Маркиза из усадьбы Карантар - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Надежда Соколова (самиздат)

Глава 1

Я стояла перед высоким зеркалом в оправе из темного дерева, медленно осматривая свое отражение. Платье было тяжелым и пышным, из плотного бархата цвета спелой сливы. Ткань казалась почти живой под пальцами — ворс ложился то темнее, то светлее в зависимости от того, как падал свет от свечей. Рукава, узкие от плеча до локтя, резко расширялись книзу, обнажая тонкую льняную рубашку, единственную уступку теплу в этом парадном облачении. Я провела ладонями по гладкой ткани на бедрах, расправляя несуществующие складки, и на мгновение задержала руку на поясе, где серебряная пряжка с тусклым блеском удерживала широкую полосу тисненой кожи. Прическа, туго заплетенная и уложенная вокруг головы тяжелым венцом из кос, казалась чужой, слишком сложной для обычного дня. От нее слегка тянуло затылок — непривычное ощущение после простой косы, которую я обычно носила.

Мне предстояло спуститься в большой зал. Скоро придут они — кузены, тетушки, дальние родственники с детьми. Человек двадцать, а то и все тридцать. Я мысленно перебирала их лица: тетушка Мирабель с вечно поджатыми губами, кузен Эдмунд, который в прошлом году так долго рассматривал резьбу на моем книжном шкафу, что я поняла — он оценивает его стоимость. Раз в году, в день летнего солнцестояния, двери моей усадьбы по традиции раскрывались для них. Они приедут в своих поношенных камзолах и перешитых платьях, с жадными и усталыми глазами, с детьми, которых будут одергивать, чтобы те чего не сломали и не стащили лишнего со стола. Будут есть мою дичь — молодых куропаток, которых егерь принес еще затемно, пить мое вино, привезенное купцами из южных провинций прошлой осенью, осматривать каждый новый гобелен или серебряный кубок с немым укором, будто все это по праву должно было принадлежать им.

Я не хотела этого приема. Шум, суета, чужие запахи — резкие духи тетушек, застоялый запах дорожных плащей, детский смех, слишком громкий для этих стен, — заполнявшие привычные покои. Мои покои. Но отказаться — значило нарушить древний обычай, бросить вызов самой ткани нашего мира, где такие ритуалы скрепляли даже самые шаткие связи.

Я сделала глубокий вдох. Воздух в комнате был напоен ароматом сушеной полыни и лаванды, пучки которых свисали с балок под потолком. Я сама собирала их в прошлом месяце, перевязывала бечевой и развешивала — запах трав всегда успокаивал меня лучше любых снадобий. За моей спиной в камине тихо потрескивали поленья, хотя летний вечер был теплым, и окно было приоткрыто — оттуда тянуло скошенной травой и нагретой за день хвоей. Огонь — для уюта, для себя. Пусть внизу жгут факелы и свечи, чтобы поразить гостей. Здесь, наверху, горел только мой камин, и никто не имел права заходить сюда без моего зова.

Мне тридцать пять. По меркам империи, в которой я живу, я уже почти старуха, незамужняя женщина без детей. Я видела, как иногда слуги на ярмарке провожали взглядами молодых матерей с младенцами на руках, и понимала, что обо мне судачат иначе — с недоумением, смешанным с опасливым уважением. Но, глядя в свои спокойные глаза в зеркале, я не чувствовала ни старости, ни ущербности. Моя усадьба была крепкой — я знала каждый камень в ее стенах, каждую щеколду, каждую половицу, что скрипит под ногой. Земли — плодородными: амбары ломились от зерна, погреба — от корнеплодов и солений. Магические печати на хранилищах — надежными: я сама проверяла их каждое новолуние, проводила ладонью по теплым от скрытой силы рунам и чувствовала, как они отзываются на мое прикосновение. У меня были книги — старые, в кожаных переплетах, с пожелтевшими страницами, пахнущими пылью и временем, — сад с целебными травами, верные слуги, которые служили еще моей матери, и тишина. Та самая драгоценная тишина, которую вот-вот нарушат.

Я была высокой и худощавой. Моя худоба не была хрупкой; в ней чувствовалась жилистая, привычная к движению сила, которая досталась мне от отца — он говорил, что в детстве я могла гонять по двору мальчишек, пока те не падали без сил. Длинные руки, тонкие пальцы — руки, которые могли одинаково уверенно держать перо для ведения счетов, перелистывать страницы древних фолиантов или сжимать древко садовых ножниц, обрезая сухие ветки роз.

Волосы, бледные, как лен, выгоревший на солнце, были сегодня скрыты под сложной укладкой. Но обычно они были моей единственной неуемной чертой — густые, тяжелые, они не хотели лежать гладко и часто выбивались из косы серебристыми прядями, особенно к вечеру, когда я уставала и забывала их поправлять. Сейчас же каждая прядь была прибрана и закреплена шпильками с маленькими жемчужинами — парадный вариант, к которому я прибегала лишь несколько раз в год.

Лицо, с резковатыми, не мягкими скулами и прямым носом, казалось мне в этой пышности платья особенно аскетичным. Но я не стремилась его смягчить. А глаза… Глаза были светлыми, синими, цвета зимнего неба перед снегопадом — так говорила моя мама, когда я была маленькой. Сейчас в них не было ни волнения, ни досады. Лишь привычная, чуть отстраненная ясность. Взгляд женщины, привыкшей обозревать свои владения — и библиотеку, и сад, и душевное состояние — с одной и той же спокойной внимательностью.

Бархат платья лишь подчеркивал бледность кожи, которой редко касалось открытое солнце, и ту самую худощавость, которую пышные рукава и широкий силуэт скрадывали, но не могли полностью скрыть. Я держалась прямо, без сутулости, и это добавляло росту, позволяя смотреть на многих гостей чуть сверху вниз, что было не физической, а скорее внутренней необходимостью для предстоящего вечера. В этом наряде я была похожа на строгую, немного холодную икону в богатом окладе — именно то впечатление, которое и требовалось создать. Пусть помнят, кто здесь хозяйка.

Я поправила тяжелое ожерелье на шее — массивный кулон с дымчатым кристаллом, холодный на ощупь. Камень этот нашли в моих землях лет десять назад, и мастер оправил его так, чтобы он лежал точно под ключицами, закрывая ложбинку между ними. Талисман, говорили одни. Просто красивая вещь, говорили другие. Я знала, что это память — об открытии, о силе моей земли, о том, что я сумела сохранить и приумножить.

Глава 2

Я спускалась по широкой лестнице из темного дуба, держась за резную балюстраду. Дерево под пальцами было гладким, отполированным за десятилетия прикосновениями — сначала рук матери, потом моих. Настрой у меня был четкий, деловой — как перед открытием кофейни в час пик, когда за дверью уже собралась очередь из замерзших офисных работников, а бариста еще не успел заправить кофемашину. Не праздничный, а рабочий. Глубокий вдох, прямая спина, собранность. Сейчас мне предстоит не принимать родню, а провести масштабное мероприятие со сложной целевой аудиторией. Главное — система, контроль и четкий регламент. Кто заходит, кто что говорит, кому какой подарок вручить, чтобы не обидеть и не перекормить надеждами.

Мой взгляд скользнул по главному холлу, который встречал гостей. Он был огромным, с каменными стенами, сложенными из серого грубого камня, но теперь они почти не видны под свидетельствами богатства. Стены завешаны тяжелыми шпалерами со сценами охоты — гобелены изображали знатных дам с соколами на запястьях, оленей, затравленных собаками, лесные чащи, вытканные зеленой и коричневой шерстью так густо, что казалось, вот-вот послышится лай. На полу — пестрые, немного кричащие ковры, привезенные, по слухам, с востока, с узорами, от которых рябило в глазах, если смотреть слишком долго. Массивные серебряные канделябры в рост человека отражали мерцание сотен свечей в позолоченных зеркалах, отчего свет был даже слишком ярким, слепящим, и все предметы — вазы, подзеркальники, тяжелые дубовые скамьи — обретали резкие, черные тени. Все это — не мой выбор. Это наследие прежней владелицы тела, ее понятие о престиже. Мне это напоминало пафосные рестораны на первых этажах новых бизнес-центров, куда я иногда ходила по делу: позолота, хрусталь, официанты в слишком крахмальных рубашках, а еда — безвкусная и порционно-мизерная. Роскошь с претензией, для демонстрации, а не для души. Мои личные покои наверху были куда аскетичнее и удобнее: побеленные стены, простые льняные занавески, никакой позолоты, только книги, травы и тишина.

