Марокканский брак

Глава 1

Глава 1

Прах чести

Честь семьи — хрупкая вещь. Её нельзя потерять, её можно только разбить вдребезги. Алия бинт аль-Хусейн разбила её в ту ночь на миллион острых осколков, даже не зная, что одним из них станет лицо её будущего мужа.

Всё началось с тишины.

Тишины, которая звенела в её ушах громче любого крика. Она стояла перед зеркалом в своей комнате, обтянутой шелком цвета увядшей розы, и слушала, как за дверью говорят отец и мать. Говорили о Лейле. Об её удаче. Об её будущем. Голоса были приглушенными, но Алия с детства научилась различать каждое слово сквозь резную древесину двери. Слово «союз». Слово «перспективы». Слово «достойно».

Ни одного слова о ней.

Она была фоном. Тенью в лучшем случае. Младшей. Последней. Лишним звеном за праздничным столом, которую представляли гостям вскользь: «А это наша младшенькая, Алия». И всё. Её существование было отмечено лишь для того, чтобы подчеркнуть завершенность семейной картины: уважаемый аль-Хусейн, его верная жена, прекрасная старшая дочь-невеста… и она.

Она провела пальцем по стеклу зеркала, стирая невидимую пыль со своего отражения. Большие, слишком выразительные для приличной девушки глаза. Губы, которые мать просила поджимать, чтобы не выглядеть вызывающе. Её называли «милой». «Скромной». Это были синонимы слова «никто».

Комната давила. Розовые стены, кружевные занавески, аккуратно расставленные куклы из детства, на которые она уже не смотрела. Это была красивая, душная клетка. А за её пределами бушевал Касабланка. Город гудков машин, соленого ветра с Атлантики и свободы, которая была так же недосягаема, как луна.

Идея родилась не как вспышка бунта, а как тихий, ядовитый шепот отчаяния. Что, если она исчезнет? Не навсегда. Всего на одну ночь. Не как Алия бинт аль-Хусейн, а просто как тело. Как дыхание в темноте. Как доказательство самой себе, что она может чувствовать что-то, что не было предписано, разрешено, одобрено.

План был до смешного прост и до ужаса рискован. Подруга Самира, более свободная, из менее строгой семьи, жаловалась, что забыла у неё учебник. Алия сказала матери, что отнесет его к подъезду Самиры, всего на пятнадцать минут. Мать кивнула, не отрываясь от вышивки приданого для Лейлы.

Чёрное платье Самиры, на два размера меньше, обтягивало её, как вторая кожа, подчёркивая каждую линию, которую дома скрывали мешковатые платья. Ткань была тонкой, почти невесомой, и от каждого движения по коже пробегал холодок. Тушь, чуть больше, чем нужно. Помада, украденная когда-то у Лейлы, яркого, запретного алого цвета. Она смотрела на своё отражение в зеркале в ванной Самиры и не узнавала себя. В этом лице был вызов. Была боль. Была жажда.

«Ты с ума сошла, — шептала Самира, закручивая ей волосы в небрежный пучок, из которого уже выбивались тёмные пряди. — Если узнают…»
«А кто узнает? — голос Алии звучал хрипло и чужо. — Я — призрак. Призраков не замечают».

Клуб назывался «Элизиум». Он был не для таких, как она. Музыка била в грудь физически, низкий бас пульсировал в полу, смешиваясь с диким стуком сердца. Воздух был густым, сладковато-горьким от дыма, духов и человеческого пота. Она зажмурилась, позволив волне чужих тел, смеха, криков поглотить её. Здесь она была невидимкой в самом лучшем смысле. Здесь её не было.

Она танцевала, отключив голову, позволив телу вести себя. Движения были угловатыми, неискусными, но в них была энергия годами сдерживаемых порывов. Ткань платья скользила по бёдрам, прилипая к вспотевшей коже. На неё смотрели. Мужчины с блестящими глазами подходили, что-то кричали на ухо, дыхание пахло алкоголем. Она улыбалась, качала головой, отплывала в толпу, чувствуя, как адреналин и страх смешиваются в головокружительный коктейль.

А потом увидела Его.

Он стоял у бара, не танцевал. В его позе была такая же отстраненность, как и у неё, но другого рода. Не потерянность, а усталость. Усталость от всего этого. Он был красивым — черты чёткие, почти резкие, с сильной линией скул и тёмными бровями. Волосы, слегка растрепанные, падали на лоб. На нем была простая белая рубашка с расстегнутыми двумя верхними пуговицами, открывавшая начало грудной клетки, дорогие часы блестели на запястье. Он смотрел на танцпол, но не видел его, его взгляд был обращен внутрь себя, в какую-то собственную пустоту.

Их глаза встретились на секунду. Алия быстро отвела взгляд, чувствуя, как прилив жара разливается от груди к щекам. Когда она рискнула взглянуть снова, он смотрел прямо на неё. И в его взгляде не было привычного оценивающего блеска, скользящего по фигуре. Было… понимание? Или ей это только показалось?

