Мастерская измен

С чего все началось?

Дождь моросил, мелкий, противный, будто город решил плюнуть мне в лицо для полного комплекта. Я тащилась по улице, где фонари мигали, как полудохлые мухи, и каждой клеткой тела хотелось пнуть этот чертов столб, чтоб он наконец сдох. Двадцать семь лет, а я — ходячая идиотка с ватой вместо мозгов. Мужик, в котором я души не чаяла, тот самый "искры летят, он мое все", оказался мразью с пропуском в ад. И ведь были звоночки, да какие — целые колокола звенели! Но я, великая слепая Трисс, строила из себя дурочку: "Ой, показалось, ой, надумала". Не мог же этот козел, что бегал за мной с универа, и клялся, что я его "истинная", взять и сунуть свой волчий хрен в другую бабу. Ага, не мог. Оказался натуральным сучком.

Я смахнула слезу — не от жалости, от злости. Подозревала, конечно, что его слюни ко мне — это не любовь, а моя чертова кровь. Суккубья наследка, спасибо бабке, которая, видать, не только пироги пекла, но и демонов соблазняла в перерывах. Истинных пар у таких, как я, не бывает ведь мужикам в основном мозги сносит куда им осознать то что-то когда мои флюиды им напрямую по члену бьют. Но так хотелось, мать его, поверить! А он… этот выродок енота помойного… вытер ноги о мои мечты и ускакал к другой. Гордо хлопнула дверью сраной съемной квартиры — и ушла в ночь. В кармане ни копейки, зато в банке кредит за спальный гарнитур, который я брала, чтоб "уютно было". Чтоб он развалился к чертям вместе с этим уродом...

Улица гудела — машины шуршали по мокрому асфальту, неон лупил по глазам, а я стояла, как дура, без плана, без бабок, с одной мыслью: куда теперь? Дождь лез за шиворот, а внутри все кипело. Может, это и был мой старт — дно, с которого либо вверх, либо в могилу.

Я решила: к черту все. Сдам это долбаное кольцо, что он мне подарил — единственное, что этот блохастый пёс наскреб со своей стипендии. Хоть какая-то польза от него будет, прежде чем я окончательно вычеркну его из башки. Дотащилась до первого ломбарда под этим сраным дождем, швырнула побрякушку на прилавок — без соплей, без сожалений. Старик за стойкой покосился, повертел кольцо в лапах и выдал пять золотых. Мелочь, но лучше, чем ничего. Повернулась и пошла в ближайший бар — согреться, отсидеться, мозги собрать в кучу. Выбирать не приходилось.

Бар оказался дырой, где собирались такие же отбросы, как я сейчас. Стены в пятнах, воздух — смесь пота и дешёвого пойла. Пробралась сквозь толпу, плюхнулась за барную стойку — единственное место, где не надо было драться за стул.
— Двойную бести, — бросила я бармену, махнув рукой. Тот кивнул, даже не взглянув, будто ему было плевать, сдохну я тут или нет. Рядом кто-то рявкнул:
— Чтоб тебя орк в подворотне выебал!
Я поперхнулась, чуть не выплюнув стакан. Классное проклятье — мысленно послала его своему бывшему, пусть подавится. Повернула голову и наткнулась на девчонку рядом. Голубые волосы, яркие глаза того же цвета, короткий топ, открывающий больше, чем скрывающий. Выглядела она так, будто мир только что спустил её в канализацию. Прямо как я.

— Только не говори, что тебе тоже мужик изменил, — буркнула я, отхлебнув бести. Она хмыкнула, протянула руку с длинным маникюром, острым, как лезвие.
— Лэйя. Этот ублюдок всё имущество на брата переписал, а сам на работе с секретаршей мутил. Ушла, а теперь сижу и думаю: ни крыши, ни гроша, одна, как дура.
Она опрокинула виски залпом, будто это вода.
— Замуж за него вышла, работу бросила, из клана ушла. И что в итоге? Ни ребёнка, ни котёнка, ни угла. Знал, гад, что я ничего не сделаю, думал, прогнусь. Ха-ха-ха! — её смех был резким, как стекло под ногами.

— А мой притащил бабу в нашу хату, пока я на подработках горбатилась, — вздохнула я. — Трисс, кстати. Сегодня его спалила прямо в нашей квартире, представляешь?
Усмехнулась, но внутри всё ещё жгло.
— А я своего по запаху вычислила, — хмыкнула Лэйя. — Драконья кровь. Водный.
— Суккуб, — бросила я в ответ, закатив глаза. — Вот же мразь. И чего ему не хватало, а?

Лэйя оказалась не пустоголовой куклой. Голова варит, образование — юридическое, как и у меня. Она — адвокат, я — следак. Обе прошли практику в каких-то вонючих дырах, после чего плюнули и сбежали в отношения.
— Надо было дальше идти, — поджала губы Лэйя, глядя в мутный стакан.
— Я лучшая на курсе была, — хмыкнула я, вливая в себя третий бокал бести. — Если б этот мудак не задурил мне мозги, я бы уже дела вела. И не горбатилась на трёх подработках, пока мой "грызёт гранит науки" в военном, — вздохнула я же. — Столько раз представляла: вот закончит, устроится, заживём. Выдохну наконец.