Сквозь приоткрытые массивные дубовые двери доносился гул голосов, ржание лошадей и скрип колес. Я видела, как в проеме мелькали фигуры: мужчины в потертых камзолах, которые когда-то были модными, женщины в платьях с чужого плеча — я узнавала перелицовку по тому, как не там сидел рукав или как топорщился воротник. Подъезжали не только кареты, пусть и потрепанные, с облупившейся краской на дверцах и тусклыми гербами, но и простые телеги, запряженные усталыми клячами, с соломой в кузове, где сидели дети вперемешку с узлами. Дверь не закрывалась — слуги, принимавшие плащи и раздевавшие детей, не успевали за потоком. Плащи летели на скамьи, дети ревели, матери шикали на них, отцы топтались у порога, озираясь по сторонам с тем самым жадным любопытством, которое я ненавидела больше всего. Дверь постоянно хлопала — глухой, тяжелый удар старого дерева о каменный косяк. Тук. Тук. Тук. Этот звук бил по нервам, как капель по подоконнику, когда пытаешься уснуть, или как сигнал не отвеченного сообщения, который напоминает о себе каждые пять минут. На Земле я бы уже сделала замечание, установила доводчик или поставила дежурного, который следил бы за этим. Здесь же это было проявление суеты и неорганизованности, которая меня раздражала чисто по-профессиональному. Я представила, как составила бы график прибытия, назначила ответственного за двери, развесила бы таблички для гостей... Но здесь это было невозможно. Здесь правили традиции, а не эффективность.

Я сделала паузу на последней ступени, дав себе последнюю секунду перед выходом на «сцену». Тридцать пять лет. Там, на Земле, я была владелицей нескольких успешных кофеен, где ценили тишину, приглушенный свет, хороший аромат и безупречный сервис. Где я знала каждого постоянного клиента в лицо, помнила, кто любит капучино с миндальным сиропом, а кто приходит только за американо и свежей выпечкой. Здесь я — хозяйка усадьбы, вынужденная устраивать шумный, нелюбимый пир для толпы, чьи взгляды полны зависти и расчета. Но и там, и здесь я управляла бизнесом. Разница лишь в масштабах и декорациях. Вместо кофейных зерен — зерно в амбарах. Вместо поставщиков молока — арендаторы, платящие оброк. Вместо недовольных клиентов — недовольные родственники. Значит, нужно просто хорошо выполнить работу. Провести прием, соблюсти все формальности, минимизировать ущерб для своего спокойствия и проводить гостей до следующего солнцестояния.

Я поправила складки бархатного платья, которое все еще казалось мне театральным костюмом, словно я надела его для корпоратива в стиле исторической реконструкции, и плавным, неторопливым шагом двинулась навстречу шуму, гомону и хлопающей двери. Каблуки мягко ступали по ковру, почти беззвучно, но я знала, что мое появление не останется незамеченным. Лицо мое было спокойным, почти дружелюбным, но внутри все было сосредоточено, как перед важными переговорами о поставке дорогого кофе, когда на кону — прибыль за квартал.

Я вошла в холл, и фальшивая, широкая улыбка сама растянула мои губы. Отработанный до автоматизма жест, который я использовала в кофейне, когда заходил особенно требовательный гость и жаловался на температуру напитка. Только здесь вместо запаха свежемолотых зерен — запах пота, дешевых духов, мокрой шерсти от плащей и конского навоза, принесенного с улицы на сапогах.

— Дорогие мои! — произнесла я голосом, в котором было ровно столько тепла, сколько требовалось по этикету, и ни капли больше. — Как я рада вас видеть. Проходите, проходите в зал, стол уже накрыт.

Гости появлялись в холле широким речным потоком, и я стояла почти что у основания лестницы, принимая этот поток на себя, как каменная плотина принимает весеннюю воду.

Дядюшка Бертран, самый старший в роду, с влажным рукопожатием и одышкой. Его пальцы были холодными и липкими, словно он только что держался за что-то сырое, и я подавила желание вытереть ладонь о юбку. От него пахло лекарственной настойкой и нафталином — камзол, явно сшитый двадцать лет назад, хранил этот запах, как сундук хранит старые вещи. Он щурился на свечи, будто свет резал ему глаза, и тяжело опирался на трость с медным набалдашником, стертым от долгого использования.

Глава 3

На Земле меня звали Ариной Ветровых. Здесь же я носила имя Ариадны горт Карантар. Моя усадьба также называлась Карантар — так было заведено в этих землях: род и дом носили одно имя, сливаясь в единое понятие, которое нельзя было разделить. И здесь и сейчас я должна была притворяться радушной хозяйкой, хотя внутри у меня работал секундомер, отмеряющий время до того момента, когда последний гость уберется восвояси.

Наконец, формальности в холле были завершены. Я повела процессию в пиршественный зал, лавируя между толпящимися родственниками, которые все еще топтались у входа, не зная, куда деть себя и свои узлы. За моей спиной шуршали юбки, покашливали старики, перешептывались женщины, дети то и дело норовили шмыгнуть куда-то в сторону, но матери хватали их за вороты и встряхивали, как котят. Мы миновали арку, и зал распахнулся перед нами — огромный, сводчатый, с высокими узкими окнами, в которые уже заглядывали сумерки.

Длинный дубовый стол, способный вместить пятьдесят человек, ломился под тяжестью угощений. Стол был старым, темным, отполированным локтями многих поколений до маслянистого блеска, и сейчас его почти не было видно под блюдами, мисками, подносами и кувшинами. Свечи в тяжелых канделябрах горели ровным пламенем, но в зале все равно царил полумрак — углы тонули в тени, а потолок терялся где-то вверху, куда свет просто не добирался. По стенам висели те же гобелены, что и в холле, только здесь они изображали не охоту, а сцены из древних легенд — битвы, пиры, коронации, — и от них веяло холодом каменных залов, где никогда не бывает по-настоящему тепло, даже летом.

Мое место во главе стола было настоящим троном — высоким резным креслом с бархатной подушкой цвета платья, сливового, густого, почти черного в этом освещении. Спинка кресла уходила вверх, заканчиваясь резными завитками, а подлокотники были стерты до блеска — не мной, моими предшественниками, теми, кто сидел здесь до меня. Передо мной сияла золотая посуда, и это сияние резало глаз своей неуместной роскошью среди дубовой строгости зала. Глубокая тарелка с гербом Карантаров — переплетенные вороны и дуб, выбитые так искусно, что казалось, птицы вот-вот сорвутся с места и улетят во тьму под потолок. Массивный кубок, инкрустированный гранатами, которые при свете свечей горели кровавыми искрами. Нож и вилка из того же желтого металла, тяжелые и неудобные в руке, с рукоятками, покрытыми затейливой вязью.

«Все для показухи», — пронеслось в голове, когда я опустилась в кресло и бархатная подушка мягко приняла мой вес. В моих кофейнях посуда была легкой, функциональной, стильной — белый фарфор, матовая керамика, тонкое стекло, которое приятно держать в руке. Здесь же каждый предмет кричал о весе и цене, о том, сколько за него заплачено, сколько людей трудилось, чтобы добыть это золото и вправить в него эти камни. Я взяла в руку нож — он и правда был тяжелым, с непривычки запястье чуть дрогнуло. Им можно было не только мясо резать, но и череп проломить, если что.

У гостей посуда была попроще. Я скользнула взглядом вдоль стола, отмечая, кто где сядет, и заодно проверяя, все ли расставлено как надо. Ближе ко мне, по правую руку, должны были расположиться самые важные родственники — мои родители, дядюшка Бертран, тетя Марго с дочерьми, несколько старейших кузенов. У них на столе стояли оловянные тарелки, матово поблескивающие в свете свечей, оловянные же кубки, простые, без украшений, но добротные. Дальше, за ними, — те, кто победнее: дальние родственники, которых я видела раз в году и с трудом узнавала в лицо. У них была деревянная посуда — миски, ложки, кружки, — но тоже новая, без сколов и трещин, я следила за этим. Нельзя дать повод для упреков в скупости. Я помнила, как в прошлом году одна из троюродных теток долго рассматривала свою тарелку, выискивая изъяны, и, не найдя, поджала губы с таким видом, будто ее обделили. В этом году я распорядилась выставить все новое, что было в кладовых, пусть подавятся.

Дети должны были сидеть на отдельном конце стола, ближе к выходу в сад, чтобы не мешали, и чтобы их можно было быстро вывести, если начнут капризничать. Для них поставили низкие скамейки и маленькие мисочки — тоже деревянные, но полегче, чтобы не перевернули на себя горячее.

Я скользнула взглядом по блюдам, мысленно оценивая меню и его подачу, как когда-то оценивала раскладку на банкетах в кофейне — все ли пропорции соблюдены, достаточно ли горячего, не переборщили ли с декором.

