Мамочка по вызову

Глава 1

Гарольд — мразь. Но мразь при деньгах, а мне нужны эти гребанные деньги.

— Лекси, детка, сегодня особенный клиент, — цедит он, облокачиваясь на гримёрный столик и заглядывая в вырез моего халата. — Молодой, дерзкий, друзья богатые. Отработаешь красиво — получишь тройной тариф и премию. Облажаешься — вычту из твоей жалкой зарплаты.

Я молча киваю, поправляя парик. Пепельный боб вместо моих рыжих волос до лопаток. Чёрная кружевная маска на пол-лица. Лев уверен, что у меня ночная смена в кофейне. Лев вообще много в чём уверен. Например, в том, что его жена — святая недотрога, а не стриптизёрша с псевдонимом Лекси.

Знал бы он, чем я занимаюсь, пока он храпит в нашей постели, — инфаркт бы хватил. А может, и нет. Лев вообще редко замечает что-то, кроме своего бизнеса и молодых секретарш.

— Вечеринка в масках, — продолжает Гарольд, облизывая губы. — Тема «Карнавал желаний». Именинника посадили в центре, он в чёрной маске с серебром. Найдёшь его, сядешь на колени, сделаешь шоу. В конце снимешь верх, дашь полапать. Вопросы?

— Никаких.

Внутри всё дрожит, но я профессионалка. Полгода в «Офлайн» научили одному: здесь нет места стыду. Есть только цена.

Меня упаковывают в огромную подарочную коробку. Крышка захлопывается. Темнота.

Музыка — низкий, тягучий бит, от которого вибрирует в солнечном сплетении. Крышка открывается. Я распрямляюсь, как змея, чувствуя на себе липкие взгляды. Полумрак, алые всполохи неона, смех, звон бокалов.

В центре зала — кожаное кресло. В нём — он.

Именинник.

Я не вижу лица. Чёрная маска с серебряной вязью скрывает верхнюю половину. Только линия челюсти — резкая, молодая, с наглым изломом. И поза. Расслабленная, но внутри — пружина. Так сидят хищники, которые не нападают первыми, но всегда готовы.

В руке телефон. Экран высвечивает твёрдые скулы. Пальцы длинные, с выпирающими костяшками. Он не смотрит на меня. Утыкается в переписку, будто ему насрать на подарок, который вылезает из коробки и идёт к нему, покачивая бёдрами.

Меня это заводит. Не как актрису — как женщину. Хочется, чтобы он оторвался от гребанного телефона и посмотрел. На меня. Только на меня.

Я сбрасываю халат. Под ним — кружевное боди телесного цвета. Соски, натёртые блеском, твердеют от прохлады. Я опускаюсь на колени между его разведённых ног.
И в этот момент он поднимает голову.

Сквозь прорези маски я вижу только глаза. Тёмные. Дикие. Расширенные зрачки. Он замирает. Телефон выскальзывает из пальцев и глухо падает на ковёр.

Я кладу ладони на его бёдра. Твёрдые, как камень. Веду выше, к ремню. Он дышит рвано. Я чувствую, как напрягается каждая мышца под моими пальцами.

— С днём рождения, красавчик, — шепчу я, наклоняясь к его уху. — Расслабься. Я тебя не съем.

Вдыхаю его запах. И мир переворачивается.

Сандал. Табак. Гель для душа с бергамотом. Тот самый, который стоит в нашей ванной на полке Давида. Моего пасынка. Которому сегодня, бл*дь, исполнилось девятнадцать.

Сердце останавливается.

Я отстраняюсь — резко, как от удара. Смотрю в эти глаза. Теперь я вижу в них не только похоть. Шок. Узнавание. И что-то ещё — тёмное, голодное, то, что он прятал месяцами. Годами.

— Кира? — его голос — хриплый, неверящий.

Мои пальцы впиваются в его плечи. Я хочу встать. Убежать. Раствориться. Но он перехватывает мои запястья и рывком усаживает обратно. На себя. Так, что я чувствую его стояк. Твёрдый. Горячий. Впечатанный мне между ног через ткань джинсов.

— Сиди, — рычит он. — Ты — мой подарок, мамочка. А от подарков не отказываются.

«Мамочка». Это слово — как пощёчина. И одновременно — как оголённый нерв. Он никогда не называл меня мамой. Всегда — Кира. Или «вы». С ледяной вежливостью, от которой у меня сводило скулы. А сейчас… Сейчас это звучит грязно. Язвительно. Интимно.

— Отпусти, Давид, — цежу я, пытаясь вырваться.