Напились мы в тот вечер знатно. Потом вывалились под дождь и плюхнулись на лавку — мокрые, злые, живые.
— Что дальше? — протянула я сигарету Лэйе, выдыхая дым в серую мглу.
— Давай прикинем, сколько у нас бабок, и снимем однушку. Вместе точно выберемся, — она затянулась, глядя куда-то в пустоту.
— У меня максимум десять золотых наберётся, — буркнула я.
— У меня где-то… — Лэйя вытащила магафон, ткнула в экран. — Двадцать три золотых.
— Завтра ещё пять за прошлую неделю получу, — добавила я.
— Снимем что-нибудь за городом, — решила Лэйя.
— Думаешь, сейчас кто-то нам сдаст? — нахмурилась я.
— Мы же с тобой юристы! — её глаза сверкнули, как неон в луже.

Под этот кураж мы нашли первое объявление, которое не вызвало рвотный рефлекс. Старый гном, хозяин однушки, долго нудел и торговался, будто он нам душу продает, но в итоге выдохнул и подписал бумажку. Так мы и осели на задворках города, в конуре, где тараканы были законными жильцами. В активе — двухспальный диван и полуторная кровать.
— Чур кровать моя, — бросила я, скидывая ботинки. Засыпали с каким-то мутным чувством в груди.
— Знаешь, я вот думаю… — пробормотала Лэйя, глядя в потолок. — Они же могли сделать так, чтоб мы не узнали.
— Значит, не хотели скрывать, — отрезала я, вспоминая растерянную морду своего урода.
— А может, они просто не умеют врать по-людски, — хмыкнула Лэйя. — Тупые, — фыркнула она же.
— А прикинь, сколько таких, как мы… — вздохнула я.
— От таких мыслей мне в монастырь хочется, подальше от мужиков, — буркнула Лэйя.
— В теории мы можем на этом заработать, — бросила я.
— Это как? — она приподняла голову, щурясь.
— Откроем агентство для козлов. Будем прикрывать их измены, — я усмехнулась.
— Нам-то ума хватит не спалить их жёнам, — хмыкнула Лэйя.
— Назовём "Мастерская измен", — добавила я.
— Отбоя не будет, — она зевнула, проваливаясь в сон.

Часть 1

Полгода спустя.

Дверь хлопнула за мной, как крышка гроба. Я ввалилась в нашу конуру, сбрасывая промокшие ботинки.
— Воняет жуть, — выдохнула я, морща нос от запаха, что сочился из кухни.
— Ага, аж три кило сбросить хочется, — хмыкнула Лэйя, поправляя ворот форменной рубашки, которая выглядела так, будто её шили для висельника.

Я рванула к холодильнику, распахнула дверцу — пустота пялилась в ответ, как голодный зверь.
— И что, кроме этого варева, жрать нечего? — бросила я, кивая на серую бурду в кастрюле.
— Не-а, — Лэйя покачала головой, скрестив руки.

— Зарплата через два дня. - пробормотала я закусив губу, глядя на это марево — каша на воде, пригоревшая, безвкусная, как наша жизнь.
— А у нас через неделю и вся надежда на тебя или на божий промысел, — вздохнула она.
— Получается, только на меня, — я плюхнула ложку этой дряни на тарелки и сжала зубы, будто это могло заглушить голод.

— На вечер два заказа, — напомнила я, проглатывая комок каши.
— Читала, — кивнула Лэйя, щурясь. — Начнём с этого… как его там…
— Повольски, вот, — выпалила я, вспомнив. — Ему надо три часа в гостинице "Грот" покувыркаться. Мы за это время прошвырнёмся по торговому, задурим семейных торгашей, что он там был, закупимся продуктами для его благоверной — и дело в шляпе.
— А может, разделимся? — Лэйя приподняла бровь, задумчиво крутя ложку. — Я просто сразу забронирую "Розу ветров" для Роба. Сгоняю к нему на работу, подменю бумажки, оставлю свет гореть…
— А ужин с семьёй? — перебила я. — Ты не успеешь.
— Ну смотри, — она закатила глаза. — Пока ты разберёшься с Повольски — там вообще плевое дело, — я займусь офисом Роба. Ты меня дождёшься у конторы, потом рванём на его тачке в загородный дом, часок покемарим в общем зале, а как он подъедет поменяем машины — и готово.
— Договорились, — буркнула я, давясь последним куском каши.

"Мастерская измен" работала, как ржавый механизм: скрипела, но тянула. Не то чтобы заказы валили косяком — просто бабок вечно не хватало ни на рекламу, ни на нормальную контору. Гордость мы засунули так глубоко, что её уже не найти, решив вернуться к тому, что бросили в самом начале. Лэйя — в адвокатуру, я — в следственный отдел. Нас, конечно, не ждали и даже подняли насмех. Она стала ассистентом в конторе — таскала бумажки, копалась в архивах и неизменно улыбалась через зубы. Я — младший консультант, что на деле звучало как "принеси-подай-запиши-убери-рассортируй-пошла-вон-не-мешай". Матёрые спецы, некоторые младше меня, вытирали об меня ноги, а я глотала это дерьмо, потому что выбора не было. Хотелось хоть на каплю приблизиться к нормальному доходу и окупить все потраченные нервы за универ.