В центре, на огромном серебряном подносе, возлежал целиком зажаренный вепрь. Шкура его зарумянилась до хрустящей корочки, местами лопнувшей, и оттуда сочился прозрачный жир, стекающий на поднос тонкими струйками. В пасти у него торчало яблоко — кислое, зимнего сорта, которое должно было оттенять вкус мяса, но скорее служило украшением, потому что есть его никто не собирался. Вокруг головы обвивали гирлянды из зелени — петрушка, укроп, какие-то душистые травы, которые я велела нарвать в саду. Кабан смотрел на меня пустыми глазницами — глаза ему вставили из маслин, и они блестели в свете свечей почти как живые, отчего становилось слегка не по себе.

Рядом, на отдельных блюдах, лежали фазаны в полном оперении. Их хвосты веером расходились по серебру, перья переливались синим и зеленым, и птицы казались живыми, только что уснувшими. Я знала, что это мрачное украшение — оперение на жареной птице, гости будут снимать его руками, пачкаясь в жире и пепле от костра, на котором их жарили, но так было принято. Так ели их деды и прадеды, и менять традиции я не могла, как ни пыталась.

Дымящиеся окорока — три огромных куска свинины, обильно смазанные медом с горчицей. Мед карамелизовался на жаре, покрывая мясо темно-золотистой корочкой, от которой шел такой запах, что у самого стойкого слюнки могли потечь. Я распорядилась, чтобы их нарезали тонко, почти прозрачно, но повар посмотрел на меня как на сумасшедшую и сделал по-своему — толстыми ломтями, чтобы каждый гость чувствовал вес мяса на языке.

Глава 4

Наконец, последние гости, зевнув и поблагодарив, потянулись в боковые флигели, где для них были приготовлены комнаты. Сегодня они все переночуют в усадьбе, а уже завтра, после завтрака, вернутся в свои дома. Не сказать, что я была рада такой традиции, но потерпеть многочисленную родню два-три раза в год могла. Я, ощущая приятную усталость в спине от долгого сидения в неподвижной позе и легкую головную боль от постоянного шума, медленно пошла по главной лестнице на второй этаж, мечтая о тишине, теплой ванне с лавандой и одиночестве. Еще пара минут – и я была бы в своей башне, за тяжелой дубовой дверью с железными засовами, закрытой для всего мира. Но не успела я сделать и десяти шагов по прохладной каменной галерее, ведущей в личные покои, как из глубокой тени у высокой готической колонны появилась Лия.

— Ариадна, подожди минутку, можно? – ее голос был тихим, но настойчивым, звучал немного хрипло после долгого вечера.

Я остановилась и оперлась плечом о прохладный камень стены. Бежать было уже некуда — Лия стояла между мной и лестницей на второй этаж, и обойти ее, не сделав вид, что я нарочно избегаю разговора, было невозможно. А делать вид я устала. Весь вечер я только и делала, что изображала радушие, и сейчас, в полумраке галереи, где факелы горели вполсилы, экономя воск, мне хотелось только одного: сбросить туфли, вынуть шпильки из волос и закрыть за собой тяжелую дубовую дверь. Но Лия стояла передо мной, и в ее светлых глазах было что-то такое, что заставляло меня остаться.

Галерея тянулась вдоль всего второго этажа, соединяя главную лестницу с башней, где располагались мои покои. Здесь было прохладно даже летом — каменные стены толщиной в метр не прогревались никогда, и воздух пах сыростью, старым деревом и железом факелов. Высокие готические колонны, на которые опирались своды, уходили вверх, теряясь в темноте, и тени от них ложились на пол длинными, дрожащими полосами. Где-то внизу, в зале, еще слышались голоса — слуги убирали со столов, гости расходились по флигелям, но здесь, наверху, было тихо, только факелы потрескивали и где-то далеко скреблась мышь.

Лия стояла передо мной, и я могла рассмотреть ее при свете факелов так, как не видела за столом. Платье ее, простое, из добротной, но немодной шерсти цвета охры, было аккуратно подшито по краям рукавов и подола — я заметила, что строчка была неровной, явно домашней, не мастерской. Она перешивала его сама, наверное, в который раз, приспосабливая под растущий живот. Ткань на локтях чуть поистерлась до белесых пятен, но дыр не было — Лия следила за одеждой, потому что другой не было. Живот выпирал вперед округлым, твердым шаром, и она, кажется, даже не думала прикрывать его шалью или скрывать позой, как это делали бы другие дамы в ее положении. Она стояла прямо, держа руки на поясе, и в этой позе чувствовалась привычная уверенность женщины, которая родила троих и знает, что с четвертым справится.

В одной руке она сжимала небольшой льняной сверток — я сразу узнала ткань, это были салфетки с моего стола, тонкие, с вышитыми уголками. В свертке угадывались очертания чего-то плотного — похоже, остатки миндальных пирожных и засахаренных фруктов с общего стола, ловко припрятанные для своих ребят. Я видела, как за столом она незаметно, под салфеткой, перекладывала сладости в карман, и никто, кроме меня, этого не заметил. Или заметили, но промолчали — бедная родня всегда так делает, прячет еду, потому что дома детей кормить нечем.

— Ты проворна, как горная серна, несмотря на все, — сказала я беззлобно. Камень холодил даже сквозь бархат платья, и я чуть поежилась, но не подала виду.

— Иначе не управиться с моей оравой, — она улыбнулась своей открытой, чуть усталой улыбкой, от которой легкие лучики морщин разбежались от глаз. Улыбка у Лии была теплой, настоящей, не такой, как мои дежурные оскалы на гостей. — Спасибо за прием. Правда, спасибо. Дети наелись до отвала, я давно не видела их такими сытыми. Старший все уши прожужжал про фазана — говорит, у нас такого не едали.

Она подошла ближе, и в свете факелов я разглядела мелкие веснушки на ее носу — они всегда проявлялись летом, сколько я ее помнила, — и легкую отечность вокруг глаз. Следы долгой дороги и беременности, когда организм держится из последних сил, но виду не показывает. От нее пахло дорожной пылью — тонкий слой серой пыли покрывал подол платья и плечи, — детской притиркой из ромашки, которой она, видно, мазала младшего перед сном, и тем особым, чуть сладковатым теплом, которое всегда исходит от беременных. Ее руки, которые она протянула ко мне, были красными, натруженными, с обкусанными ногтями и мозолями на ладонях — руки женщины, которая стирает, убирает, готовит и управляется с тремя детьми без прислуги.

Глаза ее, такие же светлые, как мои, но более живые, менее отстраненные и более беззащитные, смотрели на меня со смесью благодарности и привычной, почти инстинктивной надежды. Она смотрела на меня, как смотрят на старшую сестру, которая всегда была умнее, удачливее, богаче, и ждала — то ли помощи, то ли просто доброго слова.

— Норберт шлет свои извинения и поклоны, — продолжила она, понизив голос до доверительного шепота, хотя вокруг кроме нас в галерее никого не было. Тени от факелов плясали по стенам, и где-то далеко, внизу, хлопнула дверь — последняя, наверное, гость ушел во флигель. — Нога заживает плохо, кость, видно, неправильно срослась. Он злится, как раненый вепрь в капкане. Мечется по комнате, ругается, а сделать ничего не может. Я ему говорю: лежи, не дергайся, а он только злее становится.

Она вздохнула и поправила сверток в руке, перекладывая его поудобнее.

Глава 5

Ночь не принесла покоя. Мне снился сон, яркий и давящий, такой реальный, что я до сих пор чувствовала на коже липкий ужас погони.

Я бежала по бесконечным коридорам своего же замка, но знакомые стены изменились, вытянулись, сомкнулись в лабиринт. Камни, которые я знала с детства этого тела — серые, с темными прожилками, кое-где тронутые мхом, — теперь стали чужими, давящими, они надвигались на меня, сужая проходы. Своды уходили так высоко, что терялись во тьме, и оттуда, сверху, капала вода, холодными каплями падая мне на лицо и плечи. Факелы на стенах горели синим, неестественным пламенем, отбрасывая длинные, искаженные тени, которые тянулись ко мне, как руки.

