреть было не на что. Бесконечные кусты, каменные заборы и голубые служанки, шагающие по обе стороны носилок. Гриб семенил рядом с одной из них.

Казалось, меня несли целую вечность. Наконец, носилки опустились, двери открылись. Гриб велел выходить. Но в тот же момент, когда я выставила ногу и пригнулась, меня накрыли глухим черным покрывалом. Я вскрикнула от неожиданности, замахала руками, пытаясь сдернуть ткань, но меня, тут же, схватили за руки.

— Веди себя прилично.

Надо же! Гриб еще и требовал каких-то приличий!

— Куда вы меня ведете?

— Помолчи.

Я дернулась изо всех сил и завизжала так громко, как могла. Но, тут же, почувствовала через ткань, как мне закрыли рот ладонью и куда-то потащили.

Когда убрали покрывало, я даже пригнулась, готовая к чему угодно. Но опешила, увидев небольшую чистую комнату с окном. Кровать за шторкой с кистями, стол, стул… Не тюрьма — уже хорошо. Но мне это все очень не нравилось… Что все это значит? Пиявка рассказала, как все было, и с меня сняли обвинения? Но тогда почему не отпустили, а приволокли сюда? Я не хочу оставаться в этом проклятом дворце ни одной лишней минуты.

Я повернулась к Грибу:

— Льер…

Он не дал мне договорить. Скривился и махнул рукой. Обратился к девушкам:

— Иза, Эрна, вы все поняли?

Обе с готовностью поклонились:

— Да, льер Боск. Не беспокойтесь.

— Я жду.

Он развернулся и тут же вышел. А девушки засуетились. Одна из них, — кажется, Гриб назвал ее Изой, — поставила медный таз и взялась за кувшин:

— Льери, вы должны вымыть руки. Льер Боск велел подать вам обед.

Что ж… обед — это прекрасно. Главное, чтобы он не был последним. Я, наверное, уже больше суток ничего не ела. Но с чего такая щедрость? Что они задумали? Надо бы этих служанок как-то вывести на разговор…

Я сидела за столом и смотрела, как девушки расставляют блюда. И давилась слюной. Это был целый пир. Вареные овощи, крупа, хлеб, тушеное мясо… Сначала поем — а потом все остальное. Я брала кусочки овощей руками и складывала в рот. Я же руки мыла. Но смотрели на меня… странно. Ну и демон с ними.

Я проглотила очередной кусок:

— Льери, могу я кое-что спросить?

Девушки переглянулись, но кивнули.

— А этот льер Боск… — я замялась. — Он, правда… евнух?

Эрна снова кивнула.

Я едва сдержала улыбку.

— Тут все мужчины евнухи?

— Все. Кроме стражи и тех, кто не вхож в гарем.

— И главный управляющий?

— Конечно.

Я даже прыснула со смеху. Меня буквально распирало от какой-то неприличной злой радости. Так ему и надо. Теперь он уже не казался таким напыщенным. Как говорится: мелочь, а приятно. Значит, убогенький, как бы ни пыжился.

Глава 13

Первой мыслью было уйти под воду с головой и просидеть столько, сколько смогу. Чтобы льер Самодур подумал, что здесь никого нет. Но все это было поздно — он меня распрекрасно увидел. Я отвернулась, чтобы не смотреть на него. Вся сжалась, прикрылась руками, как могла, погрузилась в воду по самый подбородок. Пусть он хоть сто раз евнух, но я была совершенно голой. Это уже слишком!

Я горела со стыда. Но буквально кожей чувствовала его взгляд. Интересно, у евнухов хоть что-нибудь где-нибудь ёкает? Или любая женщина для них все равно, что полено? Хоть бы полено! Но лучше бы он был старым и сморщенным, как льер Мадлок. Так бы я чувствовала себя, однозначно, увереннее. А теперь только и утешать себя мыслью, что управляющий — евнух. Смазливый зазнавшийся евнух!

Евнух!

Висела удушающая тишина. Я боялась даже дышать. А этот гад, наверняка нарочно, чеканил шаги, припечатывая к полу каблуки. Чтобы погромче. Шаги утихли, и теперь я чувствовала, что он стоял прямо за спиной. Ни за что не обернусь! Пусть провалится!

Когда управляющий заговорил, я вздрогнула всем телом, будто меня ужалили.

— Ты не знаешь, что меня нужно приветствовать?

Да у меня сейчас вода в чане смерзнется от его надменности! Пусть лучше молчит, иначе околею!

Я с трудом шевелила губами:

— Простите, льер управляющий, но я не одета. Служанки…

— …я вижу. Но это никак не освобождает тебя от правил этикета. Ты совершенно невоспитанна.

Да он совсем спятил! Я должна встать и поклониться ему? Голой?! Или он так издевается? Но я уцепилась за его слова.

— Да, льер управляющий. Я самого низкого происхождения, ниже некуда. И совершенно не знакома с хорошими манерами. Я совсем не гожусь для дворца. Я вообще ни на что не гожусь. Меня нужно поскорее выгнать вон. Только верните мою одежду.

— Встань.

Меня будто ошпарило.

— Что?!

— Ты еще и глухая?

Я нервно замотала головой:

— Не встану. Я раздета.

— Я приказал. Ты должна беспрекословно выполнять.

Я сжалась еще сильнее:

— Если мне позволят одеться, я смогу поприветствовать вас, как полагается. По всем вашим этикетам. Иначе это неприлично. Я девушка порядочная, льер управляющий.

Я буквально кишками чувствовала, как его лицо перекосила кривая ухмылка. Будто увидела перед собой.

— Порядочная? — Это было брезгливо… — Ты-то?

Внутри тут же закипело. Да за кого Самодур меня держит? Да, у меня полно недостатков! Но сомневаться в своей чести я не позволю! Я едва в порыве не выскочила из воды. Ладно, вовремя опомнилась!

— Если я бедная простолюдинка, то, по-вашему, это тут же лишает меня человеческого достоинства и женской чести? Я незамужняя девушка. Единственный, кто меня увидит без одежды — мой законный муж! Так и знайте!

Он делано хмыкнул, и я покрылась мурашками. Великий, пусть он уйдет! Иначе я за себя не ручаюсь! Как же он бесит! До звона в ушах! За всю жизнь не помню, чтобы кто-нибудь, когда-нибудь меня так бесил. Будто муравьи стадами по коже ползали!

— А ты искренне думаешь, что здесь может что-то прельстить? Тем более, меня? — Его рука буквально обожгла. Легла на голое плечо, скользнула до шеи. И пальцы цепко сжались. Я замерла, подавившись вдохом. Управляющий прошипел мне в самое ухо: — Или это жалкая дешевая попытка вызвать интерес?

Я дернулась:

— Не трогайте меня!