Одно грело: ещё год этого ада — и лицензия моя. Честь? Её я восстановлю по-своему — переведусь в другой округ, где никто не будет тыкать носом и ржать над "следак на подработках". А "Мастерская"? Это наш пассивный доход, который может стать золотой жилой, если в него вложить. Вот только вкладывать было нечего. Мы с Лэйей только успевали выкладывать из карманов, чтобы заплатить за аренду этой дыры, за проезд да за чёртов кофе, который держал нас на плаву ночами. Ночами, когда мы зубрили программу четвёртых курсов, как проклятые, потому что гребаная аттестация каждые три месяца выжимала нас досуха. После сдачи мозг будто выплёвывал всё, что мы в него пихали, как ненужный хлам, лишь бы не видеть эти витиеватые сложные формулировки во снах.

Оставшееся время до конца смены я ковырялась в захламленном шкафу Имара. Этот умник решил, что разбирать его бардак — святая задача ассистента, пока сам он чесал затылок над делом, которое давно сгнило в висяках. Лэйя в это время на своей работе тихо ухмылялась, подкладывая свинью старому адвокату, что вечно "нечаянно" лапал её зад. Она провернула всё так тонко, что этот козёл даже не заметил, как ловушка захлопнулась. Сегодня — капля её духов на его куртку. Завтра — пара волос на рубашку. А там по настроению — жена этого старого пня и так уже на взводе, почует неладное и вцепится, как цепной пёс. Лэйя не собиралась останавливаться — петля на его шее затягивалась, и она наслаждалась каждым рывком.

Я бросила взгляд на часы, потом на следственный отдел — кучку унылых тел, что копались в старых висяках с тоской во взглядах. Может, к черту всё это? Мысль полоснула по мозгам, но тут звякнул будильник. Шесть вечера. Пора хватать шмотки и лететь прикрывать жопы изменщикам. Коллеги косились на меня с ненавистью — этот звонок был для них как нож в спину. Я уходила, а они оставались гнить в этой трудовой клетке, пока не разгребут свои бумажные гробы. Я включила дурочку, наивно помахала им ручкой и свалила, чувствуя, как их взгляды прожигают мне спину.

Каждый, кто стучался в "Мастерскую измен" — а за полгода таких набралось прилично, — знал правила. Хочешь, чтоб мы отработали заказ — гони легенду, выкладывай всё: где будешь, с кем, сколько времени. Потом — посылка на почту по секретному коду: шмотки, вещички, кровь или волос, чтоб мы могли натянуть твою шкуру и слепить алиби. И, само собой, предоплата наличкой — без неё даже не дёрнемся. Сейчас я топала в ближайшее почтовое отделение за очередной посылкой от Повольски — жирного коротышки, что уже не раз пользовался нашими услугами.

— Посылка номер тысяча триста двадцать один, — бросила я сотруднице, глядя, как она лениво шевелится за стойкой.
— С вас тридцать медных, — буркнула она, не поднимая глаз.
Я отсчитала монеты, швырнула на прилавок, забрала свёрток. Тяжёлый, как сам Повольски — мелкий, пузатый, с лысиной, что блестела ярче его самомнения. Из тех, кто верит, что мир у его ног, обожает длинноногих молодух и тратит бабки так, будто мозгов у него нет. Судя по списку продуктов в заказе, бабла у него хватало. А вот с башкой — беда.

В переулке за почтой я разодрала посылку. Костюм на вечер — блеска в нём было столько, что можно ослепнуть. Повольски обожал выделяться, будто кричал миру: "Смотрите, я тут!" Я хмыкнула, натянула брюки — короткие, зараза, до щиколоток не дотянули. Рубашка, пиджак, туфли — велики, как лодки, пришлось впихнуть их поверх своих балеток. Достала коробочку, повертела в руках, ухмыльнулась. Молодец, Повольски, в этот раз кровь аккуратно прислал, не то что в прошлый раз, когда всё стекло было в мазне. Слизнула каплю с пластинки, закрыла глаза — и пошло. Пару секунд, и я — лысый коротыш с пузом, что колышется, как студень.

Часть 2

Я провела пальцами по ткани дорогого костюма — мягкой, как ложь, что мне когда-то пели. Потом прошлась пальцами по дубовой столешнице, холодной как моя нынешняя жизнь. Закрыла глаза, и на миг память швырнула меня назад — в те дни, когда я могла позволить себе всё. Ну, почти всё. А потом перед глазами всплыла рожа моего бывшего мужа. Козёл. Даже мысленно называть его иначе я не собиралась — язык не повернётся. Открыла глаза, тряхнула головой, прогоняя эту мразь из головы, и прошлась по кабинету. Тянула время для клиента, чтоб его заметили тут, в офисе, в этот поздний час. Всё по плану.

По сравнению с Повольски, которого Трисс отыгрывала с его пузом и лысиной, мне достался тип поприличнее. Для своих лет этот человечишка выглядел сносно — подтянутый, седина на висках, взгляд острый, как нож. Я склонила голову, разглядывая его отражение в отполированном дереве стола. Не дурён, если б не одно "но". Как и все мужики — он ходил налево. На столе красовались портреты семьи: жена, детишки, улыбки до ушей. Интересно, кто она? Секретарша с длинными ногами? Партнёрша по бизнесу? Клиентка с тугим кошельком? А может, ему вообще мужики по вкусу? Я усмехнулась тихо. Не моё дело. Копаться в их грязи — не моя работа. Я тут, чтоб прикрыть, а не судить.

