Мартовский кот. Брысь из моей жизни!

Глава 1

Белая взвесь висела в воздухе плотным, почти осязаемым киселем. Она проникала под защитные очки, вызывая резь в глазах, и забивалась в фильтры респиратора так, что каждый вдох давался с присвистом. Я чувствовала эту пыль везде: она скрипела на зубах, забивалась в поры кожи, превращала мои ресницы в белесые иглы, а волосы — в жесткую, седую паклю. Противный, сухой привкус гипса и извести стал моим вечным спутником, моим персональным парфюмом.

Шлифмашина в руках вибрировала, отдаваясь в плечо тупой, монотонной болью. Ладони под защитными перчатками горели, но я не останавливалась. Еще один проход, еще одно плавное движение — и стена в этом пентхаусе станет идеальной.

Цвет «пыльная роза» с едва заметными, глубокими прожилками искусственного мрамора был моим личным вызовом. Заказчик, суровый мужчина в дорогом костюме, который мельком взглянул на мои выкрасы, выложил за этот проект сумму, равную трем моим обычным зарплатам. Для него это была просто «отделка», для большинства — «грязный ремонт», но для меня — искусство. Я видела то, чего не видели другие: как под грубыми слоями кельмы рождается глубина. Как бездушный бетон под моими руками обретает благородное, почти жемчужное сияние.

Я выключила машину. Тишина, наступившая в огромном пустом пространстве, оглушила. Слышно было только, как в вентиляции свистит мартовский ветер. Я стянула респиратор и жадно глотнула воздух. Он пах свежей грунтовкой, холодом и чем-то неуловимо весенним, что робко пробивалось сквозь панорамные окна тридцатого этажа.

Сегодня седьмое марта. Завтра город захлебнется в море тюльпанов, дешевых открыток и дежурных комплиментов. Завтра женщины будут благоухать духами и принимать ванны с солью. Но для меня праздник всегда начинался накануне. Потому что сегодня у Пети корпоратив.

Я посмотрела на свои руки. Мелкая белая пыль въелась в каждую трещинку, подчеркивая мозоли у основания пальцев, которые не размягчал ни один самый дорогой крем. Кожа была сухой, как пергамент, изрезанной мелкими шрамами от шпателя. Десять лет. Десять лет я «шкуркой» и терпением выстраивала наш быт. Пока мой муж, мой идеальный, мой единственный Петя, спасал жизни тех, кто не умеет просить о помощи.

Петр был хирургом-ветеринаром. Его руки всегда были стерильными, пальцы — длинными, чуткими, а под идеально подстриженными ногтями никогда не бывало этой позорной строительной каемки. Он был моей «чистой комнатой», моим личным храмом, куда я возвращалась после смен, пахнущая растворителем, потом и тяжелым трудом.

— Татьяна, вы еще долго будете здесь пылить? — В дверном проеме возникла Жанна, дизайнер проекта.
Она выглядела как картинка из модного журнала: безупречное каре, туфли на шпильках, которые стоили больше, чем мой перфоратор, и взгляд, в котором читалось плохо скрытое брезгливое сочувствие. Она прикрыла нос кружевным платочком.
— Хозяин будет через полтора часа. Хочет лично принять черновой этап спальни. Вы успеете обеспылить и убрать этот… мусор?

— Успею, Жанна. Я всегда успеваю, — ответила я, вытирая лоб тыльной стороной ладони.
Голос звучал хрипло. Пыль всё же осела на связках.

— Ну-ну. Старайтесь. Завтра же восьмое число, все нормальные женщины уже по салонам разбежались, перья чистить, а вы всё стены гладите, — Жанна усмехнулась, окинув взглядом мой бесформенный комбинезон. — Муж-то хоть подарок купил? Или вы опять выберете себе на праздник новый набор шпателей?

Я промолчала. Жанне, чья жизнь состояла из выбора между оттенками «тиффани» и «шампань», было не понять, что мой лучший подарок — это лицо Пети, когда он входит в квартиру и видит накрытый стол. Это его взгляд, полный нежности, когда он берет мои измученные руки и говорит: «Танечка, твои руки — золото. Ты — мой самый главный талант». Ради этих слов я готова была шлифовать бетон хоть круглые сутки.