— Зачем? — он усмехается, и его пальцы сжимаются на моих ягодицах. — Ты же сама сюда пришла. Сама села. Сама тёрлась об меня, как кошка. Что, мамочка, папа не удовлетворяет? Решила подзаработать и заодно развлечься?

— Заткнись.

— А то что? Расскажешь папе? — Он наклоняется вперёд, и его губы почти касаются моего уха. — А давай. Расскажи. А я расскажу, где его святая жена проводит пятничные вечера. И как она выглядит без трусов.

Меня трясёт. От ярости. От ужаса. И от того, что между ног предательски мокро. Он это чувствует. Я вижу по его глазам — чувствует. И его зрачки расширяются ещё сильнее.

— Я не знала, что это ты, — выдавливаю я.

— А я не знал, что моя мачеха — шлюха. — Он ухмыляется, но ухмылка выходит кривой. — Хотя нет. Врал. Я давно догадывался, что ты не святая. Такие, как ты, не бывают святыми. Такие, как ты, созданы, чтобы их трахали.

— Давид…

— Танцуй, Лекси. — Он откидывается в кресле, но рук с моей задницы не убирает. — Отрабатывай гонорар. Покажи, чему тебя научили в этом клубе.

Я сглатываю. Вокруг гогочут его друзья. Кто-то орёт: «Давид, чё она там шепчет? Пусть лучше трясёт сиськами!» Я закрываю глаза. Вдох. Выдох. Я — профессионалка.

И я начинаю двигаться.

Медленно. Плавно. Чувствуя, как его член твердеет подо мной с каждым движением. Как его пальцы впиваются в кружево. Как дыхание сбивается, несмотря на всю его браваду.

Я наклоняюсь вперёд, царапая сосками по ткани его чёрной водолазки. Веду носом по шее. Ловлю губами мочку уха.

— А ты ведь этого хотел, да, Давид? — шепчу я. — Каждое утро на кухне. Каждый вечер в гостиной. Ты смотрел на меня и представлял, как трахаешь. Признайся.

Он рычит. Резко дёргает меня за бёдра, впечатывая в себя ещё сильнее.

— Представлял, — выдыхает он мне в губы. — И сейчас представляю. Как завалю тебя на этот стол и вы*бу так, что ты забудешь, как зовут моего отца.

Его рука скользит вверх, к застёжке боди. Я перехватываю его пальцы.

— Не здесь.

— Тогда где? Дома? Когда папа уедет в командировку? — Он скалится. — Ты сама приползёшь, мамочка. Я тебе обещаю.

Глава 2

Домой я возвращаюсь в четыре утра. Тихо, как мышь. Снимаю туфли в прихожей, крадусь по лестнице, стараясь не разбудить Льва. Он спит в нашей спальне, раскинувшись на кровати, и даже не шевелится, когда я проскальзываю в ванную.

Я стягиваю парик, и рыжие волосы рассыпаются по плечам. Смываю с лица остатки Лекси. Кружевное боди лежит на дне сумки, как улика.

Я забираюсь под одеяло, стараясь не касаться мужа. Меня всё ещё трясёт. Не от страха — от него. От Давида. От того, как его руки сжимали мои бёдра. От того, как он выдыхал «мамочка» мне в губы. От того, что между ног до сих пор влажно, стоит только вспомнить.

Это неправильно. Это пиз*ец как неправильно. Он — сын моего мужа. Ему девятнадцать. Он мальчишка, дерзкий щенок, который вырос у меня на глазах за те три года, что я замужем за Львом. Я должна думать о нём как о ребёнке. Но не могу. Никогда не могла.

Помню, как он впервые посмотрел на меня иначе. Ему было семнадцать. Я вышла из душа в одном полотенце, думая, что дома никого. А он стоял в коридоре. Замер. И я видела, как его взгляд медленно сполз с моего лица на шею, на грудь, на голые ноги. Он ничего не сказал. Просто развернулся и ушёл. Но с того дня всё изменилось. Он перестал называть меня по имени. Перешёл на «вы». Дистанцировался. А я делала вид, что не замечаю, как он смотрит. Как дышит, когда я прохожу мимо. Как сжимает челюсти, когда Лев целует меня при нём.

И вот теперь этот взгляд вернулся. Но уже не издалека. Уже вплотную. Уже с его руками на моей заднице и стояком, упирающимся в меня через джинсы.

Я проваливаюсь в сон только под утро. А просыпаюсь от того, что кто-то смотрит.

Открываю глаза. В дверях спальни стоит Давид. Без футболки. В одних спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах. Мокрые после душа волосы падают на лоб. На губах — ленивая усмешка.

— Доброе утро, мамочка. Как спалось?