Он сделал шаг в её сторону. Она застыла, как птица перед змеей. Инстинкт кричал «беги», но ноги не слушались, будто вросли в липкий пол. Он подошел близко, наклонился к её уху. Его дыхание было теплым, пахло мятой, дорогим виски и чем-то ещё, древесным и тёплым.
«Ты здесь чужая, — сказал он. Его голос был низким, спокойным, чуть хрипловатым. — Как и я».

Это было не вопросом, а констатацией. И в этих словах не было угрозы. Было странное, почти болезненное сочувствие.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжалось.

«Хочешь уйти отсюда?» — спросил он.

Она снова кивнула. Уйти. Куда? Она не думала об этом. Она думала только о том, что он увидел её. Не тело в обтягивающем платье, а чужеродность, которая в ней самой.

Он взял её за руку. Его пальцы были длинными, твердыми, шершавыми на ощупь. Он не тащил, а просто вел, рассекая толпу своим плечом. Они вышли в прохладный ночной воздух, но он не остановился. Повел её обратно внутрь, к дальнему коридору, где были туалеты. Его шаги были уверенными, будто он знал это место.

«Я не…» — начало сорвалось с её губ, слабый протест, в который она сама не верила.

«Просто поговорим, — сказал он, открывая дверь в кабинку женского туалета. — Здесь хоть можно услышать друг друга».

Глава 2

Глава 2

Ужин

Тишина, которая наступила после той ночи, была обманчивой. Она не была мирной. Она была густой, как смола, и Алия тонула в ней с каждым днём.

Снаружи всё шло своим чередом. Дом готовился к важному событию: официальному визиту семьи аль-Магриби. Переговоры о браке Лейлы с их сыном, Каримом, вступали в финальную стадию. В воздухе витало возбуждение, похожее на предгрозовое электричество.

Алия стала ещё тише. Она превратилась в идеальную тень: помогала матери на кухне, молча сидела с вышивкой, отвечала односложно. Внутри же бушевал ураган. Каждую ночь она просыпалась в холодном поту, её тело помнило каждое прикосновение в той духоте кабинки. Она ловила себя на том, что ищет в зеркале изменения. Не физическое — моральное. Отметину. Клеймо. Но отражение упрямо показывало всё то же лицо «милой, скромной Алии». Лицо лгуньи.

Она пыталась выбросить тот вечер из головы. «Карим». Имя было простым, обычным. Она повторяла его про себя, пытаясь превратить в абстракцию, в символ мимолётной ошибки. Он был случайностью. Туристом, возможно. Или молодым бизнесменом, заглянувшим в клуб перед отлётом. Он уже забыл её. Должен был забыть.

Мысль о том, что он может быть кем-то из их круга, даже не приходила ей в голову. Миры не пересекались. Её мир был замкнут в стенах этого дома и круге приличных семей. Его мир, мир того пьяного от отчаяния незнакомца из «Элизиума», был из другой, тёмной галактики.

За день до визита Лейла зашла к ней в комнату. Старшая сестра светилась изнутри сдержанным, торжествующим спокойствием. На ней было новое платье — кремовый шифон, скромный и невероятно дорогой.
«Завтра всё должно быть идеально, — сказала Лейла, поправляя драпировку на плече Алии. — Отец говорит, семья аль-Магриби очень влиятельна. Карим — единственный наследник. Образован, воспитан.» В её голосе звучала не столько нежность, сколько удовлетворение от удачной сделки.
«Ты… ты его видела?» — с трудом выдавила из себя Алия, глядя в пол.
«Фотографии. Он красивый. И, говорят, умный. Чего ещё желать?» Лейла улыбнулась, но глаза её оставались холодными, оценивающими. «Веди себя достойно завтра. Не говори лишнего. Ты же умеешь.»

«Умею», — прошептала Алия. О, как же она умела.

Вечер визита наступил с неизбежностью приговора. Дом благоухал ароматами корицы, мяты и жареного миндаля. Всюду сияла чистота. Алия надела самое простое из своих хороших платьев — голубое, с высоким воротником, скрывающим дрожь в горле. Она помогала расставлять на низком столе серебряные блюда с пастилой, пирожными «гариба» и фруктами. Руки не слушались, финиковое печенье рассыпалось у неё в пальцах.

Гости прибыли ровно в восемь. Первым вошёл отец Карима, Рашид аль-Магриби — массивный, седеющий мужчина с лицом полководца и цепким взглядом. За ним — его жена, женщина в элегантном костюме с шёлковым платком на голове, с лицом, вырезанным из мрамора вежливости. И потом… он.

Карим.

