Маргарет

Пролог

Деревня близ Мирны, 1883 год

4 августа

В тёплую летнюю ночь языческие духи проникали по ветру к крестьянам, прячась в их избах, и выползали на свадебных гуляниях, чтобы не тосковал народ в церкви.

На краю леса и поля поднимался, кусая синее небо искрами, костёр, окружённый голосистым хороводом юношей и девушек, румяных и весёлых. Неподалёку, почти на краю деревни, во дворе большой избы Ростовых вытянули стол с белой скатертью, вышитой гладью по краям. За тем столом собрался весёлый люд. Почти вся деревня! А во главе стола того – ряженые жених с невестой.

Но приманило сюда и незваных гостей. Три дворянки переоделись в крестьянские наряды и прибежали в деревню, чей праздник им казался куда интереснее богатых приёмов в Мирне.

Первая красавица – Маргарита Сосновская, милая девушка девятнадцати лет. Можно сказать, что каждый содрогался то ли от ненависти, то ли от страха при упоминании её фамилии, но, несмотря на влиятельную семью, она была знаменита своей красотой: кругленькое лицо, тёмные кудрявые волосы и глубокие глаза, обрамленные в чёрных изящных линиях бровей и ресниц.

Её подруга – Инга Зимова, точнее сказать, Сосновская (после того, как она стала супругой Павла Сосновкого, старшего брата Маргариты). Она была самим воплощением античности, её манящей магии. И эта девушка, в отличие от подруги, знала толк в светской беседе и льстивых разговорах, будто обладала той самой женской живостью. Кто только не был очарован ею!

И третья дворянка – Ольга Куликовская. Рыжее дитя солнечного мая. Её трагическая судьба вызывает у всех жалость и сочувствие, хоть сама Оля вызывала косые взгляды из-за дурного характера, и особенно интересов. Она смеялась в лицо всем неудачам, мотая лёгкими рыжими локонами. Ей хотелось отбросить всё горе, что накопилось в душе, и жить дальше, радуясь каждому дню. Ведь эта ночь так прекрасна…

Небо затянулось чёрными тучами, не показывая луны. Лес был манящим, будто сам дьявол соблазнял девушек убегать с поляны и от высокого пламени костра. Крестьянки водили хоровод, одетые в белые сорочки с красными узорами. Косы в эту ночь расплетались и украшались цветами и ветвями. В эту ночь молодые красавицы отпускали человеческое существо и сливались с ветром, расцветая с травами. Пока старики не видят, они могут дать руку тому, кто поистине люб им, но то только на одну ночь.

А наши девушки тем временем незаметно пробегают мимо застолья, где сидят крепкие мужики за водкой и мясом, и их жёны – полные сильные женщины, казавшиеся мощнее богатырей. Маргарита обратила внимание на повенчанных крестьян: молодая, светловолосая крестьянка с большим венком луговых трав, в который была прикреплена кружевная вуаль, и её любимый, крепкий темноволосый паренёк в белой рубашке с вышитыми красной ниткой оберегами. На миг обернувшись, она взглянула на крестьянку по-доброму грустно.

- Пойдём! Чего стоишь? – отдёрнула её Оля и мотнула копной рыжих кудрей, с которых сыпались луговые цветы.

С детским хохотом девушки выбежали за дворы, откуда и увидели костёр. Весёлая мысль проскочила в мысли каждой, и они, оглянувшись друг на друга, проскочили в хоровод. Распевая крестьянские песни, заливаясь весельем, они танцевали изо всех сил, отдаваясь полностью этим пляскам, не подозревая, что их уже потеряли на балу в поместье Сосновских.

