Маша и медведь

Глава 1

Глава 1

Клавдия Максимовна…

– Итак… пациент Медведев Михаил Валентинович, – произнёс Фёдор Ильич глядя в бумаги, и у меня сжалось сердце за горячо любимого внука. – У пациента компрессионный перелом поясничного отдела L3. Это значит, что позвонок сдавлен, но спинной мозг не повреждён, а нервные корешки лишь слегка прижаты. Сейчас перелом стабилизирован — мы зафиксировали его корсетом. Это уже снизило риск дополнительного смещения. Вот только пациент отказывается от ЛФК и настаивает на скорейшей выписке.

Почувствовала, как из глаз покатились слёзы, но сделать я здесь увы, ничего не могу. Потому что этот остолоп просто отказывается от всего, что ему предлагают.

Господи, ну почему этот хулиган никогда меня не слушается, а?

– Но ведь можно сделать ещё что-нибудь? – спросила, надеясь, что врач предложит другой вариант лечения, но…

– Можно, – уверенно кивнул Фёдор Ильич. – Заставить, – выделил он это слово, – его начать заниматься ЛФК. В противном случае он навсегда останется в инвалидном кресле.

Сердце во мне просто замерло, превратилось в комок ледяной боли. Мишка. Мой мальчик. Медвежонок, который ещё вчера, казалось, мог горы свернуть, а теперь лежит в той комнате, смотрит в потолок и медленно угасает. И самое страшное, он не борется. Отказывается наотрез от лечебной физкультуры. Кричит, что больно, что всё бессмысленно, чтобы отстали.

– Проблема в том, что он нас не слушает, — констатировал доктор, разводя руками. – А без работы мышцы атрофируются. Это путь в никуда.

А разве я не знаю? Каждый его крик, каждый стон, это нож по моему старому сердцу. Он и до этого-то меня не особо слушался.

Помню, как собирался в те горы, на своей дурацкой доске покататься.

– Баб, не гони! Всё будет ок!

А в глазах тот самый, знакомый с детства, упрямый озорной огонёк, который всегда предвещал неприятности. И ведь знала я, чувствовала сердцем, что не к добру это. Умоляла не ехать! А он, гаденыш, ещё и усмехнулся тогда:

– Ты, бабуль, совсем рехнулась. Я же не из хрусталя!

И на эту свою гору он полез специально, чтобы меня разозлить. Разозлил, твою ж матрёшку. Медведевы всегда были упрямы, как сто чертей, а он — самый упрямый.

И вот результат. Горы, сноуборд, нелепое жёсткое падение на неизвестно откуда взявшиеся камни, сложный перелом. И мой богатырь прикован к кровати.

Три месяца спустя…

Налив себе холодный чай я устроилась за стол и посмотрела в окно. Чувство полной, тотальной беспомощности захлестывало меня.

Как до него достучаться? Как заставить захотеть жить, бороться за своё существование? Ведь всех массажистов, которых я приглашала, наглухо отфутболил и запретил мне что-то ещё предпринимать.

Хоть бы отец его вразумил, а то укатил вместе с невесткой в свою заграницу и дела до сына никакого. Раз в полгода если позвонит, и то хорошо.

Тяжело вздохнула и, взяв мобильный, позвонила своей подруге, Алевтине Степановне. Мы с ней всё пережили, знаем друг друга как облупленных.

Я выплакалась в трубку. Она поохала-поахала и сказала:

– Клава, – произнесла она после небольшой паузы. – Мужчине, даже такому молодому и упёртому, нужен стимул. Или… стыд.

– Какой еще стыд? – не поняла я.

– А такой, – послышался в трубке её хитрый, знакомый тон. – Чтобы перед кем-то неудобно было. Чтобы не мог позволить себе распуститься.

– И что ты предлагаешь, – спросила я. – Он всех прогнал!

– Нужно нанять ему сиделку. Молодую. Не тётку в белом халате, а… симпатичную девушку. Массажистку, чтобы процедуры делала. Глядишь, и совесть проснётся, что перед красоткой он тряпкой лежит. Того гляди у него и интерес появится. Захочет произвести впечатление, а там и за физкультуру возьмётся.

– Да не подпускает он никого! – простонала я. – И потом, где ж такую найдёшь, молодую, да с опытом? – тяжело вздохнула и прикрыла глаза.

– Так Машка моя, внучатая племянница, как раз лечебные массажи делает!