Моя главная боль сейчас не гулящие мужики — пустота в карманах. Она орала так громко, что заглушала всё: и красивую мордашку в зеркале, и уверенность, которую я натягивала, как маску, и остатки позитива, что ещё теплились где-то внутри. Ничто не помогало — ни драконья кровь, ни острый язык. Деньги текли сквозь пальцы в этом проклятом городе. "Мастерская измен" стала не просто спасательным кругом, а смыслом, опорой, что держала нас с Трисс на плаву. Мы барахтались в этом болоте, цеплялись за каждый заказ, как за последнюю соломинку. И я не собиралась отпускать ни одну из них — слишком много дерьма я пережила, чтоб сдаться сейчас.

Я ещё раз взглянула на отражение клиента в столешнице, хмыкнула. Хорош или нет, а всё равно козёл. Как и все они. За окном неон мигал, а я стояла в этом чужом кабинете, чувствуя, как месть — моя старая подруга — зашевелилась где-то внутри. Пока тихо. Но если меня достанут, я затяну петлю так, что не вздохнут.

Оговоренный час я провела, скучая так, что чуть не уснула с открытыми глазами. Листала идиотские журнальчики — весь этот глянец для тех, кто верит в любовь и белые тапочки до гроба. Как я раньше. Тошнило от каждой страницы, но я держала себя в руках. Хорошо что завтра выходной — не придётся пялиться на коллег, от которых хочется либо выпить, либо выть. Часы пробили десять, и я выгребла из ящика стола связку ключей — пора сваливать из этой конторы, пока мозги не расплавились.

Спускаясь, кивнула паре зомби в коридоре — они что-то промычали в ответ. На улице стоял серебристый "Ланкорн" — старый, потасканный, но ещё не сдохший, как некоторые мужики в моей жизни. Ухмыльнулась, глядя на него. За рулём я сто лет не была, а тут прям подарок судьбы — если, конечно, судьба не решит снова плюнуть мне в лицо. Салон вонял кожей и чем-то приторно-вкусным — то ли кофе, то ли чья-то дешёвая жизнь. Или это от меня? Села, хлопнула дверью. План — заехать за Трисс, она прикинется водилой клиента, потом рванём в загородный дом и будем ждать, пока этот рогатый клоун подъедет. Всё просто, как дважды два, если не считать, что я уже готова была продать душу за нормальный кофе, а не ту бурду, что мы пьём.

Ключи звякнули, мотор кашлянул, как старик с похмелья, и я выжала газ. "Ланкорн" попёр через начинающийся дождь и неон, а я сидела с кривой ухмылкой.

"Ланкорн" резал ночь, как тупой нож — медленно, но с упрямством. Дождь лупил по стеклу, неон мазал лужи кислотными пятнами, а я крутила баранку, думая, что этот город — как бывший муж: вонючий, мокрый и вечно лезет под кожу. Надо было заехать за Трисс — она уже должна была скинуть пузо Повольски и натянуть шкуру водилы клиента. Я свернула к "Гроту", где она ошивалась, и притормозила у обочины. Фары выхватили её силуэт — капюшон надвинут, руки в карманах, вид, будто она только что ограбила кого-то и не прочь повторить.

Она плюхнулась на пассажирское, хлопнув дверью так, что машина вздрогнула.
— Ну что, звезда подворотен, готова? — бросила я, выгнув бровь.
— Готова, лишь бы не нюхать больше его потные шмотки, — буркнула Трисс, стягивая капюшон.

Я хмыкнула, вдавила газ, и мы рванули прочь от "Грота". Через пару кварталов Трисс достала из кармана флакончик — кровь водилы, судя по всему. Слизнула каплю, закрыла глаза, и вот она уже не Трисс, а какой-то тощий тип с усталым лицом и недельной щетиной.
— Красавец, — фыркнула я, косясь на неё.
— Заткнись и рули, — огрызнулся "водила", голосом хриплым, как после дешёвого виски.

— Ладно, герой, бери штурвал, — я затормозила у обочины, вылезла и обошла тачку. Трисс — точнее, этот мужичок — перебралась за руль, а я плюхнулась рядом. — Не урони нас в кювет, а то я тебя из-под земли достану и заставлю платить за ремонт.
— С такими шуточками ты первая в кювете будешь, — хмыкнул он, выруливая на дорогу.

"Ланкорн" попёр дальше, к загородному дому. Дождь стихал, но тьма сгущалась. Мы молчали — я пялилась в окно, Трисс (или кто она там теперь) вцепилась в руль, будто это её первый раз. Дом вынырнул из мрака — шикарный, мать его, особняк: белые колонны, стеклянные стены, свет из окон лился, как расплавленное золото. Не дом, а дворец. Трисс заглушила мотор, и тишина легла, как бетонная плита.
— Приехали, принцесса, — бросил "водила", поворачиваясь ко мне.
— Жди меня в машине — я выпрямилась. — Пойду навещу высший свет.