За мной, неотступно, словно единый многоголовый зверь, двигалась толпа. Я не видела их лиц ясно — только размытые пятна, но безошибочно узнавала по силуэтам, по походке, по тому, как они двигались. Тетя Марго с ее острыми локтями, выставленными вперед, будто она проталкивалась сквозь толпу на рынке. Дядюшка Бертран, с тяжелым, сиплым дыханием, которое я слышала даже сквозь гул голосов, — он задыхался, но не отставал. Кузен Гарольд с пустыми глазницами, черными провалами, из которых сочилась тьма, и его руки, худые, как палки, тянулись ко мне, царапая воздух. Их голоса сливались в гулкий, неразборчивый гомон, эхом отражавшийся от стен и множившийся, как в соборе во время службы. Из этого гула выхватывались лишь обрывки фраз, повторяющиеся снова и снова, как заевшая пластинка: «Должна…», «Семья…», «Помоги…», «Отдай…»

Я сворачивала в темные арки, ныряла в проходы, которые вели только вниз, в подземелья, но ноги сами несли меня дальше. Я спускалась по витым лестницам, ступени которых были скользкими от сырости, и каждый шаг отдавался гулким стуком, который, казалось, привлекал их еще больше. Лестницы вели в тупики — в комнаты без дверей, в залы, заваленные рухнувшими балками, в коридоры, обрывающиеся в пропасть. И каждый раз я разворачивалась и бежала обратно, прямо в толпу, и снова сворачивала, и снова бежала.

Зеркала в позолоченных рамах, мимо которых я пробегала, отражали не меня. В них была только толпа — все ближе, все больше, все плотнее. Их лица, которые я не могла разглядеть вживую, в зеркалах проступали четко: искаженные рты, раскрытые в беззвучном крике, глаза, полные требования, пальцы, скрюченные, как когти. Я видела, как они надвигаются на меня со всех сторон, и понимала, что бежать некуда — зеркала множили их, заполняя собой весь мир.

Я чувствовала на спине холод их дыхания — гнилостный запах старой еды, прокисшего вина, застарелой болезни. Тянущиеся руки, цепкие, как корни, хватали меня за платье, за волосы, за рукава. Бархат, который вчера казался просто тяжелым, теперь превратился в саван, обвивавший ноги, тянувший вниз, мешавший бежать. Я спотыкалась о собственный подол, падала, поднималась и снова бежала, чувствуя, как пальцы царапают кожу через ткань.

Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из груди, проломив ребра. Я слышала его удары — бум-бум-бум — громче шагов, громче голосов, громче всего. Воздуха не хватало, легкие горели, и каждый вдох давался с таким трудом, будто я дышала через воду.

Последним усилием я рванула тяжелую дверь в старую библиотечную башню. Дверь была дубовой, окованной железом, такой же, как в реальности, но во сне она поддалась не сразу — я дергала ручку, слыша, как толпа за спиной нарастает, и наконец створка распахнулась. Я втиснулась в щель, захлопнула дверь и, обессиленная, прислонилась к стене в кромешной тьме.

Здесь пахло книгами — старым пергаментом, кожей переплетов, пылью. Я прижалась затылком к камню, пытаясь отдышаться, и на мгновение мне показалось, что я спаслась.

Но тут же услышала, как снаружи скребутся десятки пальцев, царапая дерево. Звук был тихим, но настойчивым — ногти по дубу, медленно, методично, без остановки. Царап-царап-царап. И сквозь этот скрежет я различила тихий, настойчивый шепот матери, такой знакомый: «Ариадна… открой… мы же родные… не прячься… мы только поговорить… мы же семья… открой…»

Я проснулась.

Резко села на кровати, сбросив с себя спутанное одеяло, которое обвилось вокруг ног, как те самые руки из сна. В горле стоял ком, такой плотный, что я не могла сглотнуть. Тело было покрыто липким, холодным потом, от которого ночная рубашка прилипла к спине и груди, и каждый вздох отдавался ознобом — воздух комнаты казался ледяным по сравнению с разгоряченной кожей.

В комнате царила абсолютная, густая тишина, нарушаемая только бешеным стуком моего сердца, который все еще звучал в ушах, медленно затихая, как барабан, уходящий вдаль. Я прислушалась. Ни шагов в коридоре, ни голосов, ни скрежета. Только привычный скрип древних балок под крышей — они всегда потрескивали на рассвете, когда воздух начинал прогреваться, — да далекий крик птицы за окном, пронзительный и одинокий.

Луна светила в окно, заливая комнату бледным, молочным светом. Тени от ставней ложились на пол длинными полосами, и мне на мгновение показалось, что это те самые пальцы тянутся ко мне. Я моргнула, и тени стали просто тенями.

Я медленно выдохнула, опустила ноги на прохладный каменный пол. Камень был холодным, даже ледяным, и этот холод отрезвил, вернул в реальность. Я провела ладонями по лицу, сметая несуществующие следы преследования, провела пальцами по мокрым волосам у висков, откидывая их назад. Пот на лбу был соленым, и я облизала губы, чувствуя привкус страха.

Это был всего лишь сон. Отголосок вчерашнего дня, стресса, накопившейся усталости, тяжелой еды, которую я почти не ела, но запах которой пропитал одежду и волосы. Просто сон. Мозг перерабатывал впечатления, вот и все.

Глава 6

Я села за массивный дубовый стол, отодвинув в сторону пустую кружку, которая так и стояла с утра. Кружка была глиняной, грубой работы, с отбитым краешком — я не меняла такую посуду, потому что в кабинете важна была не красивость, а функциональность. За окном уже набирало силу утро, солнце поднималось выше, и в комнате становилось светлее, хотя лучи еще не касались стола, только золотили пылинки, танцующие в воздухе над кипами бумаг.

Передо мной лежали три стопки пергаментов и свитков, накопившиеся за два дня. Два дня, пока я развлекала родню, текущие дела не останавливались — отчеты приходили, заявки накапливались, вопросы требовали решений. Управляющий, опытный человек, умел отделять срочное от второстепенного, но даже второстепенное в моем хозяйстве значило чей-то доход или убыток. Я провела ладонью по верхнему листу — шершавый, желтоватый пергамент, местами засаленный от частого перелистывания, — и придвинула к себе первую стопку.

Первым делом я взяла сводку от управителя по арендным платежам. Документ был составлен на плотном листе, аккуратно разграфленном и исписанном мелким, убористым почерком моего бухгалтера. Он писал четко, с нажимом, буквы ложились ровно, цифры выстраивались в колонки, и от этого порядка на душе становилось спокойнее.

Отчет первый, финансовый. Строки цифр, аккуратно выведенные бухгалтером. Доходы с мельниц — три водяные мельницы на реке Карантинке, каждая приносила стабильный оброк зерном и мукой. С пастбищ — плата за выпас скота от деревенских, у кого своей земли мало. С яблоневых садов на южном склоне — в этом году урожай обещал быть хорошим, и я уже прикидывала, сколько бочек сидра можно будет продать в порту. Стабильно, даже с небольшим ростом. Я пробежала глазами итоговые суммы, сравнила с прошлым месяцем — плюс три процента. Мелочь, но приятно. Хорошо.

Далее — список неплательщиков. Бухгалтер выделил его жирной чертой, и я сразу уткнулась взглядом в знакомые имена. Два имени: тот самый кузен Гарольд и еще один дальний родственник из восточных областей, какого-то троюродного дяди сын, чье лицо я с трудом могла вспомнить. Суммы небольшие — у Гарольда задолженность за аренду пахотного участка, у второго — за пользование лесным наделом, где он собирал грибы и ягоды на продажу. Сроки просрочены на сезон — еще весной должны были заплатить, а лето уже перевалило за половину.

Я взяла гусиное перо из глиняной чернильницы — перо было новым, еще не расщепленным, и я кончиком ножа быстро поправила его, сделав удобный срез. Обмакнула в чернила, пахнущие железом и ржавчиной, и сделала пометку на полях, рядом с именем Гарольда: «Гарольду — отсрочка до сбора осеннего урожая, под личную расписку. Проценты за просрочку не начислять, но взять обязательство в письменной форме с указанием точного срока». Я вспомнила его руки, сжимающие шапку, его тихий голос, просящий плуги. Отсрочка была не благотворительностью, а прагматичным шагом: если задавить его сейчас долгами, он не сможет вложиться в урожай, а значит, не заплатит и вовсе. Лучше дать ему шанс подняться.

Рядом со вторым именем я написала: «Второму — направить письменное предупреждение с указанием точной суммы долга и сроков. При неуплате до заморозков — инициировать взыскание через суд сеньора. Подготовить копии всех договоров аренды за последние три года». Эмоций ноль. Дело. Долги — это не личная обида, не повод для гнева или жалости. Это дисбаланс в системе, который нужно устранить максимально эффективно. Если человек не платит, значит, либо он не может — и тогда ему нужно помочь, либо не хочет — и тогда его нужно принудить. Разницу я определяла по цифрам и фактам, а не по родственным связям.

Я отложила финансовый отчет в сторону и взяла следующий свиток, перевязанный бечевкой. На обороте стояла пометка: «Хозяйственное. Срочно».

Отчет второй, хозяйственный. От управителя имения, того самого, что следил за полями, лесами и работниками. Свиток был длинным, исписанным с обеих сторон, и я развернула его, придавив края медными подсвечниками, чтобы не сворачивался.