А ведь и правда. Помнится, говорила мне когда-то Алевтина, что со сложными пациентами та работает. Сильно не распекалась по поводу её работы, конечно, потому что считала, что девка просто с жиру бесится, вот и пошла бока богачам мять.

Мысль показалась мне дикой. Мишка такую «заботу» в пух и прах разнесёт. Но другого выхода я уже не видела, согласилась от безысходности. Надежда, она такая, цепляется за соломинку.

Алевтина сразу созвонилась с племянницей, рассказала всё, а потом и контакты мне её дала.

Недолго думая я стала искать информацию о девушке.

Глава 2

Глава 2

Клавдия Максимовна…

Мы — бабки продвинутые, с интернетом дружим. Ну, или, хотя бы плаваем в нём, как плот посреди океана, чуть голову в воду опустил, и захлебнёшься. А сейчас я целенаправленно искала любую информацию о девушке и глотала её, не боясь “утонуть” от её переизбытка.

Что ж, Мария Хомякова, опытный массажист, сиделка, с хорошими отзывами. Молодая, но не зелёная. Кто-то даже говорит, что с характером.

– С непростыми пациентами работала, – в очередной раз заверила меня подружка.

Я посмотрела на фото в анкете: умные, спокойные глаза, открытое лицо. Не красавица-куколка, а… милая. По-домашнему.

Созвонившись с ней, договорилась о встрече у нас дома. А так же предупредила Марию, что внук мой… сложный, и что настроен агрессивно. Она лишь сказала:

– Я понимаю, Клавдия Максимовна. Давайте попробуем.

В день её прихода я тряслась как осиновый лист. Навела в доме безупречный порядок, испекла Мишкины любимые сырники, авось смягчится.

Он лежал в своей комнате, которую обустроили на первом этаже, дверь была приоткрыта. Тишина из неё была тяжелая, давящая.

Когда раздался звонок, я вздрогнула от неожиданности и пошла открывать.

На пороге стояла молодая девушка. В жизни она выглядела даже моложе, чем на фото. В тёплых брюках и в пальто, со спортивной сумкой через плечо.

Она улыбнулась мне застенчиво и, не отведя взгляд, поприветствовала.

– Здравствуйте, Клавдия Максимовна. Я Маша.

– Проходите, милая, проходите, – тут же засуетилась я, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Он… он в комнате. Я предупредила, что вы придёте.

– Как он отреагировал? – спросила Маша, снимая пальто.

Я только махнула рукой, и сглотнула комок в горле. Ответом послышался хриплый, злой голос из спальни:

– Ба! Ты там с кем это шепчешься? Опять кого-то привела? Говорил же, что никого не надо! Чтобы все шли к чёрту!

Маша посмотрела в сторону доносящегося голоса, потом на меня. В её взгляде не было страха, только сосредоточенность и какая-то тихая решимость. Она кивнула мне, будто говоря: «Всё в порядке. Я готова».

– Что ж, идёмте, познакомлю вас, – прошептала я и повела её в комнату.

Войдя, я увидела, как Михаил резко повернул голову на звук шагов. Его лицо, когда-то такое живое и румяное, теперь было бледным и осунувшимся. Но глаза горели тем самым знакомым, только помноженным на боль и ярость, упрямством.

– Ба, я же… – начал он, но замолк, увидев за моей спиной Машу. Взгляд его скользнул по ней, оценивающе, презрительно. – Что это?

– Мишенька, это Мария Александровна. Массажист. Она будет…

– НИЧЕГО она не будет! – рявкнул он и ударил кулаком по матрасу, – Я тебе, русским по белому сказал: никаких массажей, никакой херни! Убирай свою няньку! На хрен она мне не сдалась!

Маша не отступила ни на шаг. Она спокойно поставила сумку на пол и, глядя прямо на него, сказала ровным, твердым голосом:

– Здравствуйте, Михаил Валентинович. Меня зовут Мария. Я буду заниматься с вами лечебной физкультурой и массажем.

Он ошалело смотрел на неё несколько секунд, а потом раздался новый взрыв. Голос его сорвался на полный бессильной злобы крик.

– Ты чё, глухая, дура? Или просто конченая? Я сказал – КАТЕГОРИЧЕСКИ НЕТ! Пошла вон отсюда!

Маша выдержала паузу. В комнате повисла тяжёлая тишина, звонкая от его недавнего крика. Потом она сделала шаг к кровати.

