Маркировка чувств

Глава 1. Воинствующая пуристка

Санкт-Петербург встретил Анну привычной июльской серостью. Дождь барабанил по карнизу её мансарды на Малой Морской, и даже в десять утра пришлось включать лампу над рабочим столом. Анна Ветрова, тридцати лет, редактор с семилетним стажем и автор блога «Живая полка» с пятьюдесятью тысячами подписчиков, пила пересушенный ромашковый чай и листала ленту.

Кофеин она отменила год назад после нервного срыва, но до сих пор жалела об этом решении каждое утро.

Новость пришла из «Буквоград-пресс» — телеграм-канала, который она читала первым делом, чтобы знать, на кого сегодня обрушиться с критикой. Заголовок: «Бестселлер июля: написан нейросетью. Автор не скрывает, но молчит».

Анна отставила кружку.

Речь шла о романе «Эффект присутствия» некоего Михаила Стрельцова. Книга вышла в московском «Альфа-тексте» три недели назад и уже смела все полки «Читай-города». Тираж — пять тысяч, переиздание — ещё десять. И всё это время никто не задал главного вопроса. Пока вчера вечером сам Стрельцов не дал интервью, где спокойно, с видом человека, сообщающего о погоде, сказал: «Да, роман написала нейросеть. Я выступил соавтором: отбирал варианты, правил стилистику, расставлял акценты. Но основной текст генерировал алгоритм».

Комментарии под новостью горели. Одни восхищались смелостью, другие требовали бойкота.

Анна захлопнула ноутбук, встала и прошлась по комнате. Вдоль стен выстроились стеллажи — не дизайнерские, а обычные сосновые, купленные в «Икее» десять лет назад. Корешки книг: Бродский, Толстая, Улицкая, Пелевин, Сальников. Ни одного тома с обложкой, где на месте автора значилось бы «нейросеть». Она провела пальцами по твёрдому переплёту «Детства сорок восемь» — последней книги, которую она редактировала от первой до последней запятой. Автор, шестидесятилетний ветеран чеченской войны, писал её три года. Три года. Он переписывал главы по восемнадцать раз, приезжал в издательство с распечатками, пахнущими потом и сигаретами, плакал, когда Анна вычёркивала его любимые метафоры. И теперь какой-то стартапер с тремя строчками кода хотел встать с ним на одну полку.

— Ну нет, — сказала Анна вслух. Кот Сартр, дремавший на подоконнике, приоткрыл один глаз и снова закрыл.

К часу дня пост был готов.

Анна перечитала текст пять раз, убрала самые резкие формулировки, но потом вернула три из них обратно. Написала заглавными буквами: «ТРЕБУЮ МАРКИРОВКУ». Сжала кулаки и нажала «опубликовать».

«Друзья, вы знаете меня как человека, который не боится говорить правду о книгах. Сегодня эта правда выглядит так: нас дурят. В продаже уже три недели находится роман-бестселлер, о котором читатель не знает главного — он написан нейросетью. Автор не врал, но и не спешил сообщать. И это проблема.

Я предлагаю не охоту на ведьм. Я предлагаю простое и честное правило: обязательная маркировка всех книг, созданных с участием ИИ. На обложке, крупно, без возможности скрыть. „Создано нейросетью“. Или „С использованием алгоритмов“. Чтобы человек, покупая книгу, понимал, кому он платит свои деньги — живому автору, который вкладывает опыт, боль, радость, или генератору текста, который перебирает вероятности.

Без маркировки это не инновация. Это обман потребителя. И те, кто говорит „какая разница, главное — текст“, пусть вспомнят, как они сами кричали про важность авторского голоса, когда речь шла о коммерческой литературе. Авторский голос важен? Или только когда удобно?»

Пост взлетел.

За первые два часа — пять тысяч репостов. За четыре — двадцать три тысячи. Анна сидела в телефоне, не отрываясь, читала комментарии, отвечала на самые яростные, поджимала губы, когда кто-то из её же подписчиков писал: «Анна, а ты сама пробовала читать Эффект присутствия? Может, там действительно хороший текст?»