Он вошёл последним. На нём был идеально сидящий тёмно-синий костюм, белая рубашка, галстук. Волосы были аккуратно зачесаны. Он улыбался — светская, корректная улыбка. Он был воплощением того самого «образованного, воспитанного» наследника.

И в тот момент, когда его взгляд скользнул по гостиной, Алия поняла. Поняла всё.

Мир сузился до точки. Звуки — приглушённые приветствия, комплименты отца — уплыли в свистящую пустоту. Она видела только его. Видела, как его взгляд, скользнув по лицу Лейлы (кивок, вежливая оценка), на долю секунды задержался на ней.

И всё рухнуло.

В его глазах не было ни удивления, ни шока. Была мгновенная, абсолютная ясность. Та же ясность, что и у неё. Потом — тончайшая трещина в каменной маске. Лёгкое, почти незаметное расширение зрачков. Едва уловимое движение гортани, будто он сглотнул что-то горькое.

Он узнал её.

Не ту, кем она была сейчас. А ту, в чёрном платье, с алой помадой и глазами полными слёз и вызова в душной кабинке туалета.

Время остановилось. Длинная, мучительная секунда, в которой промелькнула вся её будущая, теперь уже невозможная, жизнь. Потом его взгляд осторожно, с невероятным усилием, оторвался от неё и вернулся к её отцу. Улыбка на его лице даже не дрогнула. Профессионал.

«Очень рад наконец познакомиться лично, господин аль-Хусейн, — сказал он, и его голос был ровным, бархатным. Совсем не тем хриплым шёпотом в её ухе. — Благодарю за приглашение в ваш дом.»

Алия почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она автоматически сделала шаг назад, к стене, оперлась о неё ладонью. Холодная штукатурка вернула её к реальности. Дыши, приказала она себе. Просто дыши. Он не подаст вида. Не может.

Церемония приветствий казалась бесконечной. Карим почтительно поцеловал руку её матери, обменялся формальными людьми с Лейлой. Его поведение было безупречным. Когда очередь дошла до Алии, он протянул ей руку для рукопожатия — современный, нейтральный жест.

«Младшая сестра, Алия», — представила её мать, и в её голосе прозвучала лёгкая снисходительность.

«Очень приятно», — сказал Карим. Его пальцы коснулись её ладони — сухие, тёплые, быстрые. Взгляд встретился с её взглядом на долю секунды. И в глубине его карих глаз она увидела не вспышку страсти или насмешки, а нечто худшее: сочувствие. И ужасающую, общую для них обоих, растерянность.

Ужин проходил в большой столовой. Алия сидела напротив Лейлы, рядом с матерью. Карим — по правую руку от её отца, лицом к Лейле. Алия могла видеть его профиль, когда он наклонялся к супу. Видела, как он кивает на слова её отца о слиянии бизнес-активов. Видела, как его взгляд иногда, невольно, скользит по столу в её сторону и так же быстро отводится.

Она не могла есть. Еда стояла комом в горле. Она играла ложкой в тарелке с «харирой», чувствуя, как каждый её нерв натянут до предела. Лейла говорила мало, но метко — о современном марокканском искусстве, о котором Карим, судя по его кивку, был в курсе. Она была идеальна. А он — идеальный жених.

Глава 3

Глава 3

Семейный совет

Три дня. Семьдесят два часа медленной, изощренной пытки. С тех пор, как гости уехали, в доме воцарилась странная, приторная атмосфера предвкушения. Мать и Лейла обсуждали детали будущей свадьбы — уже не как возможность, а как свершившийся факт. Отец был замкнут, сосредоточен, погружен в бумаги и телефонные разговоры с Рашидом аль-Магриби.

Алия жила в состоянии приостановленной анимации — подвешенной анимации. Каждое утро она просыпалась с мыслью: «Сегодня всё откроется». Каждый стук в дверь заставлял её вздрагивать. Она ловила на себе взгляды Лейлы — не подозрительные, а просто скользящие мимо, как мимо предмета мебели. Это было хуже.

Она пыталась вспомнить каждую деталь того ужина. Поведение Карима было безупречным. Слишком безупречным? Не выдал ли он себя чем-то? Но нет. Он был холоден, корректен, немного отстранён — как и подобает жениху в таких переговорах. Только она видела ту долю секунды, когда маска спала. Только она слышала его шёпот в коридоре.

На третий день, ближе к вечеру, в дом пришло официальное письмо. Конверт из плотного кремового картона, с тиснёным гербом семьи аль-Магриби. Его внёс слуга прямо в кабинет отца. Через полчаса Аль-Хусейн вышел. Его лицо было цветом старого пепла.

«Лейла. Алия. В мой кабинет. Сейчас», — бросил он, не глядя на них, и скрылся за дверью.

Ледяная рука сжала горло Алии. Это оно. Лейла, слегка нахмурившись, но не проявляя беспокойства (разве отец может сердиться на неё?), поднялась с дивана. Алия последовала за ней, ноги её были ватными.