– Кричать можете сколько угодно, – произнесла она тихо, но так, что каждое слово было отчеканено словно из стали. – Соседи, врачи, полиция – это не мои проблемы. А вот то, что вы через полгода даже рукой нормально пошевелить не сможете из-за контрактур и пролежней – это, простите, будет ваша проблема. И вашей бабушки, которая ночей не спит. Я здесь, чтобы этого не допустить. Нравится вам это или нет.

Она наклонилась, открыла сумку и достала бутылку с лосьоном звонко поставив его на тумбочку.

Мой Мишка смотрел на неё, широко раскрыв глаза. Кажется, впервые за последний месяц он был не просто зол. Он был в шоке. Его, который всех разносил в щепки, этот… этот хрупкий на вид «хомяк» только что послал куда подальше своим ледяным спокойствием.

Я стояла на пороге, сжимая в руках край фартука, и впервые за долгие недели почувствовала не боль, не страх, а слабый, слабый проблеск чего-то похожего на надежду. Страшная, отчаянная надежда, выкованная из нашей с Алевтиной хитрости и Машиного непонятного спокойствия.

Что ж, игра началась. Посмотрим, сможет ли эта хрупкая девочка справиться с моим медвежонком?

Глава 3

Глава 3

Мария…

Дом был большим, и казался слишком тихим. По богатой отделке, дорогим картинам и идеальному порядку было видно, что денег здесь хватало. Но всё же… Не совсем уютно тут как-то.

Клавдия Максимовна, вся съежившаяся от ожидания бури, провела меня в комнату на первом этаже. Здесь стоял запах лекарств и антисептика.

Он лежал, отвернувшись к панорамному окну, за которым кружился снег. Но заслышав шаги, резко обернулся.

– Ба, я же… – начал было, но замолк, увидев меня за спиной Клавдии Максимовны. Взгляд был оценивающим и презрительным. – Что это?

Даже в неподвижности, в линии его плеч, угадывалась прежняя сила, теперь обращенная внутрь, на саморазрушение. Когда Клавдия Максимовна заговорила, голос её задрожал:

– Мишенька, это Мария Александровна. Массажист. Она будет…

Его ноздри дрогнули. Взгляд сделался тёмным и ненавидящим.

А он красивый. Даже так, измождённый, бледный, с тенью щетины на лице. Вот только сломленный.

Это можно поправить, – холодно констатировал во мне внутренний голос. – Только нужно найти к нему подход.

– НИЧЕГО она не будет! – рявкнул он и ударил кулаком по матрасу, – Я тебе, русским по белому сказал: никаких массажей, никакой херни! Убирай свою няньку! На хрен она мне не сдалась!

Я сделала шаг вперед, поставила спортивную сумку на лакированный паркет. Действовала на автомате: оценила обстановку, расстояние до кровати, его позу.

Он точно мой пациент.

Я посмотрела ему прямо в глаза и сказала ровно, разделяя каждое слово, как учат на курсах работы с агрессией:

– Здравствуйте, Михаил Валентинович. Меня зовут Мария. Я буду заниматься с вами лечебной физкультурой и массажем.

На его лице отразилось чистое, неподдельное изумление, которое тут же переплавилось в ярость.

– Ты чё, глухая, дура? Или просто конченая? Я сказал — КАТЕГОРИЧЕСКИ НЕТ! Пошла вон отсюда!

Я выдержала паузу. Дала ему понять, что его крик на меня не действует. Воздух в комнате звенел от его злобы. Потом я сделала шаг к кровати, сократив дистанцию до минимума. Мой голос прозвучал тише, но так, чтобы каждое слово врезалось в эту истеричную тишину.

– Кричать можете сколько угодно, – произнесла твёрдо. – Соседи, врачи, полиция — это не мои проблемы. А вот то, что вы через полгода даже рукой нормально пошевелить не сможете из-за контрактур и пролежней — это, простите, будет ваша проблема. И вашей бабушки, которая ночей не спит. Я здесь, чтобы этого не допустить. Нравится вам это или нет.

Я увидела, как в его глазах, всего секунду назад полных бешенства, мелькнуло что-то другое. Словно осознание или страх перед тем будущим, которое я так хладнокровно обрисовала.

Он смотрел на меня, и я видела, как он примеряет это будущее на себя. И оно его пугало.