Но Самодур крепко держал меня за шею. Если сдавит пальцы — может и задушить. Вдруг он дернул меня вверх, вытащив из воды, и потянул на себя. Теперь я сидела на бортике чана и сверкала совершенно голым задом! Лишь, как могла, прикрывалась руками. А гад замер за спиной и молчал. Пялился! Я кожей чувствовала этот взгляд! Меня бросило в жар, особенно жгло голую спину под лопаткой. Я нашарила на бортике мокрую мочалку, зажала в кулаке. Да будь он сто раз главный управляющий! Не позволю так себя унижать! Никому! Тем более, этому выскочке!

Я умудрилась извернуться и ткнуть мыльной мочалкой ему прямо в лицо:

— Не трогай меня! Понял?!

Не заслуживает он вежливого обращения! И уважения! Будь он сто раз тут главный! Перед ним все лебезят, ползают на коленках. А я не буду! Даже если я за это очень дорого заплачу. Меня буквально распирало от удовлетворения. Так ему и надо! Это сотрет его тошнотворное высокомерие! Жаль, что никто не видел… Вот было бы ему позорище!

Я юркнула в воду, сжалась у противоположного бортика. С наслаждением смотрела, как Самодур трет глаза, пытаясь избавиться от попавшего в них мыла. И, вдруг, стало неописуемо страшно. Ну, все… Мне конец. Такого он не спустит. Что я наделала? Могут ли казнить за оскорбление главного управляющего? Помылась, и теперь, чистенькая и сытая, как минимум, снова вернусь в тюрьму… Но я ни за что не стану просить у него прощения. Ни за что! Только не у него! Сама не могла понять, почему меня так скручивало. Только не у него! Видеть его не могу!

Самодур проморгался и смотрел на меня так, будто через мгновение убьет. Наверняка имел полное право… А я сидела в воде голая и беспомощная, и не понимала, что теперь делать. Однозначно, бежать… но далеко ли я убегу в таком виде?

Он оказался за моей спиной в мгновение ока, я даже не успела дернуться. Вцепился в мои мокрые волосы, заколотые на затылке. Заставил смотреть в свое перекошенное гневом лицо. Глаза Самодура покраснели от мыла, и от этого контраста стали просто нестерпимо синими, как два чистейших сапфира. На фоне дурацкой форменной шапки виднелось только лицо, но я даже не сомневалась, что на его шее угрожающе вздулись вены. Он меня точно убьет…

— Какое имя ты ей дала?

Я опешила:

— Что?.. Кому?.. Какое имя?

Он дернул меня за волосы:

— Принцессе Марисоль. Как ты ее нарекла?

Я пыталась освободиться от его хватки. Вцепилась в руку, но не могла разжать ни одного каменного пальца.

— Пусти! Мне больно! Я буду кричать! Пусти меня!

Он лишь тряхнул меня и склонился к самому лицу:

Глава 14

Миновало несколько дней с того злосчастного купания, но ничего, по большому счету, не происходило. Неужели Самодур все просто проглотил? Как-то не верилось… Я склонялась к мысли, что стоит ждать от него какую-нибудь дрянь. Непременно стоит. Такой гад просто так не отстанет. Жаль, мало ему досталось!

Поначалу я вздрагивала каждую минуту от малейшего шороха, ожидая, что за мной явится стража. Но стража не являлась. Зато, будто по расписанию, являлся Гриб. Утром и вечером. Наверное, чтобы убедиться, что я не провалилась сквозь землю. Для приличия спрашивал, не нужно ли мне что-нибудь. Я отвечала одно и то же: нужно! Позарез! Чтобы меня выпустили и позволили уйти подальше. Больше ничего. Кажется, Грибу это совсем не нравилось. Он лишь кривил толстое лицо, будто его чем-то обидели.

Меня держали в запертой комнате, как в тюрьме, но я ни в чем не нуждалась и помирала от безделья. Ела от пуза, особенно сладости, и, наверное, даже потолстела. Никогда в жизни не видела столько сладостей! Но это было слабым утешением. Девицы-служанки оказались не слишком словоохотливы. Предпочитали отмалчиваться, будто воды в рот набрали. На мои вопросы обычно отвечали скупо и довольно туманно. Наверняка им просто запретили. А, может, боялись сболтнуть лишнего и потом получить по первое число… Плевать на них! Единственный, о ком я волновалась, хоть и не хотела это признавать — Пиявка. Как она там, моя маленькая хулиганка?

Надо же… принцесса Марисоль. Марисоль… Так вот, как на самом деле звали эту липучку! Ей очень шло это имя. Какое-то звенящее, как перезвон маленьких колокольчиков. Солнечное, как ее золотые волосы. Но Пиявка мне все равно нравилась больше. Пиявка была почти родной. Своей, простой. Шкодной милахой, с которой мы удили рыбу. Да мы столько с ней пережили! Мне казалось тогда, что я ей нравилась. А теперь? Вспомнила ли она обо мне хотя бы разок? Или напрочь позабыла? Говорят, у детей короткая память… Как было бы хорошо, если бы она уговорила своего кошмарного папашу отпустить меня… Мда, мне тогда за глаза хватило даже рычания за окном. Не приведи Великий попасться этому чудовищу на глаза! Мне и его главного управляющего по горло!

Было около полудня, и Гриб зачем-то явился не по расписанию. Я стояла у окна, таращилась на каменный забор, под которым росли кусты отцветающих чайных роз. Так себе пейзаж, засмотренный до дыр. Внутри все напряглось. Странный визит… Что ему понадобилось?

Я повернулась и напряженно ждала, чего он скажет. Иза и Эрна, которые копошились в углу с каким-то тряпьем, тоже замерли в ожидании, опустив головы.

Гриб смерил меня взглядом:

— Розалина, ступай за мной.

Само собой, я даже не шелохнулась.

— Куда это?

Тот поджал губы:

— Делай, что велят!

Я уже давно поняла — их всех бесило, когда я задавала вопросы. Здесь это было не принято. Если кто-то выше рангом приказывал — все беспрекословно исполняли, даже не пытаясь возразить. Я достаточно насмотрелась, как Иза и Эрна повинуются каждому вздоху Боска. Но я не имела ни малейшего понятия, какого ранга я сама. Высок он или низок. Да был ли у меня вообще какой-то ранг? Кто я здесь. Зачем? Но никто не давал ответов. Я понимала только одно: если бы меня хотели казнить — уже сделали бы это, не церемонились. Не давали бы комнату, не приставляли прислугу. Что им от меня надо? Великий! Что им всем надо?

Я скрестила руки на груди:

— Пока не скажете, куда я должна идти, льер Боск, я с места не сдвинусь.

Уголки его губ капризно поджались. Он бросил быстрый взгляд на служанок. Ну да… я шатала его авторитет. Изо дня в день. И его это заботило. И злило до невозможности, разумеется. Девушки благоразумно опустили глаза: ничего не видят, ничего не слышат. Может, они обе даже неплохие. Только запуганные. Да… жаль, что у стычки с главным управляющим не было свидетелей. Да его бы разорвало от злости! От такого позорища точно бы не отмылся!