Лев рядом даже не шевелится. Храпит в подушку. Я натягиваю одеяло до подбородка, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

— Ты охренел? — шиплю я. — Уйди отсюда.

— Или что? — Он складывает руки на груди, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Разбудишь папу? Расскажешь, где ты была этой ночью?

Я стискиваю зубы. Смотрю на Льва — спит. Потом снова на Давида. Он наслаждается. Смакует мою панику, как дорогой виски.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я тихо.

— Поговорить. — Он кивает в сторону коридора. — Кухня. Через пять минут. Не заставляй меня ждать, мамочка. Я терпеливый, но не настолько.

Он уходит, даже не обернувшись. Я смотрю в потолок, считаю до десяти и заставляю себя встать. Накидываю халат — плотный, закрытый, до колен. Спускаюсь на кухню, где он уже сидит за столом и пьёт кофе. Мою кружку взял, засранец. Специально, не иначе.

— Садись, — говорит он, не глядя на меня. — Разговор долгий.

Я сажусь напротив. Скрещиваю руки на груди. Включаю ледяную королеву. Хотя внутри всё дрожит.

— Слушаю.

Он отставляет кружку, облокачивается на стол и смотрит мне прямо в глаза. Взгляд — тяжёлый, голодный. Такой же, как вчера в клубе.

— Во-первых, — начинает он, — я никому не скажу. Пока. Во-вторых, ты уволишься из этого клуба. Сегодня же.

Я вскидываю бровь.

— Ты мне не указывай.

— Буду указывать. — Он усмехается. — Потому что если ты ещё раз туда пойдёшь, я приду снова. И в следующий раз я не уйду до того, как закончу то, что ты начала.

Меня прошибает жаром. Я отвожу взгляд. Смотрю в окно, на серое утро, на мокрый асфальт.

— Это моя работа, Давид. Мне нужны деньги.

— Зачем? — Он хмурится. — Папа тебя не обеспечивает?

— Папа вложил всё в бизнес, который прогорает третий месяц подряд. — Я криво усмехаюсь. — О чём ты, конечно, не знаешь, потому что Лев тебе не рассказывает. Он вообще тебе мало что рассказывает.

Давид молчит. Переваривает. Я вижу, как желваки ходят на его скулах.

— Сколько ты там получаешь? — спрашивает он наконец.

— Не твоё дело.

— Сколько, Кира?

Он впервые за утро называет меня по имени. И от этого почему-то становится ещё страшнее. Потому что «мамочка» — это маска, сарказм, защита. А «Кира» — это личное. Интимное. Как удар под дых.

— Достаточно, чтобы заткнуть дыры, которые оставляет твой отец, — говорю я тихо.

Он поднимается. Обходит стол. Останавливается за моей спиной. Я чувствую тепло его тела. Его ладони ложатся на спинку моего стула с двух сторон. Я зажата в ловушку.

— Тогда вот тебе предложение, мамочка, — шепчет он, наклоняясь к моему уху. — Ты увольняешься из клуба. А я плачу тебе столько же. Или больше. За каждую ночь, которую ты проведёшь со мной.

Я резко разворачиваюсь. Он слишком близко. Его губы почти касаются моих.

— Ты спятил? — выдыхаю я.

— Возможно. — Он пожимает плечами. — Но я давно спятил. С того самого дня, как ты вышла из душа в полотенце. Ты думаешь, я не помню? Я помню каждую секунду. Каждую каплю воды на твоей коже. Каждый твой вздох, когда папа тебя целует. Я смотрел и хотел оказаться на его месте.

Я молчу. Дышать трудно. Воздух между нами густой, горячий.

— Ты моего отца не любишь, — продолжает он. — Ты живёшь с ним, потому что привыкла. Потому что боишься перемен. Потому что он дал тебе дом и иллюзию стабильности. Но он тебя не трахает так, как тебе нужно. И ты знаешь это.

— Заткнись, — шепчу я.

— Не заткнусь. — Его ладонь ложится на мою шею. Большой палец гладит линию челюсти. — Я видел тебя вчера, Кира. Настоящую. Без этой маски примерной жены. Ты горела. Ты текла от меня. Ты хотела, чтобы я взял тебя прямо там, на глазах у всех.

— Это был танец. Просто работа.

— Врёшь. — Он улыбается. — Твоё тело не умеет врать. Вот и сейчас. — Его вторая рука опускается на моё колено, сжимает сквозь халат. — Ты дрожишь. И не от холода.

Я сглатываю. Смотрю в его глаза — тёмные, с расширенными зрачками. Там — всё. Голод. Одержимость. Нежность, которую он прячет за дерзостью.

— Давид, это неправильно.