Она не пробовала. И не собиралась.

В четыре часа в дверь позвонили. Анна открыла — курьер с огромным букетом гортензий. Она не любила гортензии, они напоминали ей похоронные венки. Записка гласила: «Для воинствующей пуристки. И.С.».

Игорь Семёнович. Её шеф. Пожилой издатель «Текстуса», который брал Анну на работу семь лет назад, когда она только защитила диплом по филологии и не умела даже править сноски. Он звонил редко, писал ещё реже. Букет означал: «Я слежу за тобой, и мне есть что сказать».

Через минуту пришло сообщение: «Завтра в 19.00, Крестовский, особняк Шаляпина (нет, не того, другого). Закрытая презентация. Там покажут что-то новое. Потом скажешь, живое или нет. Не опаздывай. И.С.».

Анна хотела отказаться. У неё были планы: дочитать рукопись дебютантки из Екатеринбурга, написать разбор «Эффекта присутствия» без чтения (она уже придумала три убийственных тезиса), выпить вечером красного и посмотреть старое британское кино. Но «нельзя» в сообщении Игоря Семёновича читалось между строк. Не как приказ, а как проверка. Он никогда не повышал голос, не угрожал, но увольнять умел молча и вежливо, так, что человек сам писал заявление через две недели.

Анна набрала: «Буду».

Гортензии поставила в ведро на балконе, чтобы не стояли в квартире.

Вечером она снова открыла ноутбук и посмотрела статистику поста. Сорок одна тысяча репостов. Её цитировали «Афиша» и «Правила жизни». В комментариях известный писатель, лауреат нескольких премий, чьё имя Анна всегда ставила в пример чистоты слога, оставил короткое: «Анна права. Маркировка — вопрос честности рынка».

Она почувствовала удовлетворение. Тяжёлое, липкое, которое всегда приходило после хорошей ссоры.

Анна закрыла ноутбук, легла на диван и уставилась в потолок. Сартр запрыгнул на живот, свернулся клубком. За окном дождь наконец закончился, и в щель между шторами пробился розовый закатный свет. Она подумала о матери. Та сейчас в пансионате под Тихвином, смотрит в потолок так же, как Анна, только не понимает, где находится. Спрашивает каждые полчаса: «А ты мой свет?» Анна приезжает раз в две недели, сидит у кровати, держит за руку, улыбается, хотя внутри всё переворачивается.

Глава 2. Человек, который не ставит маркировку

Здание на Крестовском острове оказалось белым особняком с колоннами и лепниной, которую Анна мысленно назвала «питерский ампир для новых русских». Охрана на входе сверила фамилию по планшету, пропустила без очереди. Внутри пахло деревом и деньгами — Анна знала этот запах по редким книжным ярмаркам, где стенды «Эксмо» соседствовали с шампанским и канапе.

Гостей было человек сорок. Литературные блогеры с идеальными зубами, критики в очках без диоптрий, издатели в дорогих пиджаках с карманами, из которых торчали ручки «Монблан». Анна узнала нескольких. Лев Серебряков, обозреватель «Знамени», кивнул ей издалека, но не подошёл. Ольга Штерн, книжный ютюбер с миллионом подписчиков, делала селфи на фоне белого рояля. Анна никогда не любила Ольгу. Слишком много улыбок, слишком мало прочитанных страниц.

Зал был выдержан в молочных тонах. Высокие окна, через которые лился вечерний свет, белые шторы, белые стулья, белый потолок. Анна села в третий ряд, скрестила ноги и приготовилась скучать.

Она ошиблась.

На сцену вышел молодой мужчина. Лет тридцати трёх, высокий, тёмные волосы зачёсаны назад, серый костюм от итальянского портного — Анна разбиралась в костюмах, потому что не могла себе их позволить. Он улыбнулся залу с лёгкой самоиронией, словно говорил: «Я знаю, что вы ждёте чуда, но чуда не будет, будет только хорошая работа».