Гриб постарался взять себя в руки, приосанился:

— Я хочу проводить тебя в сад. Подышать свежим воздухом.

Я насторожилась:

— Это еще зачем?

Нет, ни в какие благие намерения я не верила. С чего бы это так вдруг? Все это неспроста. Что они задумали? Я молчала, ждала, пока Гриб придумает какой-то ответ. В том, что это был приказ, я не сомневалась. Только чей? Самодура? Он что-то замыслил? В любом случае, если бы меня хотели наказать, сделали бы это без лишних танцев с бубнами. А сейчас, по крайней мере, представлялся случай выйти на улицу и немного осмотреться — уже польза. Ну и узнать, что им нужно.

Я не дождалась ответа. Снисходительно кивнула:

— Ладно. Только обещайте не заворачивать меня в покрывало.

— Покрывала не будет.

— Тогда я пойду.

Я вышла вслед за Грибом, Иза и Эрна легкими тенями маячили у меня за спиной. Кажется, без них я вообще не могла ступить здесь ни шагу. Это не радовало… Мы прошли узкими коридорами мимо каких-то хозяйственных помещений. Должно быть, я занимала комнату прислуги… Вышли на улицу через неприметную дверь.

Я невольно остановилась, вдыхая полной грудью. Что бы они ни задумали, выйти в сад было хорошей идеей. В этой комнате я едва не начала покрываться плесенью! Но Гриб горел от нетерпения:

— Иди за мной. Быстрее!

Что ж… посмотрим, куда он меня приведет… Похоже, меня кто-то ждал… Кто? Самодур? От этой мысли аж передернуло.

Я послушно шагала за Боском, но цепко оглядывалась по сторонам. Заборы, шпалеры, дорожки, лесенки. Здесь просто невозможно что-то запомнить! Наконец, Гриб остановился:

— Мы пришли.

Я настороженно оглядывалась. Просто сад. По обе стороны дорожки — роскошные клумбы с цветущими пионами. Порыв ветра приносил запах воды. Должно быть, где-то рядом был пруд. Но меня никто не ждал. Кажется…

Я медленно пошла вдоль клумбы, любовалась цветами. Инстинктивно нагнулась, сорвала один. И увидела, как лицо Боска багровеет на глазах.

— Что ты делаешь!? — он брызгал слюной. — Это непозволительно!

Глава 15

Я шипела, пытаясь подняться, но Боск крепко вцепился в мою руку. Колени драло от приземления на мелкий серебристый гравий. Будут отменные синяки… если вообще не до крови. Я припомню это Грибу. Обязательно!

Наконец, я смогла подняться. Стояла, почтительно опустив голову, и украдкой глядела по сторонам.

Да на нас даже никто не смотрел! Проползи мы всю садовую дорожку на брюхе — никто бы не заметил и не оценил! И от этого злость на Гриба только усилилась. Гадкий лизоблюд! Неужели им всем здесь нравилось унижаться? Я прекрасно понимала, что при любом удобном случае только и норовила нарушить правила. Будто внутри что-то ершилось. Но так было всегда: если толпа побежит направо — мне, уж точно, налево! И если всех упорно заставляют что-то делать, я вывернусь наизнанку, лишь бы пойти поперек. Даже себе в убыток. Папенька всегда говорил, что с моим характером просто мне не будет. Сама все знаю! Но ничего не могу с собой поделать. Ненавижу, когда мной пытаются помыкать. Потому, когда все гнулись в три погибели, меня так и распирало встать и задрать голову. Нет… дворец, точно, не для меня. Пусть они все здесь провалятся во главе со своим чудовищем! Все! Кроме моей Пиявки!

Я уже давно чуяла, что что-то здесь было не так. И в моем странном неопределенном положении, и в отношении ко мне. Я дерзила Грибу, а тот только пыхтел и сотрясал воздух. Меня могли вытащить на улицу за шиворот, но он меня уговаривал… Я оскорбила Самодура и могла ждать немедленной кары, но минуло несколько дней, и снова не происходило ничего… Почему? Даже сейчас: я сорвала цветок, но Боск не ударил меня по рукам… Я уже насмотрелась, как он раздавал оплеухи моим служанкам… Люди здесь быстры на расправу. Так почему мне все сходило с рук?

Я, наконец, увидела, как на садовую аллею сворачивает многолюдная процессия. Мне были видны лишь спины, но шедшего впереди не заметить было просто невозможно. Эти волосы не перепутаешь ни с чем. Медно-красный струящийся водопад, который искрил на солнце пожаром. Совсем как чешуя того дракона… Да эти косы будут длиннее, чем у меня… Значит, это и есть их ужасный дракон… За ним маячила вереница всевозможных нелепых шапок, но самая нелепая из них, разумеется, принадлежала Самодуру. Тот семенил возле своего господина. Великий, да он был просто жалок! Весь съежился, пригнулся. Управляющий был очень высок ростом, но сейчас казался едва ли не карликом. От раболепия! Какая гадость! Жаль, я не видела его лица… Должно быть, это чудное зрелище. Зато каким важным он был передо мной! Конечно, что еще остается лицемерному евнуху — только издеваться над беззащитными женщинами! Но теперь я его не боялась.

Я, вдруг, подняла голову, озаренная неожиданной мыслью. Дракон! Я никогда его не видела, и не знаю, увижу ли еще. Но он был здесь самым главным. Значит, он может повелеть отпустить меня сию же минуту. Я даже, вдруг, засомневалась: знает ли он вообще о моем существовании? Может, все это и вовсе дело рук Самодура? Значит, нужно бежать к дракону и умолять о милости. А там… как повезет. Другой возможности может не представиться. Ясно одно: если не попробую — буду потом жалеть, что упустила шанс.

Я с опаской посмотрела на Боска, который стоял, все так же подобострастно согнувшись. Лишь бы он не успел спохватиться. Я отбросила сорванный цветок на клумбу, подобрала юбки и подорвалась с места. Кажется, Гриб так ошалел, что онемел. Дорожка спускалась под горку. Я молилась лишь о том, чтобы не упасть. В ушах отдавался шум сердца, гравий под ногами громко шуршал. Я едва успела остановиться, понимая, что сейчас врежусь в незнакомца, который неизвестно откуда взялся на пути.

Он совсем не походил на крючка из свиты. Не было дурацкой шапки и форменной накидки. Его черные с проседью волосы были распущены и спускались ниже талии. Это точно не евнух. И не стражник. Впрочем, какая разница. Я намерилась его обойти, но он снова встал на пути.

— Куда ты идешь?

Врать было ни к чему.

— Я хочу увидеть дракона.

