Мама не придет

Глава 1

Поезд пришёл в семь утра, когда город ещё не проснулся.

Ольга стояла на перроне с сумкой на плече и смотрела, как состав уходит дальше — на восток, куда-то, где её не было и не будет. Ей захотелось остаться на перроне. Просто стоять и смотреть вслед.

Она не осталась.

Такси пахло освежителем с запахом хвои и чужим завтраком. Водитель не разговаривал — она была благодарна. За окном проплывал город, который она помнила одним, а он оказался другим: новые вывески поверх старых фасадов, светофор там, где раньше был пустырь, кофейня на месте советской булочной. Всё немного не так. Как бывает, когда долго не приезжаешь — и город живёт без тебя, и ему нормально.

Улица Герцена, дом семь. Пятиэтажка цвета застывшей каши.

Ольга расплатилась, вышла, подняла голову. Третий этаж, крайнее окно — там горел свет. Мама не спала или не гасила, она никогда не умела различить разницу между этими двумя вещами.

Домофон сломан.

В подъезде пахло знакомо: сырость, кошка, чья-то капуста. Этот запах Ольга помнила кожей — он жил где-то в теле, ниже мыслей, и сейчас поднялся сам, без разрешения. Она остановилась на втором пролёте, поставила сумку, подышала.

Ты просто приехала помочь, сказала она себе. Это не навсегда. Три месяца максимум.

Максимум.

Она подняла сумку и пошла дальше.

Дверь открыла не мама.

Незнакомая женщина лет пятидесяти, крупная, в домашнем халате с розами.

— Ольга? — сказала она утвердительно, без вопроса. — Я Надежда Павловна, соседка с четвёртого. Вера Николаевна попросила встретить. Вы проходите, я чайник поставила.

Ольга вошла.

Прихожая была такой же. Зеркало в деревянной раме, которое мама вытирала каждое утро. Вешалка с крючками — один сломан, верхний, его сломал папа ещё в девяносто втором, бросил куртку, торопился куда-то. Так и не починил. После него никто не чинил.

На вешалке висел мамин плащ — бежевый, осенний. Ольга дотронулась до рукава и сразу убрала руку.

— Она в спальне, — сказала Надежда Павловна из кухни. — Вы сначала чаю выпейте, с дороги-то.

— Я зайду к ней, — сказала Ольга.

Пауза.

— Ну конечно, конечно.

Мама лежала на своей стороне кровати — правой, всегда правой, хотя папы не было уже восемнадцать лет. Левая сторона была застелена ровно, подушка без вмятины.

Она была маленькой.

Ольга не ожидала этого — что мама окажется маленькой. В памяти она была другой: прямая спина, поджатые губы, взгляд, который умел молчать громче любых слов. А здесь лежала женщина с тонкими запястьями и серыми волосами, разобранными по подушке, и была похожа на кого-то другого. На бабушку, может быть. На незнакомку.

Мама открыла глаза.

Смотрела секунду — без выражения, как смотрят, когда ещё не понимают, сон это или нет.

— Приехала, — сказала она наконец.

Не "хорошо, что приехала". Не "я рада". Просто — факт. Констатация. Приехала.

— Приехала, — повторила Ольга.

Она подошла, села на край стула у кровати. Поставила сумку на пол. Они смотрели друг на друга — две женщины, которые знали одну и ту же прихожую, один и тот же сломанный крючок, один и тот же запах подъезда, — и молчали с той привычной лёгкостью, которая бывает только у людей, привыкших не говорить.

— Как дорога? — спросила мама.

— Нормально.

— Не холодно было в поезде?

— Нет.

— Они всегда дуют из щелей, эти поезда.

— Мне не дуло.

Мама закрыла глаза. Разговор закончился — аккуратно, без лишнего, как всегда.

Ольга сидела и смотрела на её лицо. Искала что-то — не знала что. Может, злость, которую готовила в поезде. Может, что-то похожее на нежность. Не нашла ни того ни другого.

Нашла только усталость — свою, старую, привезённую с собой за восемьсот километров.

Надежда Павловна ушла в половину девятого, оставив на столе кастрюлю супа и список телефонов — врач, аптека, скорая, "я на четвёртом, звоните в любое время".

Ольга осталась одна в квартире.

Она обошла её медленно — не потому что хотела, а потому что ноги сами пошли. Кухня. Зал с диваном в чехле. Её бывшая комната — теперь там стояли коробки и швейная машинка. Мама убрала комнату, как убирают то, чем перестали пользоваться.

Ольга постояла в дверях и вышла.

В ванной на полочке стояли мамины вещи — крем для рук, какие-то таблетки в блистерах, расчёска с несколькими седыми волосинами. Ольга взяла крем, понюхала. Ландыш. Этот запах она знала — он был мамин, он был всегда, сколько Ольга себя помнила.

Она поставила крем обратно, вышла из ванной и закрыла дверь.

Потом пошла на кухню, выпила чай и стала смотреть в окно на двор, где дворник гнал листья метлой в одну сторону, а ветер возвращал их обратно.

Тетради она найдёт через три дня.

Но это будет потом.

Глава 2

Три дня Ольга жила в ритме, который задавала болезнь.

Шесть утра — таблетки. Ольга отсчитывала их на ладонь, мама брала не глядя, запивала маленькими глотками, как будто вода была чем-то, что надо экономить. Потом лежала с закрытыми глазами, и Ольга не знала — спит или просто не хочет разговаривать. Скорее всего второе.

Восемь — завтрак. Мама ела мало: полтарелки каши, несколько ложек, потом отодвигала. Ольга не уговаривала. Она помнила, как в детстве мама уговаривала её доедать суп — спокойно, без эмоций, просто ставила тарелку обратно перед ней: "ешь". Ольга тогда ненавидела этот суп. Сейчас она варила бульон и думала, что, наверное, тоже делает всё неправильно.