Вокруг костра собралось два хоровода, что подбегали к огню и, убегая от него назад, расширялись, при том разводя руки, крестьяне тянулись к небу, подобно огню. Но вот Маргарита вблизи костра осознала, что тепло у рук чужое: Оля, плясавшая вместе с ней, пропала. Радость мигом испарились: она остановились среди хоровода. Взгляд Маргариты бегал с одного лица на другое. Крестьянки и юноши хохотали, пели и кружились быстро, а на их лицах мелькали красные пятна от костра. И смех медленно становился страшным и диким, будто черт вселился в каждого.

Инга, быстро уставшая и задыхающаяся от дыма, стояла в стороне, около шаткого забора какой-то избы. Сощурившись, она увидела оцепеневшую Маргариту и тут же побежала вытащить её.

- Где она?..

Взгляд пал на высокие сосны и ели. Но не идти же им ночью в лес, они точно не найдут её там. Может, она пошла к реке – это куда ближе и безобиднее, чем чаща. Так они и подумали, а потому двинулись к заросшему берегу.

«Страшно мне… С ней что-то случилось», - испугалась Маргарита. Инга успокоила подругу, сказав, что всё хорошо, что Оля просто хотела уединиться. Но в душе, в мыслях, Инга нервничала, кривя в тайне от Маргариты лицо: не стоило оставлять Олю. Мало ли что ей в голову взбредёт.

Босыми ногами по холодной земле они пробрались через высокие заросли к берегу, где небольшой обрыв будто свисал из-под камышей. Туман медленно расстилался по берегу и водам около него.

Девушки оглядели реку с крутого обрыва, но ничего не разглядели из-за грустного дерева, что скрывало, как позже они увидели, старые мостки. Маргарита схватила Ингу за руку, и ринулась к ним, огибая дерево и перепрыгивая через его уродливые корни. Они взошли на мостки и стали разглядывать берега. Широкая река не хотела открываться им, закрывала всё туманом, листвой да травой.

Но течение играло свою роль: Маргарита, сев на колени над синей водой и смотря на своё освещённое летней луной отражение, вскрикнула, когда из-за досок выплыло ещё свежее лицо.

Инга, испугавшись крикам, отскочила, не успев подойти. Но приблизившись, она всё увидела: тело, знакомое тело с поникшими рыжими прядями, что не будут больше сверкать на солнце.

Глава 1

Дневник Андрея Долотова

11 сентября

Большое смятение мне обеспечило письмо друга. Павлуша, как его называла Аглая Николаевна, не был таким нежным и ласковым, как его прозвище; он написал мне о тревожном состоянии не только семьи, но и всего города. А в особенности нашей Маргарет.

Я уже мчал на всех парах своего поезда, который вёз меня в давно знакомую мне глушь, о которой я так усердно пытался забыть, утопая в работе.

Мой давний друг уже писал мне в августе о происшествии, когда было обнаружено в реке тело Оли Куликовской. На первых строках я счёл это обычным самоубийством, но, как выяснилось, сестра Паши считает смерть Оли недобровольной. Убийство? С чего бы это?

Маргарет умоляла брата написать мне, попросить моей помощи. Он написал. И вот я еду в Мирну…

За окном плелись тёмные пейзажи – всё более вглубь уходил мой поезд. За старым грязным окном мелькали деревья, болота, луга, дороги и крестьяне. Ближе становился вечер, а это означало, что скоро я увижу вокзал Мирны. Хорошо, что я не застрял в этом вагоне на сутки: запахи были не самые приятные.

Наконец показалась станция. Там ждала знакомая фигура. У этой фигуры прекрасная репутация красавца провинции – завидный жених! Ему это никогда не нравилось, а мне нравилось это повторять.

- Неужели я вижу знакомое лицо? – воскликнул он, встречая меня так, будто удивился моему приезду.

Паша остался тем же Сосновским, что и пару лет назад, хоть и более возмужавшим. Сохранились те же мрачные, завораживающие черты лица, в меру строгие и резкие: скулы, прямые густые брови и нос с еле заметной горбинкой. Во многом он копия отца.

