Маша, можно!

5:35

Автобус будет в 5:35

Расписание на столбе яркая цветная табличка, я помню её наизусть. Последний ушёл в 00:15, его задние огни моргнули мне за поворотом. Я могла побежать. Постучать в дверь водители всегда открывают, когда видят бегущую девушку. Но я не побежала. Специально.

Со школы мечтала провести ночь на этой остановке. Конечная двадцать второго маршрута самый край города, дальше гаражи и промзона. Хотелось понять, как это: сидеть здесь одной, когда все спят, ждать автобус, который придёт только на рассвете. Казалось, будет красиво. Философски. Я представляла себя в фильме: худая девушка в летней ночи, сигарета, задумчивый взгляд в никуда.

Жопа мёрзнет. Телефон садится. Романтика, блядь.

Июльская ночь, а холодно. Днём было двадцать пять, я пришла в тонкой кофте и рваных джинсах, не проверила прогноз зачем, лето. Сижу на железной скамейке и чувствую, как холод ползёт от ступней вверх, по позвоночнику, въедается в рёбра. Ещё наступила в лужу по дороге от кондиционера натекло. Левая нога мокрая. Правая нет. Пальцы немеют, поджимаю ноги, обхватываю колени руками. Чуть легче. Ненадолго.

Фонарь над остановкой мигает. Я засекала каждые двадцать секунд. Из него торчат провода, наверное, поэтому глючит. Мигнул. Раз, два, три двадцать. Мигнул. Считать это такая маленькая молитва для тех, кто не верит.

Город вокруг этой остановки уже не такой, каким я его помню по школе. Всё стали ремонтировать и улучшать фасады, дороги, таблички. Как будто после моего выпускного сменилась эпоха. Все обновились. Табличка расписания и та новая. Раньше цифры были еле видны. Только я осталась.

Телефон звонил в начале второго. Незнакомый номер: восемь-девятьсот дальше цифры расплылись в темноте. Я смотрела, как экран светится в руке. Семь гудков. Тишина. Мошенники, наверное. Или мама с чужого телефона. Хотя мама бы просто написала «позвони». Или тот парень с концерта, которому я хотела продиктовать левый номер, но продиктовала настоящий. Бывает. Или ошиблись.

Из темноты слева вышла бабушка. Не «вышла» появилась. Два больших пакета «Магнит», завязанные узлом, тяжёлые по рукам видно. Платок, пальто. Лицо усталое, морщины глубокие. Я сразу начала придумывать: живёт одна, кот, телевизор, звонит сыну по воскресеньям, сын не берёт. Или нет. Может, ей хорошо. Может, дома ждут. Может, пакеты к празднику. Три версии, пока она шла ко мне. Я всегда так. С прохожими проще, чем с собой.
— Девочка, двадцать второй ещё ходит?
— Не знаю, сказала я. Я тут первый раз.

Соврала. Автоматически. Не хочу признавать, что я здесь местная, что знаю каждую дырку в этом асфальте, что сижу на этой остановке добровольно. Зачем ей это знать. Зачем кому-нибудь.

Она посмотрела на меня. Долго. Может секунду. Может пять. У меня свело что-то в животе, не боль предупреждение. «Я тут», говорит живот. Он всегда тут.

Потом она пошла. К гаражам, в сторону перехода. Пакеты шуршали по асфальту.

Или не пошла. Я отвернулась на секунду посмотрела на телефон два процента подняла глаза никого. Может, зашла за столб. Может, я моргнула. Может, её не было. Я не испугалась. Странно, что не испугалась.

Три непрочитанных в телеге. Мама: "позвони". Лиза: "где ты пропала?". Ещё кто-то не открыла, экран мигнул и погас. Два процента было. Теперь чёрное зеркало: бледная, круги под глазами, волосы мокрые. Дождь прошёл, пока я сидела. Я не заметила когда. Просто в какой-то момент поняла кофта холодная, липнет к спине, волосы к шее. Вот так бывает: вещи случаются, пока ты смотришь на экран.

Хотела записать голосовое. Соне. Просто голос в темноту, чтобы кто-то утром услышал, что я здесь. Но телефон мёртвый. И я подумала: ладно. Утром. Может. Если вспомню, что хотела сказать.

Я встала колени хрустнули, ноги чужие. Двадцать лет, а уже вся хрустяшка. Прошлась вдоль остановки. Пять шагов туда, пять обратно. Асфальт мокрый, блестит в свете фонаря. Двадцать секунд. Мигнул. Где-то далеко лает собака. Или не собака в городском паблике писали, что в промзоне водятся лисы, роются в мусорках. Я представила себе лису и лису: одна настоящая, с грязной мордой, другая моя, выдуманная, чистая, с глазами. Настоящая, наверное, лучше.

В сторону города далёкие, размытые огни. В другую силуэты гаражей, темнота. Одинокое дерево у крайнего гаража, ствол кривой. Я смотрела на него и думала: мне бы так. Стоять и не объяснять зачем стоишь.

Я села обратно. Положила ладонь под рёбра не от боли, от привычки. Живот не болел. Просто сжался, как перед чем-то. Как кулак, который готовится, но пока не бьёт. Закрыла глаза. Автобус в 5:35. Это пара часов. Надо просто сидеть.

Однажды в чате психологической поддержки я рассказала одной девочке, что моя тётя умерла от рака. Она писала мне длинные сообщения. Сочувствовала. Я читала и чувствовала настоящую боль в горле, тяжёлую. Как будто тётя правда умерла. Та самая тётя, которая подарила мне на шесть лет куклу. Тётя жива. Живёт в двух остановках отсюда, работает в школе. А боль была настоящая. Я сидела и плакала.

Как это работает я не знаю. Не знаю, вру я или нет. Не в смысле «зачем я соврала». В смысле может, для меня это правда в момент, когда я говорю. Может, тётя действительно умирает каждый раз, когда я произношу это вслух. Может, я каждый раз её хороню и каждый раз она воскресает, и ни одна из нас об этом не знает.

Или я просто дура.

Я сидела и считала полоски на рекламном щите позади скамейки. Одна, две, три. Дыхание выровнялось на девятой. Я откинулась назад. Металл в спину. Холод был честный: не говорил «перестань», не говорил «не начинай», просто был. Из всех вещей, которые были со мной этой ночью, холод вёл себя лучше всех.

Закрыла глаза.

+ + + +

Открыла от звука. Мотор. Потрескивание. Дверь открылась.
Шея деревянная. Во рту сухо. В глазах шуршит и чешется.
Первое, что сделала: рука в карман, проверить телефон и ключи.
Телефон мёртвый. Ключи на месте.
Так. Ладно. Я здесь.