Мама, я здесь и с тобой!

МАМА

История о том, как мать боролась за жизнь сына. И хотя диагноз врачей был неумолим: «Ваш мальчик проживёт не более восемнадцати лет», женщине удалось продлить жизнь сына на десять лет...

«Ты можешь плакать, сожалея о том, что я ушёл, или ты можешь смеяться и радоваться тому,  что я жил и был в твоей жизни...                                                                                                                                                                     

Ты можешь закрыть свои глаза и просить, чтобы я снова вернулся,  или ты  можешь их открыть и видеть всё то, что я тебе оставил: всю твою жизнь для других...                                                                                                                                                                                                                                                                                               

Твоё сердце может быть опустошённым, потому что ты меня не можешь больше видеть, но оно может также быть наполненным любовью,  которую я имел для тебя в моём сердце...                                                                                                                                                                                                                                                                                 

Ты можешь постоянно думать о том, что я ушёл, или ты можешь носить меня в своём сердце и тем самым продлить мою жизнь...                                                                                                                                                                                             

Ты можешь плакать и чувствовать себя опустошённой, или ты можешь делать то, что я от тебя ожидаю: ЧТОБЫ ТЫ ОТКРЫЛА СВОИ ГЛАЗА, ЖИЛА, СМЕЯЛАСЬ, ШЛА ДАЛЬШЕ  И ДАРИЛА ЛЮДЯМ СВОЮ ЛЮБОВЬ…»

Боже, как давно всё это было! Много много лет назад. Но ничего не стёрлось из памяти. Не зря говорят, что время залечивает раны. Но только залечивает, а рубцы и шрамы от глубоких ран остаются и напоминают о той боли, которую когда-то пришлось пережить...

***

1978 год. Конец октября. Москва.

Мне было 22 года, и я ждала своего первенца.

Схватки начались в пятницу рано утром. Мама отвела меня в женскую консультацию, и моя врач предложила мне лечь в родильный дом. Так я и сделала. Схватки были нечастыми, но очень болезненными. И только в субботу вечером началось...

Сестиричка привезла в палату каталку, помогла мне на неё забраться и повезла в родильное отделение. Там я перебралась на родильное кресло.

Дежурная врач, молодая женщина лет тридцати, осмотрела меня.

«Шейка матки раскрыта на четыре пальца,» сообщила она акушерке. «Но будет нелегко. У ребёнка ягодичное прилежание.»

На тот момент мне было абсолютно всё равно. Схватки стали невыносимыми. Я стонала от боли, но не кричала, нет. Потому что знала, что когда женщина кричит, она выдыхает из себя воздух, и ребёнок может задохнуться.

«Дыши! Дыши!» командовала врач. «Стоп! Пауза. И теперь тужься изо всех сил! Тужься! Тужься!» кричала она. «Нечего отдыхать! Не на курорте! Вот и ножки показались... Мальчик...»

«Слава богу,» думала я. «Хоть что-то происходит...»

«Туловище застряло,» комментировала врач. «Ножки синеют. Ребёнок может задохнуться. Надо резать. Приготовьте ножницы.»

«Господи! Да делайте, что хотите, лишь бы мой ребёнок был жив!» неслось у меня в мозгу.

И вдруг я услышала звук... Боли не чувствовала, нет. Только очень неприятный звук...

«Чёрт! Ножницы тупые!» сетовала врач, разрезая мою промежность, как кусок мяса.

Наконец-то моего мальчика из меня вытащили. Показали мне его мельком и, странно шушукаясь, куда-то унесли. Вероятно, на осмотр. Потом накладывали мне швы. Семнадцать внутренних и пять наружных. Больше ничего не помню. Очнулась утром в палате.

«Эй, просыпайся!» будила меня за плечо соседка. «Сейчас малышей принесут кормить.»

Я осмотрелась. Со мной в палате были ещё три женщины. Они готовили груди к кормлению.

Из коридора послышался детский плач, дверь распахнулась, и сестричка привезла на каталке крохотные свёрточки и раздала их женщинам. Всем, кроме меня...