«Завершена пахота под озимые на участках один-семь. Почва подготовлена, удобрена золой, как вы велели. На участке восемь пахота отстает на три дня из-за поломки плуга у арендатора Гарольда (того самого, что в списке неплательщиков). Арендатор обещает наверстать, как только получит новый инвентарь, но старый плуг, по словам кузнеца, ремонту не подлежит — лемех лопнул, и сварочный шов не держит».

Я хмыкнула. Вот и подтверждение утренних слов. Гарольд не врал — плуг и правда развалился. Я сделала пометку прямо на отчете, поверх строк: «Выделить из мастерской один запасной плуг на временное пользование. Под роспись. Срок — до конца пахоты. После — вернуть или выкупить по остаточной стоимости».

Далее шли другие записи. «Состояние скота: коровы здоровы, отелы прошли благополучно. У двух овец замечены признаки копытной гнили — отделены от стада, лечатся дегтем». Я кивнула — стандартная процедура, управитель знал свое дело. «Конюшня: новые жеребята от кобылы Звезды и кобылы Ветки — оба крепкие, обещают хороший приплод. Жеребец Рыжий показывал норовистость, ударил конюха, но тот уже оправился, ушиб неопасный». Я мысленно отметила: надо будет посмотреть на Рыжего, может, пора его в работу ставить, а то от безделья звереет.

«Заявка от кузнеца на уголь: просит дополнительно две телеги древесного угля к осени, для ковки инструмента под зимние работы. Текущих запасов хватит до начала листопада, но если заказывать сейчас, цены ниже». Я пробежала глазами, отметила: «Утвердить закупку двух телег, согласовать цену с поставщиком из лесной деревни, не переплачивать».

Глава 7

Эту ночь я проспала глубоко и спокойно, без снов. Впервые за последние дни сознание просто выключилось, как только голова коснулась подушки, и провалилось в черноту без видений, без преследований, без липкого ужаса погони. Проснулась я от света — солнце уже поднялось, и его лучи пробивались сквозь щели ставен, рисуя на полу длинные золотые полосы. Тело чувствовало себя отдохнувшим, голова была ясной, и ничто не давило на грудь.

Утренний свет, проникающий сквозь широкие окна моей спальни, казался особенно ясным после отъезда гостей. Я лежала несколько минут, прислушиваясь к тишине — настоящей, глубокой тишине, в которой слышно было только, как где-то далеко перекликаются слуги, да скрипит колодезный журавль во дворе. Ни детского визга, ни громких голосов, ни хлопающей двери. Благодать.

Я встала, накинула легкий домашний халат из льна — после тяжелого бархата он казался почти невесомым — и подошла к окну. Распахнула ставни. Во дворе было пусто, только пара конюхов чистила лошадей у коновязи да куры копошились в пыли. Никаких повозок, никаких чужих людей. Только свой, привычный, устоявшийся мир.

После легкого завтрака — просто хлеб с сыром и чашка травяного чая, который я заварила сама из мяты и зверобоя, — я отправилась на встречу с экономкой, Мартой. Сегодня был день проверки запасов, традиционный обход кладовых, который я проводила каждый месяц, чтобы лично убедиться: все на месте, ничего не испортилось, ничего не украдено, ничего не забыто.

Марта, женщина лет пятидесяти с руками, знающими каждую щель в кладовых, уже ждала меня у дверей в подземные хранилища. Она стояла, прямая, как палка, в своем неизменном темно-сером платье и белом переднике, отутюженном до хруста. В руках она держала связку увесистых железных ключей — на каждом было бирочка с номером, чтобы не путать, — и восковую табличку со стилусом для записей. Марта служила еще моей матери, а до того — бабке, и знала все тайны этого дома лучше любого архивариуса. Она была не просто экономкой, она была хранительницей порядка, и я ценила это превыше всего.

— Всё готово, госпожа, — сказала она деловито, отпирая первую массивную дверь из дуба, окованную железом.

Ключ повернулся с тяжелым лязгом, и дверь, скрипнув петлями, открылась внутрь, в темноту. Марта шагнула первой, зажгла факел от масляной лампы, висевшей у входа, и мы двинулись вглубь коридора.

Зернохранилище. Воздух встретил нас сухим, пыльным теплом и густым, хлебным запахом, от которого слегка щипало в носу. Ряды дубовых ларей уходили в полумрак, теряясь где-то в глубине подземелья. Лари были огромными, каждый высотой мне по пояс, с тяжелыми крышками, обитыми жестью, чтобы мыши не прогрызли. На каждом — номер и надпись углем: "Рожь-1", "Пшеница-3", "Ячмень-2".

— Ячмень из прошлогоднего урожая, — Марта постучала по одному из ларей костяшками пальцев, и звук был глухим, полным. — Запасы ниже среднего на треть, но новый урожай на полях стоит хороший, через месяц начнем уборку, так что переживем. Пшеницы — вот эти два ряда — в избытке, даже продавать можно, если цены поднимутся. Рожь — ровно по плану, как вы велели, для раздач и для выпечки черного хлеба дворне.

Я приоткрыла крышку ближайшего ларя, того, что с надписью "Пшеница-1". В лицо пахнуло теплом и сладковатым, мучнистым духом. Я запустила руку по локоть в зерно — оно было прохладным, сухим, золотистые зерна пересыпались сквозь пальцы, как песок. Никакой сырости, никакого затхлого запаха. Я вытащила горсть, поднесла к глазам, рассматривая. Зерна были целыми, без червоточин, без плесени. Отлично.

— Никаких признаков сырости? Жучка? — спросила я, стряхивая пшеницу обратно и закрывая крышку.

— Никаких, госпожа. — Марта говорила с гордостью человека, который знает свое дело. — Пересыпали золой и сухой полынью, как вы велели прошлой осенью. Жучок не заводится, золу потом просеем перед помолом. И регулярно проветриваем, каждую декаду открываем двери и даем воздуху проходить, чтобы застой не было.

Я кивнула, удовлетворенная. Метод с золой и полынью я подсмотрела в одном из травников — старый, крестьянский способ, который здесь никто не использовал, потому что "так деды не делали". Я заставила, пригрозив, что уволю, если хоть один ларь испортится. И до сих пор ни одного случая.

— Хорошо. После сбора урожая сразу закладывайте свежее, а это пойдет на помол в первую очередь, для осенней выпечки. Рожь тоже переберите и просушите на солнце перед закладкой.

— Слушаюсь, госпожа.

Мы вышли из зернохранилища и двинулись дальше по коридору. Здесь, в подземельях, было прохладно даже летом — каменные стены толщиной в метр хранили холод, как ледник. Факел Марты отбрасывал дрожащие тени, и они плясали на стенах, выхватывая из темноты новые двери, новые хранилища.

Кладовая солений и запасов. Здесь пахло уксусом, душистыми травами и воском, которым запечатывали крышки. Воздух был густым, пряным, от него слегка кружилась голова, если задерживаться надолго. На полках, уходящих до самого потолка, рядами стояли глиняные корчаги и бочонки разного размера — от крошечных, с кувшин, до огромных, в полтора обхвата. Каждый был подписан: "Огурцы", "Капуста квашеная", "Грузди соленые", "Рыжики", "Брусника моченая".

— Огурцы, капуста, лесные грибы, моченая брусника с медом, — Марта водила пальцем по описи, которую держала в руках, сверяясь с табличкой. — Яблоки зимних сортов в опилках — в соседнем отсеке, целых пять коробов. Лука и чеснока связано достаточно, вон те косы висят под потолком, я проверяла — сухие, не гниют.

Глава 8

На следующий день после полудня я приняла в своём кабинете управляющего керамической мастерской — Сигизмунда. Он был коренастым мужчиной с мощными, покрытыми тонким слоем глиняной пыли руками и нахмуренным, озабоченным лицом ремесленника.

— Сигизмунд, — начала я, когда он, откашлявшись, занял место напротив. — Отчёт по поставкам за последний квартал я изучила. Объёмы стабильны, но рост нулевой. А спрос на нашу глазурованную посуду в порту растёт. В чём узкое место?

Он тяжело вздохнул, будто я спросила о чём-то само собой разумеющемся.

— Узкое место, госпожа, — это руки, глаза и время. Добротный горшок не слепишь за час. Кружку с тонкими стенками не вытянешь на круге впопыхах — треснет при обжиге. А хороших мастеров, которым можно доверить сложные формы, не так много. Молодёжь учится медленно.

— Я понимаю ценность навыка, — сказала я, отодвигая к нему чертеж, который я набросала ещё на Земле, по памяти. На нём была схема простого лебедя для подачи глины и вращающегося круга с ножным приводом, который мог бы увеличить скорость формовки стандартных изделий. — Но посмотрите. Это могло бы освободить руки мастера от тяжелой механической работы и позволить сосредоточиться на качестве формы и глазури.