Незнакомец лишь повел бровями:

— Тебе назначено?

Я хотела, было, покачать головой, но соврала:

— Да. Мне велели сюда прийти. — По большому счету, это была чистая правда.

Тот молчал, буравил меня черными глазами. Его переносицу перерезала глубокая складка. Да кто он такой?

Я слышала, как сзади подбежал Гриб. Он отдернул меня от незнакомца, сам вышел вперед и низко поклонился:

— Прошу простить меня, льер Гаэль. Я не уследил.

Этот Гаэль высокомерно кивнул:

— Ты плохо исполняешь свою работу.

Гриб склонился еще ниже:

— Моя вина, льер Гаэль.

Тот не ответил евнуху, уставился на меня:

— Тебя зовут Розалина?

Внутри похолодело. Откуда он знает?

— Да…

— Его высочество не примет тебя.

Я опустила голову:

— Откуда вы знаете?

Вопрос остался без ответа. Гаэль махнул рукой, приказывая мне идти обратно. Но сам пошел рядом. Таращился, будто живую женщину никогда не видел. И от этого взгляда внутри скребло крюком.

— Тебе нравится во дворце?

Я даже подняла голову от неожиданности и остановилась.

— Нравится? Вы смеетесь? Совсем не нравится. Я хочу уйти отсюда. Чем скорее, тем лучше. Об этом я и хотела просить принца.

Гаэль молчал. Все так же разглядывал.

— Так чем тебе не угодил дворец?

Я мучительно пыталась подобрать слова, но в итоге выдохнула:

— Всем.

— Неужели здесь хуже, чем в Базене?

Я замерла с приоткрытым ртом. Приплыли… Кажется, этот льер Гаэль знает обо мне всю подноготную. Значит, знает, что я бежала от кредиторов. Какое-никакое, а это преступление… И что теперь? Они сдадут меня правосудию? Я постаралась взять себя в руки:

— Там я была свободной. А здесь меня держат взаперти.

— Там ты бы сидела в долговой тюрьме. Это едва ли можно назвать свободой.

Я опустила голову — ответить было нечего. Так зачем меня сюда привели? Говорить с этим неприятным господином? Я выдохнула:

Глава 16

— Господин, принцессу Марисоль никак не удается успокоить. Я взял на себя смелость отправить за дворцовым врачом, чтобы он прописал ее высочеству успокоительное.

Дориан стиснул зубы, прикрыл глаза, стараясь держать себя в руках. Но это было почти невозможно.

— Пусть делает, что может. Я позволяю ему обратиться к лечебнику моей матери. Если мою дочь не удастся успокоить — все будут наказаны.

Слуга поклонился и вышел. Дориан сложил пальцы в знак огня, с усилием выдохнул, чувствуя, как из тела выходит скопившийся от ярости жар.

Гаэль склонил голову:

— К счастью, я успел перехватить ее высочество. Она не касалась этой женщины. Иначе было бы еще хуже.

Дориан подошел к окну, потер виски:

— Как моя дочь вообще оказалась в саду?

— Я не могу этого знать, брат мой. Те, кто в этом виноват, без сомнения, заслуживают наказания.

— Она не успокаивается уже несколько часов!

Гаэль с пониманием кивнул:

— В лечебнике вашей досточтимой матушки непременно отыщется средство. Она была весьма искусна в драконьем травничестве.

Дориан повернулся, пристально посмотрел на брата:

— Мы оба прекрасно знаем, какого рода лечение здесь требуется. Иначе Марисоль будет страдать еще сильнее.

Гаэль вновь кивнул:

— Так вы все решили?

Дориан не ответил, он и сам этого не понимал. Стиснул зубы, сглатывая ком в горле.

— Ты увидел ее. Что мне скажешь?

На хмуром лице брата мелькнула робкая улыбка:

— Она молода и довольно красива, если вы об этом.

— Дальше?

— Вы простите мне откровенность?

— Разумеется.

Гаэль помедлил, собираясь с мыслями. А, может, осторожно подбирал слова.

— Это женщина самого низкого сорта, брат мой. Неподобающая женщина. Вульгарная простолюдинка самого дурного толка. Впрочем, что можно ждать от дочери погрязшего в долгах игрока из захолустного городишки? Остается только недоумевать, почему принцесса Марисоль выбрала именно ее.

Дориан вновь выпустил скопившийся с этими словами нестерпимый жар:

— Марисоль — глупый ребенок! Она не могла ничего выбрать! Она слишком мала. Она ничего не знает о ритуале. — Твердил то, что повторял за это время уже тысячу раз. — Даже если моя дочь оставила метку совершенно случайно — ритуал надо завершить наречением. Это невозможно сделать случайно!

Гаэль кивнул, многозначительно посмотрев. Складка на его переносице от тягостных мыслей залегла еще глубже обычного. Он будто старел на глазах.

— Я тоже так думаю, ваше высочество. Значит, кто-то выбрал за нее. Здесь наверняка имел место умысел. У меня нет иного объяснения. Принцессу обманули. Но откуда простолюдинка могла узнать про двусторонний ритуал? Здесь слишком много вопросов. Даже дворцовые ничего о нем не знают — это родовая тайна. Жаль, что вы не можете сейчас передать эту девку Мадлоку. Он бы, несомненно, добился признания.

Дориан едва заметно кивнул. Да, это было бы славно, Мадлок знал свое дело… Но тогда Марисоль будет мучиться вместе с этой мерзавкой. И, кажется, простолюдинка прекрасно об этом знала. Ее поведение было просто за гранью наглости. Даже по отношению к управляющему она не смела делать и говорить и десятой доли того, что себе позволяла. Она знала, что останется безнаказанной.

Гаэль поднял голову:

— Брат мой, вам известно, какое ритуальное имя получила ваша дочь?

Внутри полыхнуло жаром, и в глазах на мгновение покраснело, как перед трансформацией. Дориан сцедил выдох:

— Простолюдинка утверждает, что назвала ее… Пиявкой. — Даже челюсть свело от бешенства. — Но я думаю, что она все же, посмела солгать. Сказала назло. Это не имя, им невозможно наречь.

Брат молчал, отведя глаза. Наконец, разомкнул губы:

— Наречь можно чем угодно, ваше высочество… Это удивительно, но некоторые простолюдины, действительно, не имеют имен. И в этом случае именем может служить какое угодно прозвище. Рябой. Клоп... Пиявка… У меня есть все опасения, что это не ложь. Когда принцесса Марисоль бежала к этой женщине, та выкрикнула: «Пиявочка»… Я слышал это сам.

Снова перед глазами полыхнуло красным. Пиявочка… Дориан сжал кулаки, видя, как под кожей проступают огненные прожилки. Он до последнего надеялся, что простолюдинка нагло солгала. Если трехсторонний ритуал получит официальную огласку, а простолюдинка — статус законной супруги и матери, то Марисоль войдет в дворцовые хроники под ритуальным именем… Пиявка?! Да что же это за дрянь такая?! Чего она добивается?