— Добрый вечер, — сказал он. Голос низкий, спокойный, без микрофона заполнил весь зал. — Меня зовут Дмитрий Соболев. Я основатель Literra.

В зале зашептались. Literra — платформа для генерации художественных текстов, которая полгода назад взорвала IT-тусовку. Анна читала о ней короткую заметку в «Коммерсанте», но не придала значения. Ей казалось, что всё это игрушки для гиков, которые не понимают разницы между сюжетом и синопсисом.

— Сегодня я представлю вам роман, — продолжил Дмитрий. — Полностью созданный нейросетью Literra. Я не скрываю этого. Я не извиняюсь за это. Роман называется «Отражения».

Он сделал паузу. Кто-то в первом ряду кашлянул. Анна сжала подлокотники кресла.

— Профессиональный актёр зачитает первую главу, — сказал Дмитрий и кивнул в сторону кулис. — Я прошу вас слушать без предубеждения. Просто текст. Просто история. Остальное потом.

Актёр вышел из-за кулис. Пожилой мужчина с благородной сединой и папкой в руках. Он сел в кресло, водрузил на нос очки и начал читать.

«Я просыпаюсь и не знаю, который час. Часы на тумбочке показывают десять, но я не помню, десять утра или десять вечера. За окном темно. Или это шторы зашторены? Я не помню. Я ничего не помню.

Кто-то входит в комнату. Девочка. Лет двенадцать, в школьной форме, с косичками. Она смотрит на меня. В её глазах — усталость. Такая глубокая усталость, которая не бывает у детей. Которая бывает у взрослых, которые слишком долго за кем-то ухаживают.

— Мама, — говорит она. — Ты меня узнаёшь?

Я смотрю на неё. Черты лица знакомые. Где-то в глубине, на самом дне памяти, что-то щёлкает. Но я не могу достать это что-то. Оно ускользает, как рыба в мутной воде.

— Ты моя сестра? — спрашиваю я.

Девочка закрывает глаза. Очень медленно. И я вижу, как по её щеке течёт слеза. Она не вытирает её. Позволяет течь.

— Нет, мама. Я твоя дочь. Меня зовут Алиса. Ты меня забыла. Третий раз за эту неделю.

Я хочу сказать, что это неправда, что я всё помню. Но я не помню. Я даже не помню, как меня зовут. Смотрю на свои руки — старые, в пигментных пятнах. Мои ли это руки? Я не знаю.

— Алиса, — повторяю я, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя.

Девочка выходит из комнаты. Я слышу, как на кухне она начинает плакать. Тихо, в ладошку, чтобы я не услышала. Но я слышу. Я всегда слышу. Даже когда не помню».

Актёр читал дальше. История женщины с быстро прогрессирующей деменцией, которая каждое утро не узнаёт свою дочь, но каждое утро заново учится её любить. Сцены: забытый день рождения, потерянная на улице, возвращённая полицией, дочь, которая бросила институт, чтобы сидеть с матерью. Сцена, где женщина в ясном промежутке памяти смотрит на дочь и говорит: «Ты такая красивая. Ты, наверное, очень хороший человек». И дочь улыбается сквозь слёзы, потому что мать опять её не узнала, но хотя бы похвалила.

В зале стало тихо. Слишком тихо. Анна услышала, как кто-то в пятом ряду всхлипнул. Ольга Штерн, ютюбер с миллионом подписчиков, вытирала глаза платком, забыв про камеру.

Анна слушала. С каждой фразой ей становилось хуже. Текст попадал в неё, как игла в вену. Женщина, теряющая память. Девочка, которая остаётся одна с чужой в теле матери. Она вспомнила мать. Три месяца назад, когда та в последний раз назвала её Аней. Сейчас мать называет её «бабой Шурой» — именем своей свекрови, умершей двадцать лет назад.

У Анны защипало в глазах.

Она подавила слезу. Скрестила руки на груди, сжала локти так сильно, что побелели пальцы. Она не заплачет. Не здесь. Не перед этими людьми. Не над текстом, который написал алгоритм.