Кабинет отца пахло старыми книгами, воском для полировки дерева и теперь — густым, невысказанным гневом. Он стоял у окна, спиной к ним. Письмо лежало раскрытым на его массивном дубовом столе.

«Закрой дверь, Лейла», — сказал он, не оборачиваясь.

Лейла закрыла. Звук щелчка замка прозвучал для Алии как приговор.

«Отец, что случилось?» — спросила Лейла, её голос был ровным, но в нём прозвучала лёгкая металлическая нотка.

Он медленно повернулся. Его взгляд, тяжёлый, как свинец, первым делом упал не на Лейлу, а на Алию. В нём не было ни вопроса, ни сомнения. Только знание. И ярость, сдержанная, холодная, от которой кровь стыла в жилах.

«Семья аль-Магриби, — начал он тихо, растягивая слова, — выражает своё глубочайшее уважение нашему дому и признаёт все достоинства нашей старшей дочери.»

Лейла едва заметно выпрямилась, уголки её губ дрогнули в зачатке улыбки.

«Однако, — голос отца стал ещё тише, ещё опаснее, — в свете некоторых новых обстоятельств, о которых мне стало известно только что, они считают брак между Каримом и Лейлой… нецелесообразным.»

Улыбка на лице Лейлы замерла, не успев расцвести. «Что? Каких обстоятельств? Отец, это какой-то недоразумение, мы можем…»

«ЗАМОЛЧИ!» — рёв отца прокатился по кабинету, заставив содрогнуться даже тяжёлые портьеры. Он ударил кулаком по столу. «Недоразумение?! Ты называешь это недоразумением?!» Он схватил письмо и швырнул его через стол в сторону Алии. Бумага планировала и упала к её ногам. «Спроси у своей сестры! Спроси у этой… этой…»

Алия не наклонилась. Она не могла пошевелиться. Она смотрела на отца, и мир вокруг неё терял цвета, превращаясь в чёрно-белую гравюру ужаса.

Лейла медленно, как в замедленной съёмке, повернула голову к Алии. Сначала её взгляд был пустым, непонимающим. Потом в нём начало прорастать холодное, осторожное осознание. «Алия? Что он имеет в виду? Что ты натворила?»

«Она, — прошипел отец, — встретилась с Каримом ибн Рашидом аль-Магриби до официального знакомства. Встретилась так, как не должна встречаться ни одна приличная девушка! В каком-то вертепе! И он её… он её…»

Он не смог договорить. Слова застряли у него в горле, будто он давился ядом.

Лейла побледнела. Не так, как бледнеют от страха. Она побелела, как мрамор. Её глаза, широко раскрытые, медленно наполнялись не слезами, а чем-то гораздо более страшным — ледяным, бездонным презрением. Она смотрела на Алию не как на сестру, а как на нечто отвратительное, пресмыкающееся, что испачкало её безупречное будущее.

«Это… ложь, — хрипло выдавила Лейла. — Она врёт. Или он врёт. Чтобы сорвать сделку. Это клевета!»

«Рашид аль-Магриби, — отчеканил отец, — предоставил… доказательства. Факты. Время. Место. Его сын не стал отрицать. Напротив.»

«Какие доказательства?» — голос Лейлы стал тонким, как лезвие.

Алия поняла. Карим. Он сказал. Он сказал своему отцу. Возможно, его вынудили. Возможно, он сам сознался, понимая, что тайна всё равно всплывёт. Или… или это была его стратегия. Жестокая, прагматичная стратегия спасения хоть чего-то из этого кошмара. Но какая?

«Это не имеет значения! — крикнул отец. — Важен результат! Нашу честь опозорили! Над нашим домом смеются! Брак с Лейлой невозможен, потому что её жених осквернил её младшую сестру! Вы понимаете масштаб катастрофы?!»

В кабинете повисла мёртвая тишина. Лейла стояла, не двигаясь, её взгляд был прикован к лицу Алии, выжигая в нём плоть. Алия чувствовала, как каждый мускул в её теле сведён судорогой стыда. Она хотела провалиться сквозь землю. Исчезнуть.

«Значит, всё кончено, — наконец произнесла Лейла ледяным, ровным тоном. — Они отказываются. Из-за неё.» Она кивнула в сторону Алии, даже не удостаивая её взглядом.

«Нет, — резко сказал отец. Он прошёлся по кабинету, сжав руки за спиной. Его гнев начал кристаллизоваться в нечто более ужасное — в холодный, расчётливый прагматизм. — Не кончено. Рашид аль-Магриби — человек чести, хоть и железной. Он предлагает выход. Единственный возможный выход, чтобы замять скандал, спасти репутацию обеих семей и выполнить условия нашего… партнёрства.»

Он остановился и посмотрел прямо на Алию. Его глаза были пустыми, как дула пистолетов.
«Карим ибн Рашид женится на той, кого он осквернил. На тебе, Алия.»