Но сомнений не было — ритуал свершился по всем правилам. Дориан, как сейчас, видел яркую багровую метку на белой коже. Безукоризненно четкую и неоспоримую. Ярость, которую он испытал тогда, до сих пор не могла улечься. Радовало лишь то, что простолюдинка не была уродлива и стара. Но это оказывалось слабым утешением.

Гаэль осмелился нарушить повисшую тишину:

— Ваше высочество, так как вы намерены поступить? Завершить трехсторонний ритуал?

— А ты видишь здесь иной выход? Самое разумное, что я сейчас могу — завершить без оглашения. Я должен оградить свою дочь. Но простолюдинке не стоит надеяться вознестись. Я этого не допущу.

Гаэль плохо спрятал улыбку:

— Она вам все же, приглянулась, брат мой? Ведь так?

— Разумеется, нет! Я думаю только о дочери.

Дориан поспешил отвернуться. Скрестил руки на груди, уставился в окно. Едва ли это называлось «приглянулась» — во дворце полно красивых женщин. Но не одна из них не вызывала жгучего желания свернуть ей шею… И заслуживала этого в полной мере! Пусть она не знала, кто пред ней, но ее поведение было просто немыслимым! Что ж… если она не боится угроз, то, может, купится на что-нибудь другое? Стоило хотя бы попробовать…

Глава 17

Моя бедная Пиявка просто не шла из головы. Я никак не могла успокоиться. Какой счастливой была ее мордашка, когда она увидела меня! Какой искренней улыбка! А эти черствые люди заставили ее горько рыдать. Сердце разрывалось. Да будь она сто раз принцесса! Она ведь просто маленькая девочка.

Я хорошо запомнила взгляд, которым наградил меня этот неприятный льер Гаэль. Он казался старым черным коршуном, который хватает когтями крошечного желтого цыпленка. Беззащитный маленький комок. Я понятия не имела, кто он такой, но какое-то звериное чутье буквально вопило, что его нужно опасаться. От этого человека не стоит ждать ничего хорошего.

Когда меня вернули в комнату, Гриб сразу же сбежал. И забрал моих служанок. Да, можно догадаться, почему. Видимо, инструктировал по поводу непредвиденной ситуации. Что мне можно сказать, а что нет. Он прекрасно понимал, что я буду задавать вопросы. Много вопросов… Но мне было жаль девушек, они могли огрести за что угодно. Когда обе вернулись, я не спрашивала у них ничего. Совсем ничего, будто ровным счетом ничего не произошло. А вот Гриба от вопросов не избавлю. Либо пусть вообще носа не показывает. Если повезет — получу хоть какие-нибудь ответы.

Боск, наконец, нарисовался. Я прекрасно видела по его упитанной морде, что он был полон решимости поставить меня на место. Он встал передо мной, важно приосанился:

— Ты ни при каких обстоятельствах не должна приближаться к принцессе Марисоль. Ни при свидетелях, ни наедине. Это строжайше запрещено. Тебе понятно?

Я приняла это предостережение совершенно равнодушно.

— Почему?

Гриб многозначительно задрал свою «шляпку»:

— Это распоряжение господина.

Меня вообще не впечатлило…

— Почему? Что в этом ужасного? Разве я чумная?

А ответа он, кажется, и сам не знал… На щекастом лице отразилось замешательство. Гриб облизал губы и яростно выпалил:

— Это не имеет значения. Приказы его высочества не обсуждают. Их беспрекословно исполняют. Всегда.

Я с пониманием кивнула:

— М… Удобно. Даже собственные мозги не нужны. Просто беспрекословно делай, что велят — вот и все. Хорошо… — я уставилась на Боска, — особенно когда надо скрыть, что в голове пусто. Ведь так? Очень удобно.

Гриб молчал, не понимая, что отвечать. Начать беситься — признать, что его задело. Промолчать — риск показаться совсем тупым. Он, все же, молчал, а на лице выступила испарина. Мне даже на мгновение стало жаль его. То, что нужно. Так он гораздо охотнее переменит тему.

Я постаралась, чтобы голос звучал почти безразлично:

— Кто такой льер Гаэль? Или такие вопросы тоже нельзя задавать?

Гриб даже с облегчением выдохнул:

— Почему же? В личности льера Гаэля нет никакой тайны.

— Так кто он такой?

— Его светлость льер Гаэль — старший брат нашего господина.

Я нахмурилась:

— Если он старший, тогда почему он всего лишь светлость?

Евнух замялся. Какое-то время пыхтел, глядя в сторону. Неужели я опять спросила что-то вопиюще-недопустимое? Как они со своими правилами здесь еще не спятили? Или… спятили?

Боск, все же, соблаговолил ответить:

— Льер Гаэль, к огромному прискорбию, был лишен трансформации и уступил титул младшему брату.

— Это как так? Он не дракон, что ли?

Гриб повел бровями:

— И да, и нет.

Я улыбнулась:

— Умеете вы заинтриговать, льер Боск! Это говорит о том, что ваша голова не такая уж пустая… Кажется, я погорячилась... Теперь я умру от любопытства. Как это так вышло? Я ведь совсем ничего не знаю о здешних порядках. Поэтому кажусь такой невежей. Отсюда все неприятности…

Кажется, Гриб снова наполнился чванливым величием. Взгляд прояснился. Теперь он смотрел на меня со снисхождением покровителя. Ну-ну… любим лесть и самоуничижение… Какая прелесть!

Он поджал губы, смотрел на меня. Будто раздумывал, достойна ли я ответа, или и так пойдет. Наконец, выдохнул:

— В драконьих семьях свои законы, которые простолюдин может не понять.

Я кивнула:

— Конечно. Но я хотя бы постараюсь. Мне нужно все знать, раз уж я оказалась здесь. Так будет меньше проблем. И у вас в том числе, льер Боск. Теперь я это понимаю. За то, что случилось в саду, вы наверняка пострадали. Из-за моей глупости.

Тот кивнул:

— Возможно, ты права. В конце концов, здесь никакого секрета — это известно всем дворцовым.

Я молчала, чтобы не сбить его.

— Трансформация его светлости случилась за год до совершеннолетия. И это оказалось большой трагедией для всей семьи.

— А в чем здесь трагедия?

Губы евнуха скорбно изогнулись дугой:

— Полноценная драконья трансформация возможна только после совершеннолетия. Только тогда она будет управляемой. До этого возраста все проявления драконьей сути считаются аномальными и опасными. Как для самого дракона, так и для окружающих. Такой дракон уже не поддастся самоконтролю. И семьям приходится с этим смиряться. К счастью, его светлости предстояло провести в заточении всего лишь год. По достижении возраста он принял особый яд и лишился драконьей сути. И уже не имел права наследовать титул. Но господин по-прежнему видит в нем брата и относится с милостью. И никто во дворце не посмеет выказать льеру Гаэлю неуважение.