Ввалившись в холл, оглядела этот дворец: люстры сияли, стены блестели, будто их полировали слезами прислуги. Главное — не спалиться, не выглядеть, как актриса что забыла текст. Обычно это легко, особенно когда каждая шавка тут, небось, знает клиента как свои пять. Надо изображать высший пилотаж: плечи выпрямить, глаза наглые, а улыбка обязательно снисходительная. И главное не выпустить из виду жену этого рогатого клоуна — вот где будет веселье.

Часть 3

Мы топали до первой остановки, где ржавый фонарь мигал, как будто подыхал от стыда за этот город. Дождь лизал асфальт, неон мазал лужи ядовитыми красками, а я шагала, чувствуя, как каблуки царапают мостовую, будто мстят ей за всё дерьмо, что нам подкинула жизнь. Трисс плелась рядом, молча, с лицом, будто она только что продала душу за три медяка и теперь жалеет. Первый маршрутный автобус подкатил — дребезжащий, с мутными окнами, воняющий бензином и чужими надеждами. Залезли, плюхнулись на сиденья, что скрипели, как мои нервы, и рванули в город. Сегодня не хотелось тратить бабки на пафос — их и так едва хватало на кофе и аренду нашей дыры. Решили завалиться в "Пекло" — бар в подворотне, где правила полукровка-дракон, которая могла спалить тебя взглядом, если ты ей не по нраву.

"Пекло" было местом для тех, кто знал, что жизнь — это не сказка, а пинок под зад. Вывеска едва тлела, буквы выцвели, будто им надоело светить. Внутри — полумрак, пропитанный запахом виски, трав и чего-то, что лучше не нюхать слишком долго. Зелень лезла из каждого угла — лианы, мох, черт знает что ещё, как будто джунгли решили захватить эту дыру. Фиолетовая подсветка лизала стены, придавая всему вид дешёвого борделя, но с душой. Контроль на входе был — не всякий сброд пускали, но нас с Трисс знали. Мы тут были, как тараканы в нашей однушке — частые гости, которых не выгнать. Вышибала — здоровый орк с татуировкой на полморды — буркнул что-то и пропустил. Я лишь хмыкнула, бросив ему колкий взгляд.

Мы ввалились внутрь, и Трисс сразу рванула к нашему углу — потрёпанному дивану с обивкой, что видала лучшие дни.
— Два "Восточных", — бросила она бармену, плюхнувшись на сиденье так, будто целый день мешки воротила.

Я села напротив, закинув ноги на низкий столик, не обращая внимания на пятна неизвестного происхождения. Трисс молчала, как рыба, выброшенная на берег. Её глаза — тёмные, с тенями усталости — говорили громче, чем она сама. Деньги, вернее, их отсутствие, вгоняли её в молчанку, как в гроб. Иногда она ныряла в эту тишину на пару дней, и сегодня её взгляд был острым, как нож, что вот-вот сорвётся. Жалеть её? Да ну. Она бы мне за такое язык вырвала. И я, честно говоря, тоже не фанат, когда кто-то лезет с этими "ой, бедняжка". Похлопать по плечу? Лучше сразу по морде чтоб взять себя в руки — честнее выйдет.

Бармен — тощий эльф с серьгой в брови — притащил наши "Восточные". Стаканы звякнули о стол, тёмная жидкость плеснула, пахнущая пряностями. Я схватила свой, отхлебнула, чувствуя, как тепло растекается по горлу, сжигая остатки этой ночи. Трисс сидела, глядя в свой стакан, будто там прятался ответ на все её беды. И тут она ожила.
— Как думаешь, то, что мы делаем… — она покрутила рукой, будто разгоняла дым. — Это же хрень какая-то, да? Плохо, что ли. Может, пора завязать с этим дерьмом и попробовать что-то… не знаю, другое?

Я откинулась на спинку дивана, скрипнувшую, как мои мысли, и сделала ещё глоток.
— Не знаю, — выдохнула я, глядя на фиолетовые блики в стакане. — Я вообще нихрена не знаю, что такое "плохо" или "хорошо". Всё смешалось в одну серую кашу. С одной стороны, "Мастерская" — это бабки, которые не дают нам сдохнуть. С другой — мы, типа, спасаем чьи-то браки, держим их иллюзии на плаву. А с третьей… — я хмыкнула, — мы просто таскаем грязь за этими козлами, пока они трахают всё, что шевелится.

Трисс хмыкнула, но её взгляд остался тяжёлым, как этот чёртов город за окном. "Пекло" гудело вокруг — смех, звон стаканов, шёпот в углах. А я сидела и думала: может, она права, и пора рвать этот круг? Но потом вспомнила пустые карманы и большие амбиции. Нет, завязать — это для слабаков. А мы с Трисс — не из таких.

Фиолетовый полумрак "Пекла" обволакивал, как дешёвый одеколон, а "Восточный" в стакане жёг горло, утаскивая меня в воспоминания — те, что я предпочитала держать под замком. Лица, голоса, запах ювелирной мастерской отца… всё, что я выжгла из памяти, но оно всё равно лезло, как плесень из щелей. Я уставилась в стакан, будто там прятался выход из этого дерьма.

— И чего ты кислая? — Трисс выдернула меня из омута, щурясь, как кошка, что чует беду.
— От тебя подхватила, — я оскалилась, но без злобы, откидываясь на спинку дивана, что пахла виски и чужими грехами. — А ты чего? Выглядишь, будто мир тебе в тапки нагадил.