Свёрточки разом замолчали. Слышалось только чмоканье.

«А где мой сын?» спросила я у сестрички.

«Чуть позже к вам придёт детский врач, и всё объяснит,» ответила она.

Я отвернулась к стене, чтобы не видеть счастливых лиц кормящих мамочек...

«Ну почему у меня всё не как у людей?» думала я, вспоминая свою жизнь почти от самого рождения.

Я родилась в Новосибирске, в пятидесятых годах прошлого века. Там, куда были сосланы во время войны моя бабушка, её дочь Нелли, моя будущая мама, и её сын Виктор. Они были немцами с Украины и поэтому находились под коммендатурой, то есть должны были каждую неделю отмечаться в милиции. На этих «отметках» бабушка познакомилась с ссыльной женщиной из Латвии. Дело в том, что латыши лютеранского вероисповедания как и моя бабушка. Они подружились. Когда коммендатура закончилась, и всем выдали паспорта, бабушка переехала жить в Латвию, в прекрасный город Юрмала.

Через три года у меня родился братик Антон. А ещё через три года мама в возрасте тридцати лет очень серьёзно заболела. Настолько серьёзно, что мой отец написал бабушке: «Ваша дочь неполноценная женщина. Она мне не нужна. Заберите её.»

Бабушка в тот же день, как получила письмо, не раздумывая села в самолёт, прилетела в Новосибирск и забрала нас к себе в Юрмалу. И здесь началась наша райская жизнь в полном смысле этого слова в маленьком уютном курортном городке на берегу Рижского залива, на Рижском Взморье.

Кстати, Юрмала в переводе с латышского значит: Jura – море, mala – берег, берег моря, одним словом Юрмала это Взморье.

А курорт по-немецки значит: Kur – отдых, Ort – место, то есть «Место для отдыха.» Вот так всё логично...

В Москве

Я приехала в Москву из Латвии. Мои одногруппницы называли меня «девушка с запада», и это быдо неслучайно. Я очень отличалась от них. И внешностью, и одеждой, и поведением.

У меня были роскошные длинные каштановые волосы, брови, как размах крыльев чайки, глаза как у лани и очаровательная улыбка. Стройную фигуру дополняли красивые ноги. А чтобы подчеркнуть их красоту, я всегда ходила на высоких каблуках.

В 70-е годы прошлого века одеться оригинально и модно было практически невозможно. Но в Латвии в то время выходил журнал «Рижские моды». А шить я научилась в детстве от мамы и бабушки, и используя выкройки из журнала, шила всё себе сама: от платьев, блузок, юбок, до брюк, блейзеров и пальто. Ну а так как я шила и для подруг на заказ, то могла себе позволить покупать и носить только импортную обувь.

Что же касается поведения... Ну вот маленький пример.  У нас в Латвии (я часто буду возвращаться в Латвию, потому что там прошли моё детство и моя юность) культура чистоты всегда была на высоте. Через каждые пятьдесят метров стояли или висели на заборах мусорники, и никому в голову не приходило бросить даже билет от автобуса но дорогу или в траву.

Однажды я с моей подружкой Светкой (она была внучкой ректора нашего института) по дороге в институт купили эскимо на палочке и в обёртке. Я доела своё, завернула палочку в обёртку и, не найдя мусорника, положила в сумку.

Светка перестала есть своё мороженое и внимательно наблюдала за мной, вытаращив глаза.

«Ты что делаешь?» спросила она в недоумении.

«Как что?» не поняла я её вопроса.

«Ты зачем мусор в сумку прячешь?»

«Мусорников в окресности не наблюдаю. Выброшу в институте,» простодушно ответила я.

«Ты из Риги, а я из Москвы!» с этими словами она втащила из моей сумки обёртку и бросила её в траву.

В нашей группе было много девочек из российской глубинки. И все они мечтали после окончания института остаться в Москве. Выйти замуж за  москвича или сделать сногсшибательную карьеру по комсомольской линии. Это в те времена тоже котировалось.                        

Я всегда говорила: «А меня никакой муж в Москве не удержит, и я обязательно вернусь в свою Латвию!»