Плевать на это уважение! Теперь меня волновало совсем другое…

— Что значит «в заточении»?

— Это значит: запертым под особыми чарами. Но его светлости очень повезло — всего лишь год. Хоть ранние трансформации и чрезвычайная редкость, история знает примеры, когда они случались с маленькими детьми. И тогда те проводили в заточении многие годы. Это очень печально…

У меня даже в горле пересохло:

— Льер Боск, а что это за проявления такие? Никогда не слышала.

Он бросил на меня пристальный взгляд.

— Откуда бы ты могла это слышать? Ты всего лишь простолюдинка.

Я с готовностью кивнула:

— Да, вы правы… Но мне так хочется знать.

Глава 18

Меня даже перекосило, и я не смогла это скрыть. Да, впрочем, и не слишком старалась. Теперь, как бы Самодур не пыжился, ему меня не запугать. Я слишком хорошо запомнила, как он семенил за драконом. Жалкий, согнутый, в своей дурацкой уродливой шапке. Никакого достоинства. Как же жаль, что я не видела тогда его лица! Должно быть, это было отдельное удовольствие. Так что, может теперь не стараться.

Я открыто оглядела его с ног до головы. Великий, это как же надо было согнуться, чтобы из такой каланчи превратиться в саду в убогого карлика! Теперь не поможет ни его спесь, ни красота. Плевать и на первое, и на второе! Просто Самодур. Не больше. И так же, как и Гриб, он может только пыхтеть и раздувать щеки. Еще бы только узнать, почему они со мной так церемонятся…

Иза торопливо налила вина в бокалы, забрала поднос и выскочила, прикрыв за собой дверь. Будто ее сквозняком вынесло. И мы с управляющим снова остались наедине… И, все же, стало как-то гаденько и неловко. Хоть провались. Будто сватать меня пришел! Будь он хоть трижды евнух, я не хотела с ним уединяться. Только не с этим! Но, по крайней мере, сейчас я хотя бы не сидела голой в чане. Это уже преимущество. Еще какое…

Я указала кивком на накрытый стол:

— И что это все значит? Неужели вы пришли извиниться за прошлый раз?

Управляющий сверкнул синими глазами, но ничего больше… Аж странно было видеть его таким сдержанным.

— Приветствовать меня ты снова не намерена…

Мне показалось, или его голос звучал сейчас как-то иначе? Не так стыло и надменно. Или просто у Самодура хорошее настроение? Но с чего бы? После того, что случилось в саду. Если даже Гриб порывался читать мне нотации. То, уж, этот… Значит, что-то задумал…

Я задрала голову:

— Добрый день, господин главный управляющий. Может, вы мне ответите, почему пришли ко мне со своей едой?

Самодур хмыкнул:

— Хочу побеседовать.

Я насторожилась:

— Вот как? О чем это?

Он уселся за стол, поправил черную накидку:

— Присядь.

Я не шелохнулась.

— Боишься?

И внутри будто взорвался вулкан, аж уши зажгло. Мне кажется, я покраснела от злости. Выпалила, не задумываясь:

— Тебя, что ли? — Тут же поправилась без особого сожаления: — Вас…

Надо же… он не взбесился. Уцепил длинными пальцами бокал и жадно хлебнул. Хотя я не верила, что его хватит надолго. Ладно… Я села напротив, но стул отодвинула подальше. Чтобы расстояние между мной и Самодуром было побольше. От него, как от бешеной собаки, можно ждать все, что угодно.

— Я слушаю.

Он отставил бокал. Уставился, будто хотел продырявить взглядом насквозь.

— Ты ведь из Базена, не так ли?

Да, я уже поняла, что об этом знают все. И об отце, и о долгах… и о том, что меня разыскивают… похоже, это будет банальный шантаж…

Я сглотнула, стискивая зубы:

— Сдашь меня под суд? — уже совсем расхотелось перед ним расшаркиваться.

Управляющий усмехнулся:

— Совсем наоборот. Двадцать пять тысяч таринов для такой нищенки, как ты — неподъемная сумма, не так ли?

— Так.

— Я погашу твой долг, и у тебя больше не будет проблем с правосудием. Ты сможешь вернуться домой и жить, как прежде.

Сердце на мгновение замерло. Но лишь на мгновение — я быстро очнулась. Даже если и случится чудо, как прежде уже не будет. Фарван теперь ни за что не оставит меня в покое. Про Базен точно можно забыть. Да и с чего бы Самодуру, вдруг, становиться таким милашкой? Нет. Не верю.

Я выдохнула:

— То есть… меня выпустят из этой тюрьмы?

Он многозначительно кивнул:

— Я смогу этому поспособствовать.

Я подалась вперед:

— А с чего, вдруг, такая щедрость?

Он прищурился:

— Ты не годишься для дворца.

Это я знала и без него.

— А на самом деле?

Самодур вновь пригубил вина:

— Ты просто расскажешь мне правду, а я решу твои проблемы.

Я даже выдохнула:

— Какую правду?

— О том, как ты узнала о двустороннем ритуале. Как встретилась с принцессой Марисоль. И с какой целью проникла во дворец. В свою очередь, я обещаю сохранить тебе жизнь, несмотря на то, что именно ты расскажешь, и насколько сильной окажется твоя вина. Мне нужна правда. Это очень хорошая сделка.

Вот и все…

Я поднялась со стула, отошла подальше:

— Вы можете больше не тратить на меня свое время, льер управляющий.

Его губы знакомо дрогнули. Маска добродушия слетела осенним листом. Да, я была права — его хватило совсем ненадолго.

— По-хорошему тоже не понимаешь?

Я покачала головой:

— Я понимаю. Но я уже неоднократно рассказывала, как все было. И писала несколько раз. Но вы мне не верите. Другой правды у меня нет. Клянусь Великим! А оговаривать себя я не стану.

Самодур поднялся, и сердце сжалось. Теперь он медленно надвигался на меня, а я пятилась. Сейчас он никак не вязался с убогим карликом из сада. Будто стал кем-то другим. Оставалось только недоумевать, как это все могло сочетаться в одном человеке. А не будь он евнухом — оставалось бы только выпрыгнуть в окно.

— Неужели простолюдинка таким преступным способом решила вознестись?

Я замотала головой:

— Это ложь. Да и что значит «вознестись»? Куда вознестись?

Управляющий припер меня к стене и ухватил за подбородок, вынуждая поднять голову:

— Ты хороша собой, это можно признать. Но неужели ты решила, что этого достаточно, чтобы навязаться дракону?