Она хмыкнула, крутя стакан в пальцах.
— Думала о том, как всё осточертело, — буркнула она. — У секретарши новые туфли — три моих зарплаты, прикинь? Я сижу, жру кашу на воде, а она там каблуками цокает. Явно что-то не так делаю в этой сраной жизни, раз даже нормальный обед — сейчас не по карману.

Я фыркнула, но её слова задели.
— А ты о чём задумалась? — она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула тень — не жалость, а что-то вроде понимания.

— О прошлом, — вырвалось у меня, и я тут же пожалела. Чёрт, язык бы себе отрезать.
— Ты особо не делилась, — Трисс прищурилась, но без напора. — Знаю, у клановых драконов всё завязано на семье, типа "родная кровь превыше всего". Тебе хреново из-за этого, да?

Я промолчала, глядя на фиолетовые блики в стакане. Стоит ли вываливать это дерьмо? Но потом подумала: она тянет своё, я своё, может, хоть капля правды не даст ей утонуть в своих мыслях.
— Частично, — я склонила голову, чувствуя, как слова царапают горло. — У драконов иерархия — как нож в спину. Каждый ранг давит на твой хребет, пока не треснешь. Но я не успела это на себе прочувствовать.

Трисс подняла бровь, а я продолжила, будто с обрыва шагнула.
— Отец делал ювелирку — кольца, цепи, всё, что блестит так, что глаза режет и опустошает кошелек. Плюс пара заводов по сон-чаю — штука, за которой чародеи и ведьмы в очередь выстраивались.

Она присвистнула, но я не остановилась.
— Жили мы сладко. Отец сколотил подушку, которой бы и правнукам хватило. Но… — я замолчала, чувствуя, как ком в горле растёт. — Его не стало. Просто раз — и всё.

— Убили? — вырвалось у Трисс.
— Нет, — я отрезала, пока она не полезла дальше. — Сосуд в башке. Забился, лопнул. Он никогда не следил за собой — всё дела, дела, а потом бац, и нет его. Казалось бы дракон и все такое... но следить за собой нужно было в любом случае...

Часть 4

Я проснулась с чувством, что моя башка — это кузница, где кто-то долбит молотом по наковальне. Ещё чуть-чуть, и я бы, наверное, поздоровалась с предками — всеми, от суккубьей про бабки до какого-нибудь рогатого пращура. За окном серость, в комнате воняло вчерашним перегаром, а кровать скрипела, как мои кости.

— Как думаешь, почему с каждым годом башка после пьянок трещит всё сильнее? — прохрипела Лэйя с койки, глядя в потолок, будто там было написано, как выжить это утро.
— Потому что мозгов в ней всё больше, — фыркнула я, пытаясь разлепить глаза. — Есть дома что попить, кроме этой бурды из-под крана?

Я скатилась с кровати, чувствуя, как пол качается, как палуба в шторм. Лэйя простонала что-то невнятное, уткнувшись в подушку.
— Кстати, тебе вчера писали, что сегодня к трём надо тащиться на работу, — буркнула она, не поднимая головы.

— Это я, что ли, поставила этот долбаный будильник? — проворчала я, шаря по столу в поисках магафона.
— Ага, — простонала она, как будто её заставили могилу себе копать. — Мне кажется, в "Пекле" пойло чем-то разбавляют. Жмотятся, что ли…

— А кому сейчас легко? — я пожала плечами, плетясь на кухню.

Наша кухня — мемориал нищете: обшарпанный стол, стул, что держался на честном слове, и чайник, который выглядел так, будто пережил войну. Поставила его на плиту, плюхнулась на стул, подтянув колено к груди. Когда эта жестянка заворчала, я заварила остатки чая — пара жалких листьев, которые, похоже, уже молили о пощаде. Один стакан сунула Лэйе, всё ещё валявшейся в кровати, как дохлая русалка.

— Интересно, какого хрена меня вызвали… — пробормотала я, ковыряясь в магафоне. Письма — скука смертная, только скупая строчка: "Выходите завтра к трём". То бишь сегодня. Чтоб их всех.

Допила чай, пахнущий скорее водой, чем листьями, и потащилась в душ. Холодная вода хлестала, как пощёчина, но хоть немного привела мозги в порядок. Намазала лицо остатками крема — тюбик уже хрипел, как умирающий, — затянула волосы в высокий хвост. Рубашка нашлась одна, свежая, но болталась на мне, как на вешалке, а галстук я затянула так, будто он мне лично насолил.

— Сегодня опять ливень будет, — буркнула Лэйя, глядя в окно, где небо выглядело так, будто собралось утопить нас всех. — Придётся тебе пялить ботинки.

— Давай купим нормальную обувь, — предложила я, зашнуровывая свои драные ботинки которые натирали ноги. — В жопу кофе.

— Это ты сейчас так говоришь, — хмыкнула она, натягивая свитер. — А завтра проснёшься и решишь, что кофе важнее ног.

— И то верно — я усмехнулась, хватая пиджак. — Следи за заказами и, ради всего святого, проплати рекламу в газетах. Хватит нам в тени сидеть.

— В лучшем виде — Лэйя закатила глаза, но я знала, что сделает. Она всегда делала, даже если ворчала громче, чем наш чайник.