Не дав ему опомниться, я, не отводя взгляда, наклонилась к сумке, достала бутылку с лосьоном и звонко поставила ее на прикроватную тумбочку. Звук был неожиданно громким. Я распрямилась и, не спрашивая больше разрешения, поставила колено на край широкого матраса.

– Ложитесь на живот, Михаил, – сказала я уже таким тоном, который не ожидает даже возражений.

Он ахнул от наглости.

– Ты чё, совсем рамки попутала?! Слезь!

Моя рука потянулась к низу его футболки.

Это чистая провокация. И, да, это также тонкий психологический шаг.

– Хорошо. Если вы предпочитаете начать массаж с передней части тела, я не против.

Его реакция была мгновенной, он схватил мою руку в попытке остановить. Его пальцы дрожали, а взгляд метнулся от моей руки к лицу.

Мои губы растянулись в наглой ухмылке, которая говорила: Ну вот, ты уже в игре.

Он отпустил мою руку и отвернулся. Плечи его обмякли. Беззвучно выругавшись, он начал медленно, с тихим стоном, переворачиваться на живот. Каждое движение давалось ему ценой невероятных усилий. Я стояла и ждала, давая ему справиться самому. Это было важно.

Краем глаза я заметила, как Клавдия Максимовна, поняв, что первый, самый страшный акт позади, бесшумно выскользнула из комнаты.

Когда он наконец затих, я вылила теплый лосьон ему на спину. Он вздрогнул, но смолчал. Мои ладони легли на его холодную, неестественно напряженную спину. Под пальцами чувствовались каменные глыбы спазмированных мышц вдоль позвоночника, и я принялась за работу.

Через некоторое время раздался стон. Сдавленный, вырвавшийся помимо его воли, и я замерла.

– Неужели так сильно больно? – спросила я едва слышно.

Странно, я ведь едва касаюсь его спины.

Он замолчал на мгновение, уткнувшись лицом в подушку. Дыхание мне показалось сбитым и неровным.

– Нет, — наконец прошептал он хрипло. — Продолжай.

И я продолжила…

Первая битва была выиграна, а вот сама война только начиналась.

Глава 4

Глава 4

Михаил…

Первое прикосновение её рук было как удар тока, ледяным и болезненным. Каждый палец, каждое лёгкое, пробное нажатие вдоль спазмированных мышц спины отзывалось глубокой, тупой болью.

Я впился лицом в подушку, стиснул зубы, готовый крикнуть, чтобы она остановилась, чтобы оставила меня в покое. Мысль о том, что это будет продолжаться каждый день, наполняла меня слепой, бессильной яростью.

А потом что-то изменилось.

Боль не ушла, нет, но она отступила на второй план, уступив место другому, забытому, теперь уже чужеродному ощущению.

Её пальцы, тёплые от лосьона, с упрямой настойчивостью разминали затвердевшие узлы у меня на пояснице. И где-то глубоко, под слоем страданий и гнева, дрогнуло и ожило что-то давно спящее. Волна тепла, не имеющего ничего общего с лечебным разогревом, разлилась по низу живота. Четкий, физиологический сигнал. Возбуждение.

Фак!

Шок парализовал меня на секунду.

Мое тело… оно всё ещё способно на это? После всего, что произошло?

Я лежал, не двигаясь, пытаясь осознать этот дикий, неуместный парадокс. Боль и… это? Агония и проблеск жизни? Да ладно, блин! И главное, этот проблеск был вызван ею. Чужой женщиной, которая делала свою работу.

Шок сменился белой и беспощадной яростью. На себя, на это подлое тело, которое вместо того чтобы просто неметь, выдавало такие финты, от которых мне отчего-то стало ужасно неловко. Словно я мальчишка ещё зелёный.

Ярость на неё за то, что она, сама того не желая, всё это спровоцировала.

И особенно на бабушку… Конечно, старуха не просто так нашла именно молодую, симпатичную сиделку. Это был тонкий, психологический удар. Посмотреть, сработает ли? Вызвать хоть какую-то эмоцию, помимо ненависти? И я ненавидел её в этот момент почти так же сильно, как ненавидел своё беспомощное тело.

И тут из моей груди вырвался стон, от этого дикого смешения ощущений, и от невозможности их контролировать.

Чёрт, я выдал себя? Выдал то, что происходит внутри?

От этого злость вспыхнула с новой силой, и тут же… слилась, её просто смыло мелодичным голосом этой девицы.