Я попыталась качать головой:

— Я никому не навязывалась! Да я его даже в глаза не видела, вашего дракона! И видеть не хочу! Да я его уже ненавижу! Я хочу просто уйти отсюда! Больше ничего!

Мне показалось, что он меня сейчас убьет. А его рука стала необыкновенно горячей.

Он сцедил сквозь зубы:

— Значит, не хочешь видеть…

— Ни видеть, ни знать! Я хочу просто уйти.

Самодур пристально смотрел в мое лицо, а у меня внутри все ходило ходуном. Великий, какое счастье, что он просто евнух! Злой наглый евнух! Иначе оставалось бы только посочувствовать той несчастной, которой он достался бы в мужья.

Глава 19

Все же, я надеялась, что это была злая шутка. Я? Наложницей? Да это же смешно! Самодур решил меня умаслить, да не вышло. Пожалуй, по его мнению, он прогнулся передо мной донельзя. А я отправила к Бушараду все его потуги. И он взбесился. Ну, ведь, бред же! Я даже не собиралась принимать эти слова всерьез — разве он может решать в таких вопросах! А вот вторая часть угрозы выглядела вполне себе реально… Они запросто могут сделать так, что я никогда отсюда не выйду… Но это мы еще посмотрим. Не позволю Самодуру так испоганить мне настроение. Ни за что!

Но утро началось скверно, и весь мой вчерашний оптимизм бесследно испарился. Гриб пожаловал намного раньше обычного — я глаза продрать не успела и все еще лежала в постели. И кроме Изы и Эрны с ним явилась целая толпа. Несколько мужчин в треугольных шапках евнухов, одинаковые девушки, одетые иначе, чем мои служанки. Эти были розовые с красным, и платья их казались красивее и богаче. Теперь моя комната, которая представлялась просторной, будто сжалась до размера ореховой скорлупы. Аж стало нечем дышать. Великий, что им всем нужно?

Гриб церемонно поклонился. Это что еще за фокус? Он никогда мне не кланялся, только командовал и надувал щеки. Я обратила внимание, что его накидка сегодня была желтой. Он разогнулся, задрал голову и провозгласил:

— Избранница проснулась!

Я нервно сглотнула и натянула одеяло под самый подбородок. Нужно просто поморгать — и я, впрямь, проснусь. Что это еще за «избранница»?! Но ничего не помогало. Люди не исчезали, а в груди стремительно выстужало паникой. Нет! Все это не может быть правдой! Это злая шутка Самодура!

Я прошептала, уставившись на Гриба:

— Что здесь происходит?

Он наклонился ко мне:

— Господин удостоил тебя великой чести и берет в наложницы. Сегодня счастливый день.

Я чуть не поперхнулась. Теперь сонного морока как не бывало.

— Он все подстроил, да? Этот Само… — я поправилась, — главный управляющий? Чтобы напугать меня?

Боск поджал губы:

— Веди себя достойно, не позорься. Тебе оказана неслыханная честь, о которой остальные и мечтать не смеют. Так и принимай эту милость с должным благоговением, как и подобает в твоем положении. На тебя все смотрят.

Я покачала головой:

— Нет. Я не согласна. Мне не нужна такая милость.

Гриб казался откровенно растерянным. Он выпрямился, окинул взглядом остальных:

— Ждите за дверью. Мне нужно побеседовать с избранницей.

Все тут же вышли, оставив меня наедине с Боском. Он заметно нервничал, на откормленном лице выступила испарина. Он уставился на меня:

— Ты что делаешь?

Я покачала головой:

— Ничего. Я не стану наложницей. Ни за что. Можете так и передать всем, кому надо.

Он сглотнул:

— Ты ненормальная?

— Да, уж, нормальнее вас.

Нет, я видела по его глазам: он меня просто не понимал. Будто я говорила с ним на незнакомом языке. Или несла немыслимую чушь.

Гриб выдохнул:

— Ты простолюдинка. Похоже, ты просто не понимаешь, какая великая милость пала на тебя. Каждый год десятки прекрасных девиц из благородных семей пытаются снискать расположение господина и войти во дворец. Но получают отказы. Тебя же вознесли к небесам, а ты смеешь возражать?! Это просто неслыханно. Если бы я не увидел своими глазами — никогда бы не поверил.

Как же он бесил!

— Я не стремилась сюда попасть. Мне не нужно расположение вашего господина. Меня держат здесь силой. Так пусть найдут другую девушку! Ту, которая будет благодарна! Знатнее и красивее меня в сто раз! А я с радостью уйду отсюда! Сейчас же!

Гриб изменился в лице, помрачнел. Кажется, ему надоело увещевать.

— От тебя больше ничего не зависит — господин сделал выбор. Смирись.

— Как он мог выбрать? Он меня даже не видел!

— Это не твоего ума дело. И не моего. Мы — лишь его покорные слуги.

Я даже фыркнула:

— Вы! Но не я!

— Помолчи!

Гриб отрезал так неожиданно и жестко, что я, впрямь, замолчала.

— Я получил на твой счет особые распоряжения. Если господину угодна эта церемония — она состоится, хочешь ты того или нет.

— Я могу устроить скандал.

Он покачал головой:

— Не можешь. Важна лишь церемония. А в каком состоянии ты на нее прибудешь — не очень. Я знаю множество способов, как усмирить человека, не причиняя ему физического вреда. Но если и этого окажется мало — тебя свяжут и доставят туда, куда надлежит. У тебя нет выбора, Розалина. Точнее, он у тебя есть: пойдешь ли ты по собственной воле и своими ногами, или тебя доставят безвольной куклой, способной лишь хлопать глазами. Шутки закончились. Как и мое терпение.

А теперь мне, впрямь, стало страшно. Гриб не шутил… и это был уже какой-то совсем другой Гриб… И что теперь делать? Ясно было только одно: я должна оставаться на своих ногах. Не позволю подать меня этому чудовищу на блюде, как жареную курицу! Я не курица!

Гриб наблюдал за моим замешательством:

— Итак? Ты одумалась?

Я облизала пересохшие губы:

— Да, льер Боск.

Он удовлетворенно кивнул и велел остальным входить.

Я больше не возражала. Молчала и делала то, что они все от меня хотели. Время от времени бросала взгляды на Боска и видела на его упитанной роже совершенное удовлетворение.

Этот день был бесконечным. Меня увели в другие комнаты: просторные и богато обставленные. Сначала я цепко следила за тем, что эти люди делали, пыталась измыслить хоть какую-то лазейку, улучить момент. Сбежать и где-нибудь спрятаться, в конце концов. Но все это было бесполезно — меня ни на мгновение не оставляли в одиночестве. Служанки бесконечно сновали вокруг, евнухи неизменно заслоняли двери. Мне не оставляли даже шанса.