Три года назад, в тот страшный март, когда небо для меня обвалилось вместе с потерей второй беременности, именно Петр вытащил меня из небытия. Пять месяцев ожидания, имя, уже выбранное для дочки… и пустота. Я тогда месяц не могла встать с кровати. Смотрела в потолок и видела там только трещины.

А Петя… Петя не давал мне утонуть. Он приходил после дежурств, бледный от усталости, но неизменно ласковый. Он садился на край кровати, брал мои огрубевшие ладони в свои, целовал каждый сустав и шептал, что я — его жизнь, его опора, и что мы со всем справимся. Он тогда работал на износ, брал ночные смены, говорил, что копит на мою реабилитацию в санатории. И я верила. Каждому его вздоху верила. И именно тогда я решила, что костьми лягу, но мой муж никогда не будет ни в чем нуждаться.

Я быстро закончила уборку, собрала инструменты в тяжелый чемодан. Переоделась в подсобке в обычные джинсы и свитер. Из зеркала на меня смотрела женщина, чьи глаза казались слишком большими на похудевшем лице. Волосы, когда-то густые и блестящие, потускнели под слоем химии. «Ничего», — подумала я, привычно подавляя вздох. — «Дома отмоюсь. Сделаю маску. Стану человеком для него».

По пути к метро я заскочила в супермаркет. Корзинка быстро наполнялась: сыр с плесенью, который Петя обожал под бокал белого вина, пара баночек дорогих каперсов, свежая семга. Деньги, честно заработанные на объекте, таяли на глазах, но я не испытывала ни капли жалости. Мой муж сегодня идет на корпоратив. Его коллектив в клинике «Верный друг» небольшой, почти семейный. Он — ведущий хирург, лицо заведения. Он должен выглядеть и чувствовать себя на высоте.

Дома меня встретил Митя. Сыну уже семь, он в этом году идет в первый класс и сейчас, сосредоточенно сопя, рисовал открытку за кухонным столом.
— Мам, смотри! Это ты, — он протянул мне листок, на котором фигура в пышном желтом платье (видимо, в представлении Мити я была сказочной принцессой) держала за руку огромного, непропорционально рыжего кота.
— Красиво, малыш. А почему кот такой большой?
— Потому что он папа. Папа сказал, что сегодня он будет самым важным котом на празднике, — серьезно ответил ребенок.

Глава 2(Петр)

(от лица Петра)

Зеркало в ванной запотело от пара, и я лениво провел по нему ладонью, стираю влажную пелену. Из глубины амальгамы на меня взглянул мужчина, которым я не уставал восхищаться. Сорок два года? Глупости. Это не возраст, это статус. Это как выдержанный виски — с годами только глубже, сложнее и дороже.

Я слегка повернул голову, инспектируя линию подбородка. Никаких обвисших щек, никаких двойных подбородков. Моя работа ветеринарным хирургом требовала твердой руки и холодного ума, и я привык переносить эту дисциплину на свою внешность. Седина на висках, которую я специально не закрашивал, лишь добавляла мне того самого «врачебного шарма», от которого у владелиц породистых шпицев и мейн-кунов расширялись зрачки.

Да, Петр Сергеевич, ты сегодня чертовски хорош. Просто эталон.

Я взял с полки флакон «Терры» — подарок Татьяны. Она всегда выбирала что-то качественное, классическое, немного консервативное. Как и она сама. Запах был хорош: цитрус, кремень, горький апельсин. Идеально, чтобы перебить… это.

Я замер, принюхиваясь к собственной коже на сгибе локтя. Там, под слоем дорогого мыла и парфюма, всё еще притаился едва уловимый, почти призрачный аромат. Запах детской присыпки, кипяченого молока и дешевого стирального порошка. Тот самый запах, который пропитал ту, другую квартиру на окраине, где я был всего два часа назад.

Маленькая Варя… Она так радовалась моему приходу, что извозила мою чистую сорочку своими липкими ладошками в каше. Пришлось срочно застирывать пятно и сушить его феном, пока Альбина ныла, что я уделяю им слишком мало времени. «Поздравил» с наступающим, называется.

— Пап, ты долго? — Митин голос за дверью заставил меня дернуться.
Раздражает. Когда я перед зеркалом, я хочу тишины.
— Выхожу, чемпион! Коты любят чистоту, ты же знаешь, — отозвался я, натягивая сорочку.