Он прозвучал тихо, прямо над ухом:

– Неужели так сильно больно?

Это не была издёвка, скорее, реальное волнение. Словно она и сама не ожидала того, что может причинить её кому-то.

Больно? Да, черт возьми, больно! Но не так, как ты думаешь! Убирайся! Проваливай нахрен и не смей больше меня трогать! – кричало всё внутри меня.

Но вместе с этим криком, в самом тёмном уголке сознания, родилась другая, постыдная мысль: не останавливайся, потому что это единственный момент, когда я чувствую хоть что-то помимо боли. Эта короткая передышка, глоток воздуха, когда я уже забыл, как дышать.

И единственное, что я смог прошептать, это «нет» и «продолжай».

Когда она закончила и ушла, я долго лежал, не двигаясь, провожая её взглядом в сторону двери. В комнате остался запах её духов. Он висел в воздухе, как напоминание о моей капитуляции.

Потом вошла бабушка. Она старалась не смотреть мне в глаза, когда поправляла одеяло.

– Машенька в будние дни будет жить на втором этаже, в гостевой, – сказала она, и в её голосе звучала непоколебимая решимость, замаскированная под заботу. – Если тебе вдруг станет плохо, всё же нажми на кнопку, – она кивнула на устройство вызова персонала. – Она сразу придёт.

Я всё понял. План был не просто «поставить на ноги». План был «заставить захотеть встать». Сделать так, чтобы у меня появился стимул. И бабушка, моя милая, добрая бабушка, внезапно показала себя стратегическим гением, выбрав в качестве стимула живую, молодую, упрямую и симпатичную девушку. Она надавила на самую открытую рану: на моё одиночество, на моё мужское начало, которое, как оказалось, не до конца умерло. Это жестоко и гениально.

Она ушла, не дождавшись ответа. Я повернул голову к окну, а за стеклом клубилась зимняя тьма.

Слова Маши вернулись ко мне, обретая в тишине ночи чудовищный вес. «Даже рукой нормально пошевелить не сможете».

Я представил это в деталях… Бабушка, вытирающая подбородок и меняющая памперсы своему взрослому внуку. Пожизненная канистра с питательной смесью. Я знал, к чему это ведет. Но знание было абстрактным. А теперь оно обрело голос. Её голос! И этот голос звучал как приговор, от которого стыла кровь. Страх, настоящий, животный, сковал меня. Но следом, как всегда, поднялось возмущение.

Да как, чёрт побери, они не понимают? Как они не видят, что эта боль, это пекло, в котором я горю при каждой попытке пошевелиться, ломает любую, самую сильную волю? Она выжигает само желание «исцелиться», потому что цена каждого шага к исцелению — ад.

Глава 5

Глава 5

Михаил…

Ночь стала моим личным испытанием. Боль вернулась, отдохнувшая и яростная. Она скрутила меня в постели, проникла в сон. Мне снились горы, полет, удар, и я кричал. Кричал сквозь сон, пока не начал хрипеть.

И сквозь этот хрип, сквозь пелену кошмара, я услышал другой голос. Тихий, но настойчивый.

– Михаил. Михаил, проснитесь.

Я открыл глаза, холодный пот заливал лицо. Передо мной, озарённая светом ночника, стояла Маша. В наскоро застёгнутом халате, с взъерошенными волосами. Её лицо было без косметики, осунувшееся от сна, но глаза её были внимательны.

Ничуть не испугавшись моего крика, она положила ладонь мне на плечо. Прикосновение оказалось твёрдым и понимающим.

– Вам плохо? Где болит?

Я не мог говорить. Дыхание рвалось короткими, хриплыми рывками. Всё тело было одним сплошным очагом боли.

Она увидела всё по моим глазам, молча взяла с тумбочки таблетку и стакан с трубочкой.

– Это обезболивающее. Выпейте и вам сразу станет легче.

Я позволил ей поднести трубочку к губам, позволил подать таблетку. Позволил, потому что иного выбора не было. Я проглотил, и сжал зубы так, что челюсти свело судорогой. Казалось, моё тело горит изнутри. Я ждал, стиснутый тисками агонии, не в силах пошевелиться.

И она не ушла. Она села в кресло у кровати, завернулась в халат и просто смотрела на меня. Молча.

Её присутствие было странным, давящим фактом, словно она ждала, пока лекарство подействует. Ждала, пока я не перестану метаться, пока моё дыхание не выровняется. И только когда мои веки начали слипаться, когда боль всё же отступила, превратившись в далекий гул, она тихо встала и вышла. Так же, без слов.