Актёр дочитал главу. Зал молчал три секунды. Потом взорвался аплодисментами. Люди вставали. Кричали «браво». Ольга Штерн хлопала так, что треснул ноготь на мизинце.

Анна осталась сидеть.

Дмитрий Соболев снова вышел на сцену. Поклонился. Улыбнулся. Сказал:

— Это только первая глава. Полный текст выйдет через месяц. Спасибо, что были сегодня с нами.

Он ушёл за кулисы. Толпа хлынула к выходу, к фуршетному столу с шампанским и мини-бургерами. Анна пробивалась в другую сторону. Локтями, плечами, взглядом, который говорил «отойдите, я по делу».

Охрана у служебного входа загородила дорогу.

— Мне нужно к Дмитрию Соболеву, — сказала Анна. — Я редактор «Текстуса». И блогер. У меня пятьдесят тысяч подписчиков.

Охранник посмотрел на неё без интереса.

— Дмитрий Сергеевич никого не принимает.

— Передайте, что Анна Ветрова по поводу маркировки.

Охранник ушёл, вернулся через минуту, кивнул. Анна прошла за кулисы, где пахло пылью и старыми канатами. Дмитрий стоял у стола с мониторами, пил воду из стеклянного стакана и что-то набирал в телефоне. Увидел Анну, отложил телефон.

Глава 3. Рукопись, которая заставляет плакать

Через неделю в издательство «Текстус» пришла посылка.

Курьер принёс её утром, когда Анна пила второй за день ромашковый чай и правила корректуру скучного детектива, где труп находили на тридцать пятой странице, а не на двадцатой, как требовал главный редактор. Коробка была картонной, серой, перевязанной бечёвкой. Анна любила бечёвку. Она напоминала ей о книгах, которые приносили в редакцию в девяностые, когда она была девочкой и помогала отцу разбирать рукописи.

Обратного адреса не было.

Она вскрыла коробку ножницами. Внутри лежала старая потрёпанная папка из кожзаменителя, когда-то бордового, теперь выцветшего до розовато-серого. Углы обтрепаны, на корешке следы от скотча. Папка была завязана шнурками, как в студенческих курсовых. Анна развязала, открыла.

Рукопись. Страниц триста, распечатанных на старом лазерном принтере — буквы бледные, кое-где полосы от тонера. Первая страница: название «Тихие люди» и имя автора. «Александра Ветрова».

Анна замерла. Ветрова. Её фамилия. Однофамилица. Она перевернула страницу — сопроводительное письмо, написанное от руки синей шариковой ручкой. Почерк округлый, ученический, с завитушками.

«Здравствуйте. Я племянница Александры Ветровой. Моя тётя всю жизнь мечтала издать книгу, но не успела. Она умерла в марте этого года. Рак поджелудочной железы, три месяца от диагноза до конца. Мы нашли рукопись в её столе, когда разбирали квартиру. Я прочитала и поняла: это должно жить. Вы — издательство, где печатают настоящую литературу. Я читала ваши книги. Пожалуйста, посмотрите. Если не подойдёт — просто выбросите. Тёти всё равно уже нет. С уважением, Екатерина Морозова».

Анна перечитала письмо дважды. Рак. Три месяца. Рукопись в столе. У неё защипало в горле. Она вспомнила отца, который умер, когда ей было двадцать два. Инфаркт, скорая, реанимация, пустая кровать. После него остался только старый «Запорожец» и коллекция пластинок «Кино». Никаких рукописей. Отец работал инженером и терпеть не мог писать даже заявления на отпуск.

Она спрятала папку в сумку. Детектив подождет.

Вечером дома Анна закрыла окно, потому что с улицы доносилась музыка из соседней квартиры — какой-то тяжёлый рок, который мешал думать. Сартр спал на подоконнике, свернувшись калачиком. Она налила чай, села в кресло, положила папку на колени. Сняла резинку с волос, тряхнула головой.

Открыла первую страницу.