Ткань цвета айвори приятно холодила плечи. Я застегивал пуговицы одну за другой, чувствуя себя актером в гримерке перед премьерой. Моя жизнь давно превратилась в виртуозный спектакль, где я был и режиссером, и исполнителем главной роли. И, признаться, я заслуживал «Оскара» за то, как ловко я жонглировал этими двумя реальностями. В одной я был надежным мужем-хирургом, в другой — страстным любовником и «папой выходного дня».

Я вышел в коридор. Таня уже была дома. Она стояла на кухне, всё еще в своей рабочей робе, вокруг нее витало облако белой пыли. Господи, опять эта стройка. Она напоминала мне привидение из старого замка. Штукатурка, гипс, известь — вечные спутники ее «высокого искусства». Я посмотрел на ее сутулые плечи, на нелепый пучок волос, заколотый карандашом, и почувствовал привычный укол раздражения, смешанный с жалостью.

Татьяна была моей овсянкой. Полезной, питательной, надежной овсянкой на воде. Она не вызывает изжоги, она всегда под рукой, она — фундамент. Но скажите мне, какой нормальный мужчина захочет есть одну овсянку в течение десяти лет? Без соли, без сахара, без пряностей? Мужчине нужны деликатесы. Мужчине нужен острый соус, аромат запретных специй, хрустящая корочка приключения. Мужчине нужна Альбина.

— Танюша, ты уже? Опять на объекте задержалась? — я обнял ее за талию, стараясь не слишком сильно прижиматься, чтобы не запачкать сорочку.
Ее кожа под моими пальцами была сухой и какой-то… безжизненной. Шершавой, как наждак. Я невольно вспомнил атласную, влажную кожу Альбины, которая пахла сексом и дорогим лосьоном, а не бетонной пылью и тяжелым трудом. Таня прижалась ко мне, и я почувствовал, как она выдыхает, расслабляясь в моих руках.

Бедная. Она верила мне. Безраздельно, глупо, как побитая собака верит хозяину. Эта ее преданность иногда даже душила. Слишком предсказуемо. Никакого азарта, никакой игры. Ты точно знаешь, что она скажет, что она сделает и как она будет смотреть на тебя завтра утром.

— Нужно было закончить, Петь. Зато теперь три дня выходных, — прошептала она мне в грудь.
Я улыбнулся в ее макушку. Три дня выходных. Для нее — время для генеральной уборки, борща и прогулок в парке. Для меня — сложнейшая логистическая операция. Нужно будет вырваться к Альбине под предлогом «срочного вызова на операцию» в клинику. А ведь Альбина тоже ждет подарков и внимания. Март — самый тяжелый месяц для такого «кота», как я.

— Я там рыбки купила, — продолжала она, — сейчас быстро поджарю…
— Ты мой ангел-хранитель, — мягко перебил я ее, высвобождаясь из объятий. — Но я, наверное, только кофе выпью. Боюсь, пуговица на брюках лопнет, если я съем хоть кусочек. Нужно соответствовать коллективу, сама понимаешь. Девчонки из администрации клиники такие придирчивые к внешнему виду врачей…

Я врал легко, почти элегантно. Ложь давно стала моей второй кожей, в которой мне было гораздо уютнее, чем в правде. На самом деле в багажнике моей машины уже лежал пакет из элитного бутика: шампанское, виноград сорта «дамские пальчики», икра и пара деликатесов, о которых Таня даже не слышала. Альбина не предлагала мне жареную семгу — она предлагала себя в полумраке «Терм», и этот десерт был мне куда важнее любого ужина.

Я прошел в комнату к Мите, потрепал его по волосам. Мальчишка весь в мать — такой же серьезный и бесхитростный.
— Как дела, мелкий?
— Пап, ты как мартовский кот, — сказал сын, не отрываясь от своей открытки.
Я внутренне вздрогнул. Дети иногда бывают пугающе проницательны. Но я тут же взял себя в руки и усмехнулся.
— Папа просто должен выглядеть достойно. Врач — это призвание, сынок. Даже в праздник.

Таня стояла в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. Я видел, как она смотрит на меня — с тем самым благоговением, которое я так успешно культивировал в ней все эти годы. Она всегда чувствовала себя «недостаточной» рядом со мной. Мой статус хирурга, мой безупречный вид, мой интеллект — всё это возвышало меня над ее ведрами с краской и пыльными объектами. И мне это чертовски нравилось. Это был мой рычаг давления, моя гарантия того, что она никогда не посмеет задавать лишних вопросов.