Утро застало меня врасплох. Я открыл глаза, и первое, что увидел, это её.

Сейчас она была уже одета в брюки и шёлковую блузку, деловая и собранная, и катила к кровати какой-то аппарат на стойке с проводами и прокладками.

– Доброе утро, Михаил, – сказала она, будто не было той безумной ночи. – Это электрофорез с обезболивающим и противовоспалительным. Сейчас подготовим кожу, и наложим электроды. Переворачивайтесь на живот.

Я просто смотрел на неё, на это оборудование, с тупым шоком. Она привезла с собой целый арсенал? Да ну нах…

– Что? – выдавил я хрипло.

– Если не перевернетесь и не пройдете процедуру, завтрака не получите, – произнесла она ровным, методичным тоном в котором не было и тени злорадства. – Без завтрака, никаких лекарств, а без медикаментозной поддержки ЛФК будет неэффективна. И слишком болезненна. Решайте.

В горле встал ком бешенства и унижения.

Как с ней бороться? Кричать? Она просто переждёт. Оскорблять? Она пропустит мимо ушей, как сделала вчера. Отказаться? Она выполнит свою угрозу, и я останусь один на один с этой агонией без надежды на завтрак, на ту маленькую порцию энергии. Она методично, шаг за шагом, отнимала у меня даже право на пассивное сопротивление.

Осталось только одно. Жалкая, ни на что не влияющая месть.

– Прекрасное начало дня, – прошипел я, и мой голос прозвучал раздражённо. – Вид профессиональной садистки с электродами. Вы, наверное, с детства мечтали кого-нибудь пытать?

Она даже бровью не повела. Просто кивнула, как будто я сказал что-то само собой разумеющееся.

– Да, мечтала. Особенно тех, кто ночью орёт так, что стены дрожат, а утром строит из себя циника. На живот, Михаил. Или остаетесь без каши.

Я закрыл глаза. Внутри всё кричало и рвалось. Ненависть к ней и к её спокойствию, кипела во мне, как кислота. Ненависть, замешанная на том самом постыдном всплеске вчерашнего возбуждения, на страхе, на признании её правоты. Ненависть, которая, как я уже с ужасом понимал, была единственной нитью, связывающей меня с этим миром. И теперь эту нить держала в своих руках она.

Стиснув зубы, я начал медленно, с тихим стоном, переворачиваться, чтобы принять очередную порцию выматывающей боли и её безжалостной “помощи”.

Глава 6

Глава 6

Мария…

Комната Михаила была странным гибридом больничной палаты и дорогого гостиничного номера. Стерильная многофункциональная кровать, поручни, суровый медицинский столик с аппаратурой — всё это конфликтовало с роскошной отделкой: тёмным деревом панелей, настоящим камином в углу (правда, теперь нерабочим), огромным панорамным окном, выходящим в заснеженный парк. Воздух пахнет антисептиком и дорогим древесным ароматизатором.

Мой взгляд скользнул по стенам, и наткнулся на большую фотографию в тонкой стальной раме.

На снимке он. Не… такой.

Там он стоит, откинувшись на капот низкого, спортивного автомобиля, лицо залито беззаботной, дерзкой улыбкой, которая сейчас казалась почти кощунственной. Ветер треплет темные волосы, в глазах — вызов и абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что весь мир у его ног. Он опирается на машину так, будто это продолжение его тела, полного силы и контроля.

Так вот кто прячется под одеялом, – мелькнула мысль. Не просто богатый мажор, а человек действия, привыкший владеть пространством, скоростью, своей жизнью. Теперь это пространство свелось к кровати, скорость — к нулю, а контроль… контроль он потерял полностью. И я, со своими лосьонами и электродами, была живым доказательством этой потери.

Я снова перевела взгляд на Михаила.

Вид его спины под наложенными прокладками электрофореза заставил меня поморщиться.

Мышцы под бледной, почти прозрачной кожей напрягались и дергались в такт тихому гулу аппарата. Я видела, как его пальцы с побелевшими от напряжения суставами, когда-то уверенно лежавшие на руле, теперь впиваются в простыню. Как скулы на осунувшемся лице ритмично двигаются от стиснутых зубов.