Сигизмунд посмотрел на чертёж с выражением глубокого скепсиса, как будто я предложила ему слепить горшок из снега.

— Госпожа, я эту штуку… пробовал, по вашим словам, собрать с кузнецом. Механизм капризный. Глина ложится неровно, биение есть. А главное — мастер теряет чувство материала. Горшок выходит без души, шаблонный. Наши покупатели ценят именно то, что каждая вещь чуть отличается, в ней видна рука.

Меня слегка задело это слово — «душа». В моих кофейнях «душой» был идеальный вкус и аромат, достигаемый строгим соблюдением технологий, а не уникальными подтёками на чашке. Но я сдержалась.

— Я не предлагаю заменить всё ручное производство. Речь идёт о базовых, самых ходовых позициях. Миски, простые тарелки, садовые горшки. Их можно штамповать быстрее, снизив стоимость и увеличив объём. А мастеров высшего разряда освободить для работы над сервизами, вазами и изразцами, где и нужна эта самая «душа».

— Освободить-то освободим, — проворчал Сигизмунд, почесав щетину на подбородке. — Только вот глина для штамповки нужна особо подготовленная, однородная. А наши залежи дают материал с песком. Механизм её не любит. И опять же, глазурь… её всё равно вручную наносить.

Я чувствовала, как мы ходим по кругу, как тот самый гончарный круг, который не хотел вращаться быстрее.

— Хорошо, — сказала я, отступая на шаг в тактике. — Давайте проведём контролируемый эксперимент. Выделим одного мастера — пусть будет молодой, но способный Георг — и одного подмастерья. Дадим им чертёж, ресурсы и месяц. Их задача — настроить механизм и выдать партию в пятьдесят одинаковых мисок. Мы сравним их по времени, стоимости и… приемлемому качеству с ручными. Если результат будет экономически оправдан — развиваем направление. Если нет — закроем проект.

Сигизмунд задумался. Конкретная, ограниченная задача была ему понятнее абстрактных инноваций.

— Месяц — мало. Глину ещё подготовить, механизм допилить…

— Полтора месяца, — отрезала я. — И дополнительный паёк для экспериментальной группы. Но мне нужны будут подробные записи по расходам времени и материалов.

Он тяжко вздохнул и все же кивнул, видя, что отступать некуда.

— Ладно, госпожа. Попробуем. Но я за результат не ручаюсь.

— Я и не жду чудес. Я жду данных для принятия решения, — встала я, показывая, что разговор окончен. — Держите меня в курсе. И, Сигизмунд, — добавила я, когда он уже тянулся к ручке двери, — я ценю ваше стремление сохранить качество. Мы не будем его снижать. Мы попробуем найти способ делать больше хороших вещей, а не больше дешёвых.

Он кивнул ещё раз, уже без раздражения, и вышел.

Я осталась сидеть, глядя на свой чертёж. Внедрение даже простейших усовершенствований здесь напоминало попытку сдвинуть с места валун. Каждый раз приходилось считаться с материалом, с человеческим фактором, с укоренившимися представлениями. Это было бесконечно далеко от того, чтобы заказать в интернете новую кофемашину и установить её за день. Но отступать было не в моих правилах. Если нельзя сделать быстро, нужно делать системно и терпеливо, шаг за шагом, собирая данные и доказывая эффективность. Как долгий и кропотливый ребрендинг.

После плотного графика встреч и проверок наступило время, которое я строго выделяла для себя. Я направилась в северную башню, где располагалось книгохранилище. Воздух здесь был особенным: прохладным, неподвижным и густо пропитанным запахом старого пергамента, переплетённой кожи и едва уловимой пыли. Высокие стеллажи из черного дерева, до самого сводчатого потолка, были заставлены фолиантами и туго свернутыми свитками в кожаных чехлах.

Я села за свой привычный стол у высокого узкого окна, откуда падал столб золотистого послеполуденного света, в котором танцевали мириады пылинок. Отодвинув в сторону свежие хозяйственные отчёты, я достала из специального шкафчика тяжелый том в бархатном переплёте с вытисненным золотом гербом — родовую хронику Карантаров.

Раскрыв его на первой странице, я погрузилась в чтение. Стиль был вычурным, полным высокопарных эпитетов. Согласно хронике, род вел своё начало от Артанара, сына бога ветров и смертной жрицы. Он представал исполинским воителем, чей взгляд усмирял бури, а меч рассекал горы. Он взял в жены Ульрику, принцессу уничтоженного королевства, чья красота «заставляла солнце замедлять бег, дабы лишний миг любоваться ею».

Глава 9

На следующее утро после завтрака я, как часто бывало, вышла на прогулку по парку. Ночной дождь намыл землю, воздух пах влажной хвоей и прелой листвой. Я шла по давно знакомой тропинке, ведущей к старой лиственнице, мысленно прокручивая недавний разговор с гончаром. В одном месте, где корни деревьев приподнимали почву, подошвою мягкого сапога я поскользнулась на размокшей глине. Руку инстинктивно выбросила вперёд, чтобы найти опору, и пальцы, провалившись в холодную жижу, наткнулись на что-то твёрдое, острое и явственно металлическое.

Я не упала, удержав равновесие, но замерла на месте. Осторожно, уже целенаправленно, я расчистила пальцами комья грязи. Из земли выступало кольцо, тусклое, почерневшее от времени, но, несомненно, кованое, с обломанным шипом-навершием. Оно было вмонтировано во что-то плоское и твердое. Не в камень, а в дерево, почти истлевшее, но всё ещё прочное.

Сердце забилось чуть чаще, но не от страха, а от предвкушения. Люк. Здесь, в двадцати шагах от южной стены усадьбы, там, где всегда считалось, что, кроме корней да старого дренажа, ничего нет.

Я не стала копать дальше сама. Вытерла руку о платок, отошла на пару шагов и крикнула подошедшему следом садовнику, копавшемуся у розовых кустов:

— Позови ко мне экономку Марту. И приведи двух крепких работников с лопатами и фонарями. Немедленно.

Марта появилась быстро, её бдительный взгляд сразу отметил мой необычный вид — запачканную землёй одежду и сосредоточенное выражение лица. Работники, Ганс и Эрих, стояли чуть поодаль с инструментом.

— Госпожа? Что случилось?

— Здесь, под ногами, есть что-то искусственное, — сказала я без лишних эмоций, указывая на место. — Аккуратно, слой за слоем, снимите дёрн и землю. Не ломайте то, что найдете.

Они работали быстро и умело. Вскоре из-под пласта глины и перегноя проступили кончины массивной деревянной крышки, окованной по краям ржавым, но всё ещё целым железом. Посредине её и было то самое кольцо. Размеры люка были примерно метр на метр.

— Дуб, — хрипло констатировал Ганс, постучав по доскам лопатой. — Тяжёлый, но трухлявый по краям. Ржавчина съела петли, видать, с той стороны.

— Подденьте ломами с двух сторон. Осторожно. Встаньте сбоку, — скомандовала я.

Дерево с противным скрипом поддалось. Подняв его и откинув в сторону, мы увидели чёрный квадрат провала. Из него пахнуло затхлым, ледяным воздухом, пахнущим сырым камнем и временем. Эрих, наклонившись с фонарем, осветил пространство внизу.

— Каменная кладка, госпожа. Ступени ведут вниз. Темно.

Я подошла к самому краю, глядя в зияющую темноту. Потайной ход. Возможно, аварийный выход, возможно, тайник, возможно, что-то ещё. Это была не мистическая находка, а новый, неучтённый архитектурный объект на территории вверенного мне предприятия. Со всеми вытекающими: необходимостью обследования, оценки состояния, внесения в планы и, возможно, укрепления или ликвидации.

— Марта, — сказала я ровно. — Прикажи принести сюда прочную верёвку, ещё фонарей и мой плащ. И никому пока не говорить. Ганс, Эрих, вы пока остаётесь здесь и никого не подпускаете.

— Слушаемся, госпожа.

Я стояла над открывшимся люком, уже составляя в уме список необходимых действий. Первое: обследование с соблюдением мер безопасности. Второе: оценка угрозы целостности фундаментов. Третье: изучение возможного исторического или практического значения. Очередная задача, требующая системного подхода. День только начался, а план работ уже кардинально изменился.

Как только принесли плащ, я взяла у Эриха один из фонарей и первая осторожно спустилась по каменным ступеням. Ганс следовал за мной с другим фонарём и верёвкой, Эрих остался наверху, на подстраховке. Под ногами хрустела пыль веков, но воздух, хоть и спёртый, не был удушающим — чувствовалась слабая тяга, значит, была вентиляция.