Глава 4

Глава 4

Две стороны медали

ДОМ АЛЬ-МАГРИБИ

Кабинет Рашида аль-Магриби был больше, холоднее и безжалостнее, чем у отца Алии. Здесь не пахло книгами, а пахло деньгами — дорогой кожей, полированным тиком, едва уловимым ароматом сигары, который никогда не выветривался. Стену занимала карта мировых торговых маршрутов, утыканная флажками.

Карим стоял перед массивным столом, не садясь. Он не получал приглашения сесть. Его отец, Рашид, сидел в кресле из капового ореха, спиной к сыну, глядя на ночной город за окном.

«Ты испортил всё, — голос отца был спокоен, и от этого было только страшнее. — Не просто брак. Ты испортил многолетнюю стратегию. Семья аль-Хусейн — наш ключ к портовым концессиям. Лейла была идеальным звеном: умна, амбициозна, послушна. А ты…» Он медленно повернул кресло. Его лицо было вырезано из гранита разочарования. «Ты пошёл в тот бордель, который называет себя клубом, и нашёл там именно ту, которую не должен был касаться даже взглядом. По иронии судьбы. Или по твоему глупейшему везению.»

«Я не знал, кто она, — тихо, но чётко произнёс Карим. Он уже прошёл первые стадии — отрицание, гнев. Теперь оставалась только ледяная усталость. — Она была просто… девушкой.»

««Просто девушкой» не забираются в кабинки туалета с незнакомцами, сын мой, — отрезал Рашид. — Ты думал, ты единственный, кто хочет сбежать? У каждого есть своё бремя. Но одни несут его с достоинством, а другие, как ты, роняют в грязь и пачкают всех вокруг.»

Карим сжал кулаки за спиной. Он думал о том лице в полумраке клуба. О глазах, полных такого отчаяния, что оно зеркалило его собственное. Он думал не о страсти той ночи, а о моменте после, когда они оба, задыхаясь, смотрели друг на друга, понимая, что совершили что-то непоправимое. И о её лице за ужином — маске ужаса, натянутой на живое мясо стыда.

«Что теперь? — спросил Карим, уже догадываясь об ответе. — Вы отказываетесь от сделки?»

Рашид усмехнулся — короткий, сухой, беззвучный звук. «Отказываться? Из-за твоей животной слабости? Нет, Карим. Мы не отказываемся. Мы… перегруппируемся. Мы даём им выход. Единственный, который сохранит их лицо и наши активы.»

Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. «Ты женишься на ней. На младшей. На Алии.»

Карим почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опускается у него внутри, занимая всё пространство. Он ожидал этого. Но слышать это вслух было иным, более жестоким актом.

«Это безумие. Она… она ненавидит меня. И я…» Он не закончил. И я не могу смотреть на неё без чувства вины, которая съедает меня изнутри.

«Твои чувства не имеют значения, — отрезал отец. — Её — тем более. Этот брак — не союз, а карантин. Вы оба заразны позором. Вы будете изолированы вместе. Это наказание для вас обоих. И демонстрация для всех остальных: семья аль-Магриби берёт ответственность за свои… ошибки. Даже такие грязные.»

Он поднялся, подошёл к сыну вплотную. Рашид был ниже, но его присутствие заполняло всю комнату. «Ты будешь хорошим мужем для неё. Корректным. Холодным. Ты дашь ей кров, имя, средства. Но не вздумай жалеть её. Не вздумай искать в этом браке утешения. Она — твоя тюрьма, Карим. А ты — её. Вы будете жить бок о бок, как два приговорённых, и напоминать друг другу о цене глупости.»

Карим молчал. Протестовать было бесполезно. Отец уже всё решил. Всё просчитал. Брак с неприметной младшей дочерью вместо блестящей старшей — это удар по престижу, но управляемый удар. Скандал будет похоронен под формальностями. Бизнес-план будет выполнен, хоть и с испорченной обложкой.

«А Лейла?» — спросил Карим.

«Лейла сохранит свою репутацию. Её отец найдёт ей другую партию, возможно, даже более выгодную, чтобы загладить свою вину перед ней. А ты… — Рашид положил тяжёлую руку на плечо сына, — ты будешь делать вид, что этого достаточно. Что твоя жизнь не закончилась в той кабинке. Ты будешь играть свою роль. Как и она.»

Он отошёл к столу, взял толстую папку. «Через неделю будет церемония. Маленькая, в мечети, только самые близкие. Никаких празднеств. Потом она переедет сюда. В восточное крыло. У неё будут свои комнаты. Ты будешь навещать её, когда это будет необходимо. Понял?»

«Да, отец, — ответил Карим, и его собственный голос прозвучал ему чужим. — Понял.»

«Уходи. И не появляйся в тех клубах. Больше никогда.»