Ему нереально больно. Но с этой болью нельзя ничего поделать. Можно было только методично, шаг за шагом, пытаться её изгнать. Массаж, физиотерапия, каждая минута ЛФК — всё это было жизненной необходимостью для этого парня.

Я поставлю этого колючего медведя на ноги, чего бы мне это ни стоило, – твердо сказала я себе, глядя на его сведенную судорогой спину.

В тот момент, когда особенно сильная волна боли прошла по его телу, исказив лицо гримасой, моя рука потянулась к его голове сама собой, вопреки голосу рассудка, твердившему о профессиональной дистанции. Мои пальцы коснулись его волос — темных, густых, непослушных и сейчас влажных от пота на висках. Я медленно, едва касаясь, провела по ним, пытаясь отключить его чувства, перенастроить их на другой контакт и дать хоть какую-то точку опоры в этом бушующем море ощущений. И в этот миг я осознала всю глупость своего поведения.

Я нарушала все границы. В голове пронеслись сухие строчки из его истории болезни, «…агрессивная реакция на вторжение в личное пространство… отвергает физический контакт, кроме необходимых медицинских манипуляций…». Моя рука застыла.

Застыл и он. Дрожь в его спине поутихла, плечи, бывшие острыми и напряженными, чуть опустились. В комнате повисла тишина, в которой гудел только аппарат.

– Что ты делаешь? – спросил он хриплым голосом.

Вопрос не был грубым. В нем звучала та же растерянность, что ощутила и я.

Собравшись с мыслями и вложив в свой голос всю возможную профессиональную уверенность, которой мне в этот момент так не хватало, я негромко ответила:

— Пытаюсь отвлечь вас от боли. Это одна из психосоматических техник, переключение фокуса внимания через тактильные ощущения.

Я приготовилась убрать руку, ожидая взрыва, сарказма, да чего угодно. Но его ответ обезоружил меня. В нём не было раздражения, только усталое, почти безразличное любопытство.

— Раз пытаешься, то почему остановилась?

Ну что ж, сам напросился, медведь, – хмыкнула мысленно.

Мои пальцы снова двинулись, теперь уже с чуть большей, но все ещё осторожной уверенностью, рисуя медленные круги по его голове. Я чувствовала, как под ладонью постепенно, миллиметр за миллиметром, отпускает чудовищное напряжение. Его дыхание, до этого прерывистое и поверхностное, стало глубже, ровнее.

Моя тактика оказалась хоть и инстинктивной, но единственно верной.

Когда прозвучал таймер, я с облегчением отключила аппарат и аккуратно сняла электроды, протерев кожу прохладным антисептиком.

– Полежите так ещё минут пять, без движений, – сказала я, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь деловитость. – Потом я помогу вам сесть и подготовиться к завтраку.

– Сам справлюсь, – его голос снова налился едкой, колючей горечью.

Меня это задело глубже, чем следовало. Только что между нами промелькнула тончайшая нить какого-то понимания. И вот он снова, сознательно и яростно, рвал это хрупкое перемирие. Зачем?

– Объясните мне, – не удержалась я, делая шаг ближе к кровати. – Минуту назад вы были… спокойны и расслаблены. Почему сейчас снова включаете эту… эту волну яда? В чём смысл?

Даже не обернувшись, говоря в стену, каждое его слово падало, как капля кислоты.

– Я терпеть не могу людей, которые лезут ко мне без спроса. Которые считают, что им можно прикасаться. А ты, так уж вышло, делаешь это постоянно. Поэтому я терплю боль, а ты терпи моё отношение. Баланс. Но если что-то в этом раскладе не устраивает — дверь там. Могу лично, как экскурсовод, показать.

В его тоне была та самая самодовольная, непробиваемая горечь, что окончательно сорвала во мне какую-то задвижку.

– Знаете, меня в этом «раскладе» всё устраивает, – фыркнула я. – Поверьте, я в своей практике работала и не с такими сложными идиотами, как вы.

Наступила секунда ошеломленной тишины. Потом он резко, с усилием перевернулся на бок. Его глаза, горящие чистым, неподдельным бешенством, впились в меня, пытаясь прожечь насквозь.

– Что ты сказала?!

Я сделала самое невинное выражение лица, какое только смогла изобразить и, распахнув пошире глаза, легким жестом прикрыла ладонью рот и “удивлённо” произнесла:

– Ой. Неужели я сказала это вслух? Какая неосторожность. Прошу прощения. Время отдыха истекло, нужно готовиться к завтраку.