Три вещи на моей работе обычно вытаскивали меня из утреннего ада: день зарплаты, когда карманы хоть немного звенели; бесплатный чай с печеньками, которые, правда, больше напоминали картон; и талоны на проезд, чтоб не пешком топать через этот мокрый город. Но сегодня даже эта святая троица не могла выгнать тоску из моей башки. Работать в выходной — как получить пинок под зад, даже если тебе за это кидают пару лишних монет. Я болталась в душном автобусе, как килька в консервной банке, прижатая к потному гному, который дышал мне в пупок чесноком и перегаром. И всё, о чём я могла думать, — что за дерьмо стряслось в нашем захудалом следственном отделе, где раскрываемость дел тянет на почётное место в жопе рейтинга.

Неужели проверка нагрянула? Я аж напряглась, представляя, как меня гоняют по пыльным шкафам, куда даже пауки боятся соваться, чтоб не заблудиться. Или, может, кто-то из начальства решил, что я — идеальная мишень для их плохого настроения? От этой мысли суккубья кровь вскипела, но я только сжала зубы и уставилась в мутное окно.

Дверь отдела я распахнула с таким видом, будто собиралась всех там уволить. И сразу же влетела в улей: коллеги сновали туда-сюда, как тараканы под фонарём, с глазами, полными тревоги, которую никто не удосужился объяснить. Кто-то трындел по магафону, кто-то перекладывал бумаги, как будто от этого эфективность отдела становилась лучше. Я плюхнулась за свой стол — заваленный хламом, как моя совесть, — и начала наводить порядок, больше для вида, чем по делу. Разбросанные листы, старые отчёты, пара пустых стаканов из-под кофе — всё это выглядело так, будто тут не следственный отдел, а свалка.

— Что за танцы с бубнами? — буркнула я под нос, косясь на коллегу, который пробежал мимо, чуть не уронив папку.
— Трисс Марли, ты вообще на собраниях чем слушаешь? Переназначение.

Я чуть галстук не разодрала, ослабляя его, и кивнула, как болванчик. Переназначение. Ну конечно. Теперь ясно, почему отдел гудит, как улей, в который ткнули палкой. Главу следственного меняют раз в три года, и, как назло, этот цирк выпал на мой выходной. Чтоб их всех. Почему новый босс не мог сидеть дома, попивая кофеек, или, на худой конец, в казённой конторе, а не тащить нас сюда?

Через час напряжение в отделе достигло точки кипения, и нас созвали в зал собраний — как скот на убой. Коллеги поплелись туда с бледными лицами. Я заняла место в последнем ряду, ближе к выходу, мечтая свалить в курилку, как только это шоу превратится в поминки. Наш текущий глава, Орсон — старый хрыч с голосом, как у скрипучей телеги, — вышел к стойке и начал толкать речь. О, сколько мы пережили, мол, взлёты и падения, какие мы все тут орлы, профессионалы, мать их, и как он теперь с чистой совестью свалит на пенсию, а его место займёт какой-то молодой да опытный из южной столицы. Дамьер Макфлай.

И тут из первого ряда под аплодисменты — жидкие, как наш кофе, — поднялся он. Чёрт. По-другому я его назвать не могла. Высокий, широкоплечий, с мускулами, что проступали даже через пиджак. Жгучий брюнет, кожа белая, как свежий снег, а глаза… синие, как бездна, в которую хочется нырнуть и не выныривать. Я чуть не подавилась воздухом, и, судя по всему, не я одна. Секретарша впереди так вцепилась в свою пилку для маникюра, что, клянусь, ногти задымились. Этот тип был не просто красив — он был как сновидение, из тех, что стыдно пересказывать. И тут меня пробило: твою мать, да он инкуб! Эти глаза — синие, как проклятье, — я видела только у нашего брата.

Часть 5

Как только дверь за Трисс хлопнула, я свесила ноги с кровати, но тут же поджала их, шипя от ледяного пола, что, клянусь, был холоднее чем одна единственная сосиска в морозилке. Натянула растянутую майку, которая пахла стиркой и нарыла в куче шмоток Трисс пару огромных вязаных носков — такие, какие только под дурман-травой можно было связать. Я покосилась на полку с "запасами еды" — старая банка тушёнки и полбулки хлеба, твёрдой, как моя вера в светлое будущее. Открыла холодильник — пустота пялилась в ответ, как бывший муж, которому я должна денег. Вздохнула так, что, кажется, стены задрожали.

За окном — серая хмарь, дождь на подходе, а холод пробирал до костей. Значит, надо собрать остатки своей драконьей гордости, выгрести себя из этого болота и тащиться за запасами. Доверять покупки Трисс — всё равно что дать ребёнку факел в доме и сказать: "Аккуратнее". Эта суккубья морда, стоит ей дорваться до монет, сгребает с прилавков всё подряд — от конфет до какой-нибудь хрени, которую она зовёт "наградой за наши страдания". Итог? Два дня мы живем, как королевы, а потом месяц глушим голод водой и дешевой крупой. Нет уж, я сама.

Натянула потёртые брюки, которые держались на мне только из уважения, влезла в тёплый свитер, что пах старушечьей лавандой, и накинула кожанку. Схватила сумку — здоровую, как мой список претензий к жизни, — и поплелась на улицу.