Карим вышел. Он прошёл по длинному, выложенному мрамором коридору, мимо портретов суровых предков, которые, казалось, смотрели на него с немым осуждением. Он не пошёл в свои апартаменты. Он поднялся на плоскую крышу дома.

Ночной ветер с Атлантики бил ему в лицо, резкий, солёный. Внизу раскинулась Касабланка — море огней, шума, жизни, которая шла своим чередом, не подозревая, что двое её обитателей только что были приговорены к пожизненному заключению в браке без любви.

Он думал об Алии. О том, как она сейчас, наверное, слушает свой приговор. Её отец, наверное, не был так холодно расчётлив, как Рашид. Там, скорее всего, бушевал гнев, обида. Ей было хуже. Она была девушкой. В их мире на девушках лежало бремя чести всего рода. Она пала так низко, как только могла.

И теперь она станет его женой. Женщиной, с которой его связывала не нежность, а взаимное разрушение. Он представил её здесь, в этом холодном, роскошном доме, полном чужих глаз и шёпотов за спиной. Она завянет. Или ожесточится.

Он сжал перила крыши до побеления костяшек. Прости, — подумал он, обращаясь к ней, к Лейле, к самому себе. Но слово «прости» было пустым. Его не на что было навесить. Они все были виноваты. И все были жертвами.

ДОМ АЛЬ-ХУСЕЙН. КОМНАТА ЛЕЙЛЫ

В комнате Лейлы царил иной вид бури. Не холодный, а огненный. Она не плакала. Она методично, с яростью хирурга, резала ножницами фотографию из светской хроники, где она и Карим (ещё незнакомые лично) были случайно запечатлены на одном благотворительном вечере. Его лицо было изрезано в мелкую крошку. Её собственное — осталось нетронутым.

Глава 5

Глава 5

Церемония

Белый. Цвет невинности, чистоты, начала. Алия ненавидела белый.

Платье, которое для неё выбрали, было простым до аскетизма — длинный наряд из муслина без единого украшения, с длинными рукавами и высоким воротом. Оно скрывало всё тело, оставляя открытым только лицо и кисти рук. Оно больше напоминало саван, чем подвенечное платье. Ни фаты. Ни кружев. Ни блёсток. Её волосы были убраны в тугой, гладкий пучок, с которого не выбивалась ни одна прядь. Макияж — минимальный, лишь бы не выглядеть больной. Она смотрела на своё отражение в зеркале и не видела невесту. Видела жертву, приготовленную для тихого, бескровного жертвоприношения на алтаре семейной чести.

В комнату вошла мать. Её глаза были красными от бессонных ночей и слёз, но сейчас она держалась с подчёркнутым спокойствием. В руках у неё была маленькая шкатулка из тёмного дерева.
«Это от Лейлы, — сказала мать, не глядя на Алию. — Для… для благословения.»

Алия медленно открыла крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежал браслет. Не фамильная драгоценность, а современная, даже дерзкая вещь — тонкие звенья холодного серебра, в которые были вплетены острые, похожие на когти или шипы, чёрные камни. Он был красив. И абсолютно чужероден для такой церемонии. Это было не благословение. Это было послание. Осторожно. Острые края. Боль.

«Поблагодари её», — сухо сказала мать, принимая обратно шкатулку. Она даже не предложила надеть.
Алия кивнула. Слова застряли в горле.

«Алия, — мать сделала шаг вперёд, её голос дрогнул. — Дочка… ты идёшь в чужой дом. Помни…» Она замолчала, словно ища, что такого можно помнить, что не прозвучало бы как насмешка. «Помни, кто ты. Дочь этого дома. Держись… достойно.»

Достойно. Какое ёмкое слово. Оно означало: терпи. Молчи. Не позорь нас ещё больше.

«Я буду, мама, — прошептала Алия. Она хотела обнять её, искать хоть каплю тепла, но мать уже отступила, поправляя идеально лежащий платок на голове. Прикосновения не последовало.

Приехали машины. Не кортеж, а две чёрные, немаркированные машины с тонированными стёклами. Отец молча сел в первую. Алия — во вторую, одна. Ни подружек, ни цветов, ни музыки. Только шум двигателя и биение собственного сердца, отдававшееся в висках глухими ударами.

Машина везла её не в большую центральную мечеть Хассана II, а в маленькую, старую мечеть в медине, которую посещали лишь несколько старых семей. Здесь не было туристов. Здесь было тихо, пыльно и пахло столетиями молитв и забвения.

Внутри уже были. Отец Карима, Рашид, стоял, беседуя с имамом — пожилым, сухоньким человеком с печальными глазами. Рядом, спиной к ней, стоял Карим.

Он был в строгом тёмно-сером костюме. Спина его была прямая, почти одеревеневшая. Он не обернулся, когда она вошла.

Её отец подошёл к ней, взял за локоть. Его прикосновение было холодным, формальным. Он подвёл её к Кариму.

Только тогда Карим повернул голову. Их взгляды встретились. В его глазах не было ничего. Ни ненависти, ни сожаления, ни гнева. Была пустая, вежливая отстранённость, которую она уже видела у него за ужином. Но теперь она была совершенной. Непроницаемой. Он смотрел на неё, как на необходимый, но неприятный документ, который нужно подписать.

Имам начал читать. Слова из Корана о любви, милосердии, взаимном уважении между мужем и женой звучали в этой полутьме, среди немногих свидетелей, как горькая, циничная шутка. Алия смотрела в пол, на старые, стёртые временем ковры. Она слышала голос отца, дающего согласие. Слышала твёрдый, ровный голос Рашида аль-Магриби. Слышала свой собственный голос, тихий, но чёткий, произносящий «кобул» — согласие. Она не смотрела на Карима, когда он говорил своё.

Это не было волнительным моментом соединения двух сердец. Это был административный акт. Регистрация катастрофы.

Потом пришло время подписать брачный контракт — «акд никях». Карим сел за маленький столик, взял перо. Он подписался быстро, решительно. Потом взглянул на неё и слегка, почти незаметно кивнул к пустому месту рядом со своей подписью. Её очередь.

Она подошла, взяла перо. Оно было тяжёлым, холодным. Она посмотрела на разворот контракта. Условия были стандартными, но одно место привлекло её внимание. Пункт о месте жительства. Было чётко прописано: «Жена проживает в семейной резиденции мужа, в восточном крыле особняка аль-Магриби». Не «в доме мужа», а именно так. Отдельное крыло. Изоляция. Это было продумано до мелочей.

Она поставила свою подпись — Алия бинт аль-Хусейн. Рядом с подписью Карима ибн Рашида аль-Магриби. Два имени, теперь связанные на бумаге. Навсегда.

Имам произнёс завершающую молитву. Поздравил их смиренно, без улыбки. Всё было кончено. За десять минут.

Отец подошёл к ней в последний раз. «Теперь ты под защитой мужа и его семьи, — сказал он формально. — Будь послушной.» Он не поцеловал её в лоб. Не обнял. Просто развернулся и заговорил с Рашидом о том, как скоро будут подписаны окончательные документы по сделке с портом.

Алия стояла одна посреди почти пустого зала. Карим подошёл к ней. Он был теперь её мужем. По закону. По религии. По всем правилам этого мира.
«Машина ждёт, — сказал он тихо. Его голос был лишён интонации. — Твои вещи уже отправили.»

Она кивнула. Что ещё оставалось?

Он протянул руку, не чтобы взять её за руку, а жестом указал направление к выходу. Она пошла впереди. Он следовал за ней, соблюдая дистанцию в два шага.

У выхода из мечети их ждала та же чёрная машина. Шофер открыл дверь. Алия села. Карим обошёл машину и сел с другой стороны, у окна. Между ними образовалась широкая пустота, заполненная всем несказанным, всем разрушенным, всей тяжестью их нового статуса.

Машина тронулась. Она смотрела в окно на мелькающие стены медины, на людей, которые шли по своим делам, не подозревая, что в этой машине едут два самых несчастных в этот день человека в Касабланке.

Глава 6

Глава 6

Первые дни

Время в восточном крыле текло иначе. Оно было густым, вязким, как мёд, и столь же приторным. Алия быстро выучила его ритм: тихие шаги Фатимы в коридоре в шесть утра, стук подноса с завтраком о дверь в семь, такой же стук в восемь вечера. Между этими точками — пустота.

Первые сутки она провела, исследуя свою тюрьму. Комнаты были не просто безликими — они были стерильными. В книгах на полках не было закладок, на DVD — ни одной царапины. Даже цветы в вазе в гостиной были искусными шелковыми копиями. Здесь ничего не жило. Здесь консервировали существование.

Она распаковала чемоданы. Несколько скромных платьев, книги (учебники по истории искусств, которые она тайно покупала и читала), старый плюшевый медвежонок из детства — единственная вещь, от которой пахло домом. Она поставила его на кровать, но он выглядел так жалко и неуместно на фоне этого минимализма, что она убрала его в шкаф.

На второе утро, после завтрака, в дверь постучали иначе — не робко, как Фатима, а твёрдо, два раза. Алия замерла. Сердце заколотилось где-то в горле. Карим.

Она поправила халат, глубоко вдохнула и открыла.

На пороге стояла не Фатима и не Карим. Женщина лет пятидесяти, в безупречном костюме Chanel, с лицом, которое, должно быть, было красивым, но теперь напоминало изящную маску из слоновой кости. Губы тонкие, поджатые. Глаза — светлые, холодные, как горный лёд. Это была Надия, жена Рашида. Её свекровь.

«Доброе утро, Алия, — сказала Надия. Её голос был ровным, вежливым и абсолютно безжизненным. — Можно войти?»

Алия отступила, пропуская её. Надия вошла, неспешно обвела взглядом гостиную, как аукционист, оценивающий не слишком ценный лот. Её взгляд на секунду задержался на неправильно сложенном пледе на диване.

«Я пришла ознакомить тебя с порядками дома, — начала она, не садясь. — Завтракают в главной столовой в семь тридцать. Ужин — в восемь. Ты обязана присутствовать, если не болеешь. Одежда — скромная, но соответствующая статусу. Фатима передаст тебе контакты ателье, с которым мы работаем. Они пришлют каталоги.»

Она говорила, глядя куда-то в пространство над плечом Алии.
«По вторникам и четвергам с четырёх до шести ты будешь заниматься с репетитором. Французский и английский. Твой уровень, как мне сообщили, требует коррекции. По средам — уроки этикета с мадам Иветт. Она научит тебя, как вести себя на официальных приёмах, которых, впрочем, в ближайшее время не предвидится.»

Каждое слово было ударом маленького молоточка, вбивающего гвоздь в крышку её гроба. Её жизнь теперь была расписана по минутам чужой волей.

«Что касается твоих обязанностей как невестки… — Надия наконец посмотрела прямо на неё. Во льду её глаз что-то промелькнуло — не злоба, а что-то похуже: брезгливость. — Пока что никаких. Твоя задача — не привлекать к себе излишнего внимания. Учиться. И… адаптироваться.»

«Адаптироваться» прозвучало как «исчезнуть».

«Я понимаю, — тихо сказала Алия.
— Надеюсь, что да, — ответила Надия. Она сделала паузу. — Мой сын… Карим. Он очень занят. Он вникает в дела семьи. Не ожидай от него частых визитов. У вас обоих… достаточно времени, чтобы привыкнуть к ситуации. Без лишнего давления.»

Иными словами: не беспокой моего сына. Не ищи его. Не навязывайся.

«Я не буду», — прошептала Алия, чувствуя, как жар стыда разливается по её щекам.

Надия кивнула, удовлетворённая. «Обед тебе принесут. Если захочешь прогуляться в сад — скажи Фатиме. Но только в восточном саду. Главный сад и бассейн — для семьи и гостей.»

Она повернулась к выходу, но у двери остановилась. «И, Алия… Добро пожаловать в семью.» Фраза прозвучала как заключительный аккорд в похоронном марше.

Дверь закрылась. Алия опустилась на диван, обхватив голову руками. Её тюрьма обрела голос, лицо и правила. И это было в тысячу раз страшнее тишины.

Вечером того же дня она впервые вышла на ужин в главную столовую. Фатима проводила её через лабиринт коридоров. Столовая была огромной, со стеклянной стеной, выходившей в подсвеченный бассейн. Стол на десять человек. На одном конце сидел Рашид, погружённый в чтение какого-то отчёта на планшете. На другом — Надия, с иглой для вышивания в руках. Карим сидел справа от отца.

Алия тихо заняла место, которое, видимо, было предназначено для неё — рядом с Каримом, но на почтительном расстоянии. Он кивнул ей, не отрываясь от разговора с отцом о каких-то процентных ставках.

Ужин был изысканным и безвкусным — в прямом и переносном смысле. Суп-пюре из спаржи, рыба в лимонном соусе, лёгкий десерт. Ели почти в полной тишине, нарушаемой лишь деловыми репликами Рашида и короткими ответами Карима. Надия иногда что-то спрашивала у Алии о расписании уроков, получала односложный ответ и погружалась обратно в своё вышивание.

Алия чувствовала себя невидимкой. Призраком за столом. Её присутствие терпели, но не замечали. Карим ни разу не посмотрел на неё прямо. Его внимание было полностью поглощено отцом. Но она заметила, как его пальцы время от времени сжимали край стола, пока Рашид говорил что-то особенно резкое. И как его взгляд иногда, совсем ненадолго, туманился, уходя куда-то внутрь, прежде чем он снова надевал маску внимательного наследника.

После ужина Рашид и Карим ушли в кабинет. Надия, поднявшись, сказала Алии: «Завтра в семь тридцать. Не опаздывай.»

Алия вернулась в своё крыло. Тишина здесь теперь казалась не врагом, а спасением. По крайней мере, здесь её игнорирование было честным — она была одна. Там, за тем столом, её игнорировали в упор, и это было унизительнее.

На третий день её настигло первое столкновение с внешним миром. Фатима принесла утреннюю почту. Среди официальных конвертов лежал простой, без обратного адреса, маленький пакет. Внутри — фотография. Старая, школьная фотография. На ней — Алия, лет двенадцати, со смешными косичками и в очках, и Лейла, уже тогда ослепительно красивая, обнимающая её за плечи. Сестры. Улыбающиеся.