Масть Мечей

От автора

Журналист со стажем и отсутствием потребности в одобрении. Пишу так, как вижу. А вижу жестко, с привкусом психоза. Если вам нравится — добро пожаловать на борт. Если триггерит — срочно выберите другую книгу.

Для «литературных гурманов»: уходите первыми.

Отдельный привет мазохистам. Я вижу вас: вы морщитесь, плюётесь, но продолжаете жадно заглатывать каждую главу. А потом дрожащей рукой ставите свою анонимную единицу. Никогда не отказывайте себе в этом маленьком пассивно-агрессивном удовольствии. Это ваша расписка в том, что вы тратите свою жизнь на то, что ненавидите, пока я трачу свою на то, