Мама...в нашем пруду кто-то есть

Пролог

Детские глаза смотрели пристально, не моргая, словно заворожённые. В глубине зрачков, похожих на два бездонных чёрных колодца, дрожало отражение — жуткое немое кино.

Кинолента прокручивала кадр: мужчина в мокрой, облепившей торс майке и штанах цвета хакки, глушил в темной воде женщину. Её сопротивление было судорожным, обреченным. Руки хватались за воздух, за его плечи, за пустоту, пальцы бессмысленно скользили по намокшей ткани, не находя опоры. Она пыталась закричать, втянуть в легкие воздух, но вместо крика из горла вырывались лишь пузыри, поднимавшиеся к поверхности.

Мужчина не торопился. Он действовал методично, с той пугающей размеренностью, с которой забивают скот: одной рукой держал её за волосы, прижимая ко дну, другой — механически, раз за разом, отталкивал её попытки вырваться. Вода вокруг бурлила, затем успокоилась.

— Мама…— тихо произнес мальчик.

Мужчина медленно повернулся к ребёнку.

Цвет его лица был неровный, пятнистый: от синюшно-белого, до багрово-черного в тех местах, где лопнули капилляры.

Глаза выкатились из орбит и, казалось, смотрели не на ребенка, а сквозь него — в разные стороны. Белки налились кровью, став сплошным красным полотном, а зрачки заплыли мутной беленой, словно глазные яблоки сварили заживо.

Рот был приоткрыт, но челюсть съехала набок, застыв в неправильном, вывихнутом положении. Из уголка губ тянулась тонкая нитка слюны.

Позвонки шеи так сильно сдавило невидимой удавкой, что кожа собралась в глубокие, бугристые складки. Кадык неестественно выпирал, застыв под кожей острым, чужим предметом.

На коже проступали следы удушения: багровые полосы, впечатавшиеся в плоть, словно верёвка до сих пор сжимала горло.

Мертвец медленно поднял руку. Его пальцы, скрюченные, с обломанными ногтями, дрогнули. Он поднёс указательный палец к губам и, глядя на ребёнка, беззвучно произнёс: «Тс‑с‑с…»