Днём приходила медсестра Галя — молодая, громкая, с хвостом и розовыми кроссовками. Она умела разговаривать с мамой как-то легко, называла её Вера Николаевна с каким-то особенным теплом, трогала за плечо без спроса, и мама не отстранялась. Ольга смотрела на это из дверей и думала что-то неприятное про себя.

Вечером — снова таблетки, снова тишина.

Ночью Ольга лежала на диване в зале под пледом, который пах чужим домом, хотя это был её дом, и слушала тишину квартиры. Иногда из спальни доносился звук — мама переворачивалась, или кашляла, или говорила что-то неразборчивое во сне. Ольга лежала и ждала следующего звука, как ждут, когда стихнет гроза.

Засыпала под утро.

На третий день мама попросила принести документы.

— В комоде, — сказала она. — Нижний ящик. Там папка с бумагами, зелёная. Врачу надо историю болезни, Галя сказала.

Ольга пошла в спальню.

Комод был старый, тёмного дерева, она его помнила всю жизнь. Он стоял на этом месте всегда — между окном и шкафом, как будто вырос здесь сам. В детстве Ольга однажды залезла в него без спроса, искала что-то — она уже не помнила что. Мама вошла, увидела, ничего не сказала. Просто закрыла ящик — аккуратно, без хлопка — и вышла. Это молчание было хуже любого крика.

Ольга открыла ящик.

Зелёная папка лежала сверху. Под ней — стопка каких-то квитанций, сберкнижка, конверт с фотографиями. Ольга взяла папку, хотела закрыть ящик — и почувствовала.

Дно было не там, где должно быть.

Она нажала — и оно чуть подалось. Не сломано, нет. Просто — вложено. Фанерный лист, положенный сверху на настоящее дно, с зазором в сантиметр.

Ольга стояла с зелёной папкой в руке и смотрела на этот зазор.

Потом она вышла, отдала папку маме, подождала, пока та просмотрит бумаги и закроет глаза. Вернулась на кухню. Выпила воды.

Вернулась в спальню.

Мама спала.

Ольга открыла ящик снова, подцепила ногтем фанерный лист — он вышел легко, как будто его поднимали уже много раз — и увидела тетради.

Шесть штук. Сложенные стопкой, обложки в мелкий цветочек — такие продавались в советских канцтоварах, она их помнила. Резинка вокруг стопки — обычная, канцелярская, потрескавшаяся от времени.

На верхней тетради — ничего. Никакой надписи.

С тетрадями прошла на кухню. Села.

Сняла резинку — та рассыпалась сразу, кусками, будто только и ждала этого момента.

Открыла первую тетрадь.

Почерк был незнакомым.

Нет — не незнакомым. Просто молодым. Круглые буквы, чуть наклонённые вправо, с завитком на заглавных. Ольга видела мамин почерк на записках, на открытках, на подписях в документах — там он был другим: сжатым, экономным, без лишнего. А здесь — другая рука. Та же женщина, другой возраст.

Вверху первой страницы стояла дата: 14 марта 1981 года.

Сегодня познакомилась с Андреем. Это было на выставке у Лёши — он привёл своего однокурсника, художника. Я сначала не обратила внимания, там было много народу. Потом он подошёл и спросил, что я думаю про вон ту картину — серая, унылая, честно говоря. Я сказала: "Человек писал это в плохой день и хотел, чтобы все об этом знали." Он засмеялся. У него хороший смех — не для публики, а настоящий, неожиданный, будто сам удивился.

Мы проговорили до закрытия. Потом ещё полчаса на улице, холодно было страшно, но уходить не хотелось.

Не знаю зачем пишу это. Просто хочется, чтобы где-то это было записано. Что был такой вечер.

Ольга перевернула страницу.

За окном смеркалось. Она не заметила. Суп на плите давно остыл. В спальне тихо, только иногда слышно, как мама дышит — ровно, глубоко, спит.

Ольга читала.

Андрей появлялся в тетради снова и снова — сначала редко, потом всё чаще, потом почти на каждой странице. Не потому что мама писала о нём — просто он стал частью того, о чём она думала, и мысли сами сворачивали к нему, как вода к низкому месту.

Они встречались в кафе, ходили в кино, однажды он взял её на этюды за город и она просидела на бревне три часа, пока он писал сосны в тумане, и ей было холодно и хорошо одновременно. Он не разговаривал, когда работал, — она поняла это сразу и не мешала. "Он умеет молчать," написала мама, "не как большинство людей, которые молчат и давят. Он молчит — и тебе легче дышится."

Ольга перечитала это дважды.

Она думала про отца.

Отец молчал иначе. Отец молчал — и в комнате становилось меньше воздуха.

21 ноября 1982 года

Мама опять спрашивала про Сергея. Он звонил, приходил, принёс цветы — всё как надо. Мама смотрела на меня так, как будто я должна что-то понять без слов. Я понимаю. Я не маленькая.

Просто я не знаю, как объяснить ей, что когда рядом с Сергеем — я правильная. Со всех сторон правильная, как отглаженная. А когда с Андреем — я живая.

Это разные вещи. Я не знала раньше, что это разные вещи.

Ольга закрыла тетрадь.

Встала, подошла к окну. На улице зажглись фонари, двор был пустой. Тот дворник с метлой давно ушёл домой, и листья снова разлетелись по асфальту, никем не тревожимые.

Правильная или живая.

Она думала про своего бывшего мужа — Костю, с которым прожила семь лет и разошлась три года назад. Спокойно разошлась, без скандала, почти без слёз. Потом долго не могла понять, хорошо это или плохо — что без слёз.