Внизу открылась просторная каменная площадка, сухая и удивительно холодная. Сводчатый потолок был высоким. И рядом — четыре массивные дубовые двери, окованные железом, по одной в каждой стене. Никаких украшений, только практичная мощь.

— Сначала та, — указала я Гансу на дверь слева. — Держи фонарь высоко.

Дверь, к моему удивлению, открылась без скрипа — петли явно были смазаны когда-то составом, не потерявшим своих свойств. Свет фонаря выхватил из темноты штабели. Мешки, бочонки, связки. Я подошла ближе, разрезала ножом (который, по старой земной привычке, носила в складках платья) верхний слой мешка из плотной, вощёной ткани. Внутри ровным слоем лежало зерно. Не труха, не прах, а цельное, чуть поблёкшее, но вполне узнаваемое пшеничное зерно. Я взяла горсть, растёрла между пальцами. Твёрдое, сухое. Пахло не гнилью, а просто старым амбаром. Бочонки, судя по маркировке, хранили вяленое мясо, сало, сушёные бобы. Всё в состоянии идеальной консервации, будто застывшее во времени.

«Стазисное поле», — мелькнула у меня мысль, основанная на отрывочных знаниях магии этого мира. Дорогое, сложное заклинание, останавливающее время для предметов. Кто-то создал здесь идеальный банк продовольствия на случай катастрофы.

— Следующая, — сказала я, и мы двинулись к противоположной двери.

Вторая комната встретила нас цветом. Сотни свёртков тканей, уложенные на стеллажах. Бархат, плотный лён, тончайшая шерсть, даже шёлк — всё в немыслимых для нынешнего времени оттенках, не выцветших ни на йоту. Я потрогала кусок ткани цвета морской волны — она была плотной, прохладной, без единого намёка на ветхость. Капитал. Огромный капитал в материальной форме.

Глава 10

Я заперлась в кабинете, отдав распоряжение не беспокоить. На столе передо мной лежал чистый лист пергамента. Я обмакнула перо в чернильницу и начала выводить четкие, лаконичные строки.

ПЛАН ДЕЙСТВИЙ ПО ОБСЛЕДОВАНИЮ И СЕКЬЮРИЗАЦИИ ОБНАРУЖЕННОГО ОБЪЕКТА (ТАЙНОЕ ХРАНИЛИЩЕ)

I. ПРИОРИТЕТ №1: БЕЗОПАСНОСТЬ И СОХРАННОСТЬ (День 1-3)

1. Охрана:

- Установить постоянный пост из 4 проверенных стражников у входа в северную башню (смена каждые 6 часов).

- Поставить двух стражников непосредственно у люка. Запрет на приближение кого бы то ни было без моего письменного распоряжения.

2. Маскировка:

- До прибытия мага замаскировать люк под настил из дёрна и веток. Работы выполнить лично Гансу и Эриху под наблюдением Марты.

3. Конфиденциальность:

- Объявить в доме о находке «старых дренажных коллекторов, требующих осмотра во избежание подтопления фундамента». Для Ганса, Эриха и Марты — строгий запрет на разговоры под угрозой увольнения.

II. ПРИОРИТЕТ №2: МАГИЧЕСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА (День 2-7)

1. Поиск специалиста:

- Отправить доверенного гонца в столичную Гильдию магов с запечатанным письмом.

- Требования к магу: специализация в защитных чарах, стазисных полях и древней ритуальной магии. Обязательна рекомендация от Гильдии и готовность подписать обет молчания (магически скреплённый контракт).

2. Задачи для мага (по приезде):

- Полный акт всех магических полей и ловушек в хранилище и на подходе к нему.

- Определение типа, мощности и источника стазиса. Оценка стабильности.

- Проверка содержимого на проклятия, порчи, скрытые заклинания слежения.

- Консультация по безопасному изъятию предметов из стазиса без ущерба.

- Установка временных охранных чар на вход, по моему запросу.

III. ПРИОРИТЕТ №3: ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ И ОЦЕНКА (Начать после отчёта мага)

1. Создание рабочих групп:

- Группа А (продукты/ткани): Марта + лекарь Генрих (для оценки сохранности и полезности). Каталогизация, взятие проб.

- Группа Б (драгоценности): лично я + казначей. Взвешивание, предварительная оценка, опись. Без клеймения.

- Группа В (архив): наёмный специалист-архивариус (через Гильдию писцов) + я. Систематизация, перевод, копирование особо важных документов.

2. Метод: работать малыми группами по 2 человека, только в моем присутствии или присутствии Марты/казначея. Все предметы записывать и возвращать на место до выработки стратегии использования.

IV. ПРИОРИТЕТ №4: АНАЛИЗ И ИНТЕГРАЦИЯ (Долгосрочный)

1. Архив: изучение документов на предмет:

- Прав на земли, спорных территорий, скрытых договоров.

- Технологий (сельскохозяйственных, ремесленных), утерянных ныне.

- Исторических данных, способных усилить политический вес дома.

2. Ресурсы:

- Разработка плана постепенной, незаметной интеграции материальных ценностей в экономику поместья (через «найденные» старые клады на окраинах, через «восстановленные» торговые пути).

- Решение о судьбе продуктов (резерв на крайний случай / осторожная реализация).

3. Архитектура: обследование стен хранилища на наличие скрытых ходов, ведущих дальше. Картографирование.

V. КОНТРОЛЬ И ДОКУМЕНТАЦИЯ

- Вести личный дневник работ.

- Все отчёты групп, заключение мага — только в мои руки, в запечатанном виде.

- Финансирование этапов II и III — из неприкосновенного фонда, без указания истинной причины в общих счетах.

Резюме: Действовать медленно, осторожно и системно. Цель — не грабительское изъятие, а превращение находки в устойчивый, управляемый актив, укрепляющий Карантар на десятилетия вперёд. Любая поспешность или утечка информации — критический риск.

Я отложила перо, проверила текст. План был сухим, лишённым восторга, полным предусмотрительности. Именно таким, каким и должен быть бизнес-план по управлению неожиданно свалившимся многомиллионным активом с высокой степенью правового и магического риска. Теперь оставалось только начать его исполнение.

Я подошла к резному шкафчику из чёрного дерева, где хранились самые важные бумаги. Открыла его, достала лист плотного пергамента высшего качества — не пожелтевшего, а белого, с лёгким кремовым оттенком. В левом верхнем углу уже был оттиснут мой герб — те самые переплетённые вороны и дуб Карантаров. Я села за стол, выбрала самое острое гусиное перо и открыла флакон с чернилами не обычного чёрного, а тёмно-синего цвета — такие использовались для официальной переписки высшего уровня.

Мой почерк был быстрым, но чётким, без изысков и завитушек.

«Его Превосходительству, Верховному Магистру Гильдии Магов свободного города Линхарн.

От Ариадны горт Карантар, владелицы земель и усадьбы Карантар.

Глава 11

На четвертый день, ближе к полудню, меня вызвали к главному входу. Подойдя к массивной дубовой двери, я увидела через приоткрытую створку неожиданную картину. Во внутреннем дворе, где обычно была лишь вымощенная камнем площадка, сейчас воздух мерцал, словно над раскалённой плитой. С лёгким хлопком, похожим на лопнувший пузырь, мерцание сгустилось в человеческую фигуру, которая сделала шаг вперёд, уже полностью материализовавшись.

Это был мужчина. Высокий, с плотной, крепкой фигурой, которая говорила не о тучности, а о силе. Лет, на мой взгляд, под шестьдесят. Его лицо обрамляла короткая, аккуратно подстриженная седая борода. Но главное — глаза. Светло-карие, очень внимательные и спокойные, они сразу же оценивающе обвели двор, стены и, наконец, остановились на мне в дверном проёме. Он был одет в добротную, но не вычурную мантию тёмно-синего, почти морского цвета, под которой виднелись простые штаны и сапоги из прочной кожи. Ни посоха, ни амулетов на виду. Только кожаная сумка через плечо, туго набитая.

Стража у ворот замерла в нерешительности, руки на эфесах мечей. Я подняла руку, давая знак стоять на месте, и сделала шаг навстречу.

— Добро пожаловать в Карантар, — сказала я ровным голосом, без тени подобострастия или страха. — Вы прибыли по моему письму?

— Именно так, ваша милость, — его голос был низким, бархатистым, без лишних интонаций. Он слегка склонил голову. — Магистр Гильдии направил меня в ответ на ваш запрос. Меня зовут Веланд. Веланд из Северных Студёных Архивов.

Северные Студёные Архивы. Это означало специализацию на древней, консервативной и, что важно, дисциплинированной магии. Хороший знак.