Какакая же я была самонадеянная! Ведь не зря говорят,что  человек предполагает, а Бог располагает. И это сказано про всю мою жизнь. Так или иначе, но в Латвию я вернулась только через тринадцать лет...

Из родильного дома меня с сыном выписали только через десять дней. Было начало ноября.

В палату пришла врач и, подавая мне какие-то бумаги, сказала:

«Вот ваша выписка и ребёнка. Постарайтесь как можно быстрее встать на учёт к детскому невропатологу по месту жительства. И он решит, что делать дальше. А пока можете собираться домой.»

На проге родильного дома нас встретили Дима и моя мама. Едва мы вернулись домой, Дима сказал:

«Мне надо бежать на студию. У меня съёмки. Отпросился на часок.»

«Ну хорошо,» улыбнулася я в ответ. «Иди, конечно, и не волнуйся. Мы справимся.»

«Как ты себя чувствуешь?» спросила мама. Вид у неё был грустный.

«Да нормально, мам. Сидеть вот только из-за швов месяц нельзя. А так всё хорошо.»

«Молоко для кормления у тебя есть? Если мало, то пей чаю с молоком поболше,» посоветовала она.

«Пока хватает,» ответила я. «А ты почему не в настроении? У тебя же первый внук родился! Ты должна радоваться!» и я обняла маму за плечи.

«Внук это замечательно,» согласилась. «Вот только радоваться не получается.»

«А что случилось?» спросила я, и моя весёлость улетучилась.

«Да я вчера килограмм яблок для тебя купила. Ну чтоб малыш с твоим молоком витамины получал. А сегодня вот,» и она указала на пустую фруктовую вазу. «Вчера вечером лёжал на диване с телевизором на животе и всё съел. Я сначала думала, ну съест одно яблоко. Ну ладно. Ну два... А он все!»

«Да ладно, мам, это мелочи.»

«Нет, доча, это не мелочи. Это невнимательность к своей жене и ребёнку!» возмущённо высказала своё мнение мама. «И ещё это эгоизм называется!»

«Мамуля, во-первых, Дима ещё не привык к тому, что у него семья,»  попыталась успокоить я её. «Во-вторых, как говорит моя свекровь, Вита Сергеевна, он был единственным сыном и единственным внуком в семье. И всё самое вкусное доставалось ему.»

«И ты так спокойно об этом говоришь?» удивилась мама.

«Потому что в его прошлом я ничего изменить не могу. А в его будущем постараюсь. Обещаю.»

Мама посмотрела на меня и вздохнула.

Я приехала в Москву из Латвии. Мои одногруппницы называли меня «девушка с запада», и это быдо неслучайно. Я очень отличалась от них. И внешностью, и одеждой, и поведением.

У меня были роскошные длинные каштановые волосы, брови, как размах крыльев чайки, глаза как у лани и очаровательная улыбка. Стройную фигуру дополняли красивые ноги. А чтобы подчеркнуть их красоту, я всегда ходила на высоких каблуках.

В 70-е годы прошлого века одеться оригинально и модно было практически невозможно. Но в Латвии в то время выходил журнал «Рижские моды». А шить я научилась в детстве от мамы и бабушки, и используя выкройки из журнала, шила всё себе сама: от платьев, блузок, юбок, до брюк, блейзеров и пальто. Ну а так как я шила и для подруг на заказ, то могла себе позволить покупать и носить только импортную обувь.

Что же касается поведения... Ну вот маленький пример.  У нас в Латвии (я часто буду возвращаться в Латвию, потому что там прошли моё детство и моя юность) культура чистоты всегда была на высоте. Через каждые пятьдесят метров стояли или висели на заборах мусорники, и никому в голову не приходило бросить даже билет от автобуса но дорогу или в траву.

Однажды я с моей подружкой Светкой (она была внучкой ректора нашего института) по дороге в институт купили эскимо на палочке и в обёртке. Я доела своё, завернула палочку в обёртку и, не найдя мусорника, положила в сумку.

Светка перестала есть своё мороженое и внимательно наблюдала за мной, вытаращив глаза.