«Я ухаживаю за отцом уже четыреста тридцать семь дней. Я считаю. Каждое утро я просыпаюсь и думаю: может быть, сегодня он меня узнает. Может быть, сегодня вернётся тот папа, который учил меня плавать на Оке и кричал "выше голову, выше", когда я боялась волн. Но папа не возвращается. Вместо него в квартире живёт старик, который каждые десять минут переспрашивает, который час, и прячет ложки в шкафу, потому что "соседи украдут". Ложек у нас двенадцать. Я пересчитала. Каждый день двенадцать, и каждый день он прячет их заново».

Анна оторвалась от страницы. Посмотрела в окно. За стеклом темнело, фонари ещё не зажглись, и город казался плоским, как декорация.

Она читала дальше.

«Запах в квартире стоит особенный. Отец забывает открывать окно после туалета. Я открываю. Он закрывает. Я открываю. Он снова закрывает, потому что "сквозняк, дочка, воспаление лёгких". Ему восемьдесят два. У него нет сил на воспаление лёгких. Но он боится. Он боится всего. Своего отражения в тёмном окне, звонка в дверь, тишины в коридоре. Больше всего на свете он боится остаться один. Поэтому он ходит за мной из комнаты в комнату. На кухню — за мной. В ванную — под дверь. Я слышу его дыхание, когда мою голову. Тяжёлое, сиплое, как у старой собаки».

У Анны сжалось горло. Она положила рукопись на колени и закрыла глаза. Перед глазами встала мать. Та самая, которая сейчас в пансионате под Тихвином. Которая тоже ходила за ней следом, пока могла ходить. Спрашивала каждые полчаса: «А ты мой свет?» Прятала вещи. Однажды спрятала ключи в холодильник, а потом плакала, что не может найти.

Анна открыла глаза и продолжила.

«Сегодня отец спросил меня, как меня зовут. Я ответила. Он кивнул и через минуту спросил снова. Я ответила снова. На десятый раз я заплакала. Не потому что злилась. А потому что поняла: он спрашивает не потому, что забыл. Он спрашивает, потому что боится тишины. Ему просто нужно слышать мой голос. Любые слова. Даже имя, которое он не запомнит через минуту».

Анна дочитала до конца первой главы, потом второй, потом третьей. Она перестала замечать время. Сартр проснулся, спрыгнул с подоконника, потребовал еды. Она насыпала корма, не глядя. Вернулась к рукописи.

Глава четвёртая: отец надел два свитера один на другой и не может снять, потому что забыл, как расстёгиваются пуговицы. Глава пятая: он позвал дочку именем умершей жены и впервые за полгода улыбнулся. Глава шестая: дочка нашла в его столе письма, которые он писал ей в детстве, но не отправил.

К часу ночи у Анны был ком в горле. Она не плакала, но слёзы стояли в глазах, мутнили строчки, и приходилось моргать, чтобы читать дальше. Она вспомнила мать. Вспомнила, как та в прошлый приезд назвала её «девушкой из магазина» и попросила принести хлеба. Анна принесла. Мать взяла батон, понюхала и сказала: «Спасибо, дорогая. Вы очень добрая».

В три часа ночи Анна дочитала последнюю страницу. Эпилог: отец умер во сне. Дочка сидит у его кровати, держит его за руку, которая ещё тёплая, и говорит: «Ты мой свет». Теперь уже не он ей, а она ему. В первый и последний раз.

Анна закрыла папку. Посидела в кресле, глядя в потолок. Потом встала, взяла со столика кружку чая, заваренного пять часов назад, вышла на балкон и опустилась на холодный пластиковый стул. Анна отпила из кружки. Чай был горьким и ледяным.

Она сидела на балконе до пяти утра. Смотрела, как зажигаются и гаснут окна в соседних домах. Кто-то работал ночью, кто-то плакал, кто-то просто не спал, как она. Вспоминала каждую сцену из «Тихих людей». Фразу «ты мой свет». Она сама так называла мать. И мать называла её так же, пока не забыла.