Когда за окнами начало смеркаться, я стояла в полном облачении, как они это называли. В белом платье с жемчужными цветами и плаще, расшитом переливчатыми чешуйками. Девушки долго возились с моей прической, что-то собирая на макушке, и теперь голова изрядно потяжелела от украшений. Мне поднесли большое зеркало, чтобы я могла на себя посмотреть.

Глава 20

Я в ужасе отшатнулась, увидев сплошную стену яростного красного огня. Повернулась к Грибу:

— Вы решили изжарить меня заживо? Что это такое?

Евнух с трудом держал себя в руках. Шумно выдохнул. Поправил капюшон плаща на моей голове:

— Просто делай то, что от тебя требуется. И ты ничуть не пострадаешь.

Я покачала головой:

— Я не пойду в огонь. Сам иди, если так хочешь! Я не пойду в огонь! Не пойду! Я не рехнулась!

Боск с ужасающим спокойствием промокнул мой лоб вышитым платком:

— Ты пойдешь туда, куда прикажут. Или я велю немедленно связать тебя и швырнуть в огонь связанной. Ты этого хочешь?

Я лишь качала головой:

— Я не пойду в огонь. Не пойду в огонь!

Он бесцеремонно тряхнул меня:

— Пойдешь. На тебе плащ из драконьей чешуи — он защитит тебя. Это часть ритуала.

— Не верю! Ни единому слову!

Гриб склонился к моему уху:

— Не позорься, на тебя смотрят. Веди себя достойно. Входя в огонь, ты признаешь, что отныне всецело покорна воле господина и принимаешь его милость. Пожаловав тебе этот плащ, он дарует тебе свое покровительство. Так заведено. И не тебе это менять. — Он развернул меня, как куклу, и с силой толкнул вперед: — Пошла.

Я влетела в стену огня, едва успевая прикрыть лицо. Сердце чуть не остановилось. Но, замерев на мгновение, я поняла, что огонь вовсе не жжет. Алые языки буквально отскакивали от меня, не причиняя ни малейшего вреда. Великий! Гриб не соврал! Я постаралась взять себя в руки и медленно продвигалась в пламени. А что потом? Утопят в чане и разрубят на части? А потом слепят заново? Я пыталась как-то приободрить себя глупостями, но было совсем не до смеха. Не стоило даже гадать, что будет дальше.

Я вышла из огня, но перед глазами теперь все плыло. Услышала лишь незнакомый голос:

— Избранница, тебе позволено подойти.

Меня взяли под обе руки и повели вперед. Я шла, опустив голову. Лихорадочно моргала, пытаясь вернуть себе возможность видеть. Наконец, цветные пятна перед глазами исчезли, но я боялась осматриваться. Глядела под ноги. И видела перед собой складки красной ткани. Великий, кто это?

Сердце отзывалось в ушах таким грохотом, что я даже не слышала что говорили. Лишь отшатнулась, увидев, как ко мне тянутся руки в красных перчатках из тончайшей кожи. Прямо к шее. Но пальцы лишь ослабили завязки плаща. Человек в красном медленно зашел мне за спину, и я почувствовала, как тяжелый покров из чешуи падает к ногам. И я показалась сама себе чуть ли не голой. Беззащитной. И очень-очень несчастной. Я шагнула в пасть к чудовищу.

Чужие руки уверенно легли мне на плечи и буквально жгли через кожу и ткань. У них у всех раскаленные руки? У Пиявки? У Самодура? И у этого красного? И снова зажгло спину. Я не видела, кто стоял позади. Но понимала каким-то неведомым шестым чувством, что вся была в его власти. Вся с потрохами! Я уже знала, что меня касается дракон.

Наложница… От этого слова все внутри застывало. Значило ли это, что меня заставят лечь в его постель? О, разумеется! Когда? Сегодня же ночью? Или прямо сейчас? С Фарваном я могла постоять за себя, я знала, как защититься. Я имела на это право. Здесь же я была совершенно беспомощной. У меня больше не осталось никаких прав.

Наконец, красный убрал руки, отошел и направился куда-то вперед. Только теперь я осмелилась поднять голову, чтобы увидеть алый плащ, шитый золотом, по которому струился глянцевый водопад роскошных медно-красных волос. Дракон направлялся к пустующему креслу на возвышении, у которого стоял отвратительный льер Гаэль. А с другой стороны важно приосанился какой-то сухенький старикашка в знакомой дурацкой шапке и черной накидке главного управляющего. И, вопреки моменту, я испытала жгучий укол разочарования — именно этого старикашку я видела тогда в саду, не Самодура. Теперь не перепутать. Значило ли это, что Самодур был не таким уж и главным? Он обманул меня? Чтобы я перед ним расшаркивалась? Или… что это значило? Вот гад! Я обязательно узнаю, кто он такой! И в груди так мерзко заскребло… но я не могла оформить это чувство даже мыслью…

Когда дракон занял кресло, я едва не отшатнулась. Я надеялась увидеть его лицо. Прямо сейчас. Но увидела лишь филигранную золотую маску, в которой не было даже прорезей для глаз. Драгоценное кружево, изображающее морду разъяренного дракона. В груди кольнуло страхом. Я почему-то даже не сомневалась, что под маской что-то было не так.

Щуплый управляющий вышел вперед, встрепенулся, как облезлый голубь. Великий, какая же уродливая эта их шапка! Самодур в ней выглядел намного лучше…

— Избранница Розалина, опустись на колени и вырази своему господину благодарность за оказанную милость.

Меня бросило в пот. Вставать на колени… Зачем? Неужели недостаточно простых учтивых поклонов? Может, дворцовые и приучены к этому с детства, но я не привыкла. До того, как попасть в этот проклятый дворец, я никогда и ни перед кем не стояла на коленях. Лишь в храме. Все началось с Самодура, там, в тюрьме. Это было кошмарное чувство. И теперь я должна делать это по собственной воле.

Управляющий начал нервничать:

— Избранница Розалина!

Что будет, если не встану? Сделают так же, как тогда? Силой? Сейчас я чувствовала себя узницей ничуть не меньше. Я задыхалась. Посмотрела на льера Гаэля. Мне казалось, он меня отчаянно ненавидел. А этот взгляд коршуна… Интересно: братья похожи, или тот, что под маской, стократно хуже?

Я решила не испытывать судьбу — сейчас это было глупо, упрямством сделаю только хуже. Я подобрала юбки, опустилась на колени. Но щуплого управляющего это не устроило:

— Поклонись своему господину в пол и поблагодари за оказанную милость.

Я тяжело выдохнула. Нужно подчиняться — другого выхода не было. Остальное — потом. Я стиснула зубы, уткнулась лбом в сложенные руки. С трудом выдавила:

— Благодарю, господин…

Но подняться мне никто не позволил. Я так и сидела, скрючившись на полу, пока управляющий козлиным голосом зачитывал длинную простыню какого-то обязательного текста, который я не слушала. От отчаяния и бессилия звенело в ушах.