Люди, ждавшие следующего поезда, изредка оборачивались, чтобы искоса и хмуро взглянуть на нас, а после, вдоволь насмотревшись, возвращались к своим и о чём-то шептались. Некоторые молодые дамочки разглядывали с обожанием и восхищением. Были среди них и знакомые из писем лица, о любви которых мне друг уже писал.

- Я тоже рад видеть тебя.

- Мы так давно не виделись! – оглядел он меня. – В письмах я видел лишь твой подчерк, и даже представить не мог, что ты можешь перерасти из той детской наружности так сильно…

- Ты меня не узнал? – смутился я.

- Отчасти да, - кивнул он, ухмыльнувшись краем губ и отведя взгляд вниз, - но твоя походка… та же.

Мы, видимо, забыли обстоятельство, что способствовало нашей встрече. Павлуша всё тот же красавец, чьё строгое в линиях лицо с таинственным взглядом прикрывалось тёмными волосами. А я? Неужели уже другой?

По дороге мой друг повторил историю: 4 августа Маргарет, Оля и Инга сбежали с праздника Аглаи Николаевны, и ушли в деревню, где потеряли Олю, а после нашли ту мёртвой в реке.

Будто яркой вспышкой, я вспомнил детство и всех дворянских детей. И Олю. Она была необыкновенно добра и чиста. Даже подумать и не мог, что в такой невинной девочке родится такой грех, как самоубийство. В тот момент я представлял сначала её детское лицо в веснушках, а потом синее безжизненное в воде. Представлял, как потух огонь её локонов в холодной реке.

Я решил расспросить Пашу о весьма деликатной теме, поскольку Оля была всем не чужим человеком.

- Знаешь, я до последнего надеялся, что она выздоровеет, что жизнь её наладится. Но, как видишь, Андрей, ей стало ещё хуже… Да и я был уже не в том положении, чтобы помогать ей. Ну… ты понимаешь.

Я кивнул, а после спросил:

- Всё-таки она… эм… - замешкался я, - сама?

- А как же? – ответил Паша. – Доводы Марго… не логичны.

- Тоже так думаю. Странно это всё.

- Понимаешь, сестре нужна поддержка. Ей это поможет, а не поиски убийцы. Марго сильно дорожила ей, поэтому и не может принять.

Я был полностью согласен с ним. Так моей целью стало желание переубедить Маргарет, морально помочь ей. Да и к тому же мы так давно не виделись, не переписывались. Я очень хотел вновь увидеть её.

Повозка привезла нас к поместью Сосновских, что возвышается мрачным фасадом и острыми крышами над рекой и всей лесной чащей, расплывающейся по холмистой местности. У подножия этого холма с задней стороны, скрытой от постороннего глаза, протекает ручей с ледяной водой, где мы раньше пытались рыбачить.

Поместье всегда казалось жутким, но поскольку я вырос здесь, то не боялся его тайных глубин. Вам, наверное, интересна моя принадлежность к семье Сосновских? Всё просто: граф Фёдор Васильевич Сосновский – мой крестный отец, друг моего отца, а после смерти родителей мой опекун. Так всю жизнь я был чужим и родным одновременно. Будет гнусно, если я отзовусь о крёстных, как о плохих родителях (да и людях): жизнь у них была сложная, отчего и их личности были со своими потаёнными странностями, а меня это особо не волновало.

Старинный польский замок, заросший в глубине леса, возвышающийся на холме, где, казалось, и рождалась новая луна, находился в трёх верстах от самой Мирны. Но все жители Мирны, кому посчастливилось иметь дом на набережной, каждое утро видели, как солнце выходит из-за башен замка. Все думали о графской семье по-разному, но всё же сводилось всё к одному: мол, «бог знает, что они о себе думают эти скупые гордецы! Не ровня мы им, ха!» – по крайней мере, именно так я представлял тех старых дам, которые перешёптывались с недовольной миной, как только входила чета Сосновских старших в зал приёма.