Я ввалилась в полупустой автобус — о чудо, не консервная банка, — и плюхнулась на сиденье, готовая трястись через весь этот мокрый город до рынка. Раньше я бы скорее удавилась, чем сунулась в эту вонючую толчею, но драконья жилка шептала: "Там сэкономишь, дура". И, чёрт возьми, она не врала — пара вылазок научила меня выгрызать скидки, как кость из пасти волка. Автобус дребезжал, дождь лупил по окнам, а я пялилась в мутное стекло, с саркастичной ухмылкой думая, что моя жизнь — это сплошной квест на выживание. Ну, хоть не скучно.

Рынок встретил меня как старого врага: вонь рыбы, специй и чьего-то перегара смешалась в ядерный коктейль, а толпа гудела, как рой ос, которых ткнули палкой. Я вздохнула, чувствуя, как драконья кровь вскипает от предвкушения, и нырнула в этот хаос с видом, будто я прилетела на схватку. Сегодня улов был царским: десять кило картошки — хватит на месяц; пара кило риса, чтоб не сдохнуть; несколько бутылей молока, потому что кофе без него — это просто слёзы; полкило чая, пахнущего, как надежда; два десятка яиц, кило домашних сосисок, что пахли мясом, а не опилками; ломоть сыра и свежий хлеб, ещё тёплый, как мечты о нормальной жизни. Сумки трещали, а я чувствовала себя драконом, который уволок полстада.

Тащить эту добычу до остановки было как пробежать марафон с гирей на шее. Я пыхтела, потела, но держала марку, зыркая на всех, кто косился на мои сумки. Одна тётка с лицом, будто ей лимон в глотку засунули, буркнула: "Молодым не грех и постоять". Я одарила её взглядом, от которого, клянусь, у неё волосы должны были поседеть.

Она заткнулась, а я, как истинный дракон, оккупировала лишнее сиденье под свои сумки, наслаждаясь королевским комфортом в этом дребезжащем корыте. Автобус высадил меня недалеко от дома, и я, как таран, рванула через толпу, оттаптывая ноги всем, кто не успел увернуться, и бормоча скороговоркой:
— Извините-извините, мать вашу, расступитесь!

Оставалось дотащить добычу до дома — два чёртовых километра. Сумки резали плечи, мизинец онемел от двухлитровой бутылки масла, что болталась, как гиря. Я пыхтела, проклиная всё на свете, и буркнула:
— Вот бы обернуться, схватить это в лапы и притащить, как нормальный дракон, а не вот это вот всё.

Сумки резали пальцы, дождь плевался в лицо, а я, с саркастичной ухмылкой, решила срезать путь через переулки. Два километра до дома? Похер, я дракон, а драконы не таскаются по главной, с мешками из рынка. Только вот, мать его, я, похоже, свернула не туда. Улицы путались, неон в лужах мигал, как пьяный маяк, и я, пыхтя под тяжестью сумок, забрела в лабиринт переулков, где даже крысы, небось, боялись шастать.

Этот переулок был тёмным, с ржавыми стенами, усыпанными граффити, и вонью мусора, от которой драконья чуйка скулила. Фонарь наверху мигал, как будто подыхал от стыда, а воздух был тяжёлым, пропитанным чем-то недобрым. Я буркнула себе: "Ты, мать его, дракон, кого бояться?" Но сердце стучало чуть быстрее, а сумки, будь они неладны, тянули к земле сильнее. Злость и усталость кипели, и я шагала, сжимая ручки сумок, готовая разнести любого, кто сунется. Драконья кровь шептала: "Пришиби, если что, и дело с концом."

И тут я завернула в тупик. Впереди, под тусклым светом фонаря, маячила шайка — шестеро уродов в драных куртках, с рожами, будто их выловили из сточной канавы. Они стояли вокруг какого-то чемодана, шептались, озираясь, как крысы перед облавой. Я замерла, чувствуя, как холодок пробегает по спине, но тут же одёрнула себя: "Ты дракон, а не жертва!" Только вот отступать было некуда — тупик, мать его. Один из них — тощий, с бегающими глазками и шрамом через бровь — заметил меня первым. Его взгляд был как нож, и я поняла: попала.

Они разом оглянулись, и в их глазах мелькнула смесь азарта. Чемодан хлопнули с такой скоростью, будто там прятали годовой доход страны, а крысозубый — главарь, судя по его наглой роже — вытащил небольшой кинжал, поблёскивающий в неоне. Остальные шагнули ко мне, обступая, как шакалы, почуявшие добычу. Воздух сгустился, вонь переулка смешалась с их предвкушением, и я почувствовала, как драконья кровь закипает, а страх — этот подлый гад — царапает нутро. Но я выпрямилась, с саркастичной ухмылкой, потому что драконы мать его не показывают слабости.

— Эй, красотка, заблудилась? — хмыкнул крысозубый, крутя кинжал в пальцах. — Что в сумках? Выворачивай карманы, или мы сами пощупаем.
— Давай, детка, не бойся, — подхватил другой, с сальной ухмылкой, от которой хотелось плюнуть огнём. — Бросай свой хлам, и, может, отпустим.

Я сжала зубы, чувствуя, как злость перекрывает страх, и процедила:
— Ой, какие грозные крысы! — я закатила глаза. — По-хорошему, уроды, свалите, пока я вас не закопала в этой помойке. Мои карманы — не для вашего вонючего сброда.