— Я рада, что Гильдия отнеслась к моей просьбе со всей серьёзностью, мастер Веланд. Прошу пройти. Обстановка требует приватности.

Я пропустила его внутрь, дав знак страже вернуться на пост. Когда тяжёлые двери закрылись, я повернулась к нему в прохладном полумраке прихожей.

— Вы готовы подписать «Обет Молчания» немедленно? Без этого дальнейшее движение невозможно.

— Я привёз с собой предварительно заряженный контракт, — кивнул он, не моргнув глазом, и потянулся к сумке. — Стандартная форма Гильдии, усиленная клятвой на Источнике. Вы можете ознакомиться с текстом.

Это была деловая хватка, которую я оценила. Я быстро пробежала глазами по пергаменту. Всё было чётко: неразглашение всего увиденного, услышанного и обнаруженного в ходе работ, пожизненно, с магическими последствиями в случае нарушения.

— Устраивает, — сказала я и, взяв у него же перо, поставила свою подпись рядом с его уже стоявшей там подписью и печатью Гильдии. Пергамент на мгновение вспыхнул мягким синим светом — договор вступил в силу.

— Теперь, — выдохнула я, — к сути. Объект находится здесь же, на территории замка. Это подземное хранилище. Предполагаю наличие стазисных полей и, возможно, иных защитных чар. Ваша задача — провести полный осмотр, определить все риски и дать рекомендации по безопасному доступу.

— Понимаю. Потребуется доступ к объекту и, желательно, первоначальный отчёт того, кто его обнаружил.

— Это буду я. Мои люди уже на месте. Они обеспечат вам безопасность и помощь.

Я внимательно смотрела на него, изучая не только слова, но и манеру держаться. Спокойная уверенность, отсутствие ненужного любопытства, деловой подход. Казалось, он видел в предстоящей работе сложную, но интересную техническую задачу, а не возможность поживиться сокровищами. Пока что всё складывалось оптимально.

— Если вы не устали с дороги, мастер Веланд, мы можем приступить сразу.

— Портал — быстрый, но энергозатратный способ перемещения. Полчаса на восстановление сил, и я буду готов, — ответил он. — И, госпожа… лучше, если при первом осмотре кроме нас никого не будет. Пока я не оценю уровень потенциальной опасности.

— Так и поступим. Марта! — позвала я экономку, появившуюся как по волшебству. — Проводите мастера Веланда в синие покои. Обеспечьте всем необходимым. Через полчаса я встречу его у северной башни.

Ровно через полчаса я подошла к северной башне. Мастер Веланд уже ждал меня. Он снял мантию и теперь был одет в практичный плащ серого цвета, не стесняющий движений. Его сумка висела через плечо. Лицо было сосредоточенным, усталости от портала не осталось и следа.

— Всё готово, госпожа. Прошу провести меня к объекту.

Мы молча прошли по тропинке к месту, охраняемому стражниками. Ганс и Эрих, получив мой кивок, аккуратно отодвинули ветки и сняли свежий слой дёрна, снова обнажив чёрный квадрат люка и тяжелую крышку, откинутую в сторону. Холодный, затхлый воздух снова потянулся из темноты.

Веланд не стал сразу спускаться. Он подошёл к самому краю, опустился на одно колено и, не прикасаясь руками, медленно провёл раскрытой ладонью над отверстием. Его губы чуть сдвинулись, но не для речи — он что-то беззвучно шептал, формулируя запрос. Я заметила, как воздух над люком слегка заколебался, словно над раскалённым камнем в зной.

Затем Веланд вынул из сумки не жезл, а тонкий стальной прут длиной около фута, покрытый мельчайшей гравировкой. Он провёл им по периметру люка, держа почти параллельно земле. Кончик прута начал слабо светиться — сначала нейтральным белым, но когда он провёл им над местом, где были петли, свет дрогнул и на мгновение окрасился в тусклый, грязновато-зелёный оттенок.

Глава 12

Диагностика заняла около часа. Наконец, голубоватый свет приблизился к лестнице, и на площадке появился Веланд. Его лицо было спокойным, но в глазах светился профессиональный интерес.

— Поле стабильно, госпожа. Ни скрытых угроз, ни деструктивных чар. Конструкция продумана исключительно для сохранности, а не для защиты от вторжения. Можно осматривать.

Мы спустились вниз. На этот раз я смотрела на хранилище не как на ошеломляющую находку, а как на объект, прошедший техническую экспертизу. Я провела мага по комнатам, давая краткие комментарии.

— Зерно, мясо, бобы. В идеальной сохранности.

— Стазис такого уровня на органике — большая редкость.

— Ткани. Шерсть, лён, шёлк.

— Качество сырья... вне времени. Красители, которые ныне не производят.

В комнате с драгоценностями Веланд лишь бегло окинул взглядом сундуки, кивнул, как будто оценивая не богатство, а ещё один тип законсервированного ресурса. Но когда мы вошли в архивную комнату, его манера изменилась. Он замедлил шаг. Его взгляд, скользя по аккуратно уложенным свиткам в кожаных футлярах, стал цепким, почти жадным. Он не трогал их, но я видела, как его пальцы слегка шевельнулись, будто ему не терпелось их развернуть.

— Архив, — сказала я. — Хроники, отчёты, возможно, технические манускрипты. Языки древние.

— Могу я? — он спросил, впервые проявляя прямую инициативу, и указал на ближайший свиток.

— Осторожно, — кивнула я.

Он взял футляр с почтительным, бережным движением, которое контрастировало с его общей сдержанностью. Извлёк пергамент, развернул его не до конца, лишь настолько, чтобы увидеть несколько строк. Его глаза быстро бежали по строчкам. Он замер.

— Это... «Трактат о гармонии геомантийных токов в горной местности». Работа мага Арвина Светлого. Считался утраченным после Великого Пожара Библиотек. — Он поднял на меня взгляд, и в нём ясно читался неподдельный, живой восторг учёного. — Госпожа, вы понимаете, что это? Это не просто исторические хроники. Это знания. Чистые, неискажённые переписчиками знания эпохи Рассвета Магии.

Я наблюдала за его реакцией, анализируя. Его интерес был не к золоту, а к информации. Это могло быть как выгодно, так и рискованно.

— Это означает, что данный архив представляет не только историческую, но и практическую ценность, — констатировала я.

— Несомненно! — он почти забыл о сдержанности, но тут же взял себя в руки, аккуратно свернув свиток и вернув его на место. — Извините. Это профессиональная страсть. Анализ этих документов может занять годы. Они могут содержать забытые формулы, принципы строительства, агрикультуры...

— Мастер Веланд, — прервала я его. — Ваша задача на данный момент — завершить магический осмотр и дать заключение по безопасности всего комплекса. Изучение архива — следующий, отдельный этап. И он потребует отдельного, столь же строгого договора.

Он глубоко вздохнул, словно возвращаясь из мира древних текстов в мир текущих обязательств.

— Вы абсолютно правы, госпожа. Прошу прощения. Просто... увидеть такое. — Он окинул комнату долгим, полным почтения взглядом. — Я завершу обследование помещений. Но... я должен настоятельно рекомендовать в числе первоочередных мер обеспечить климатический и магический контроль именно для этой комнаты. Пергамент, даже в стазисе, со временем может пострадать от любого дисбаланса.

— Ваша рекомендация будет учтена, — сказала я. Его энтузиазм, если его направить в нужное русло, мог стать ценным активом. — Давайте завершим обход.

Веланд кивнул, ещё раз оглядев полки, и последовал за мной. Но я уже знала: ключом к продуктивному сотрудничеству с этим магом будут не слитки в соседней комнате, а доступ к этим самым свиткам. И это была валюта, которой я была готова осторожно торговать.

После того как мастер Веланд, установив на входе малозаметные охранные руны, удалился в свои покои, я приступила к практической части. В подземелье были вызваны экономка Марта и лекарь Генрих. Марта несла восковые таблички для записей и весы, Генрих — пустые образцы для взятия проб и свой хирургический нож.

Мы начали с продовольственных запасов. Работали молча и чётко, при свете нескольких фонарей. Я диктовала, Марта записывала, Генрих осматривал и брал пробы.

Зерно и крупы:

- Пшеница твёрдых сортов (белая) — 47 мешков стандартного объёма.

- Рожь озимая — 32 мешка.

- Ячмень пивоваренный — 25 мешков.

- Овёс (очищенный) — 18 мешков.

- Гречиха — 15 мешков.

- Пшено — 12 мешков.

- Рис (длиннозерный, импортный) — 8 керамических сосудов с вощёными крышками. Редкость.

Бобовые и мука:

- Горох лущёный — 22 мешка.

- Чечевица красная и зелёная — 14 мешков.

- Мука пшеничная тонкого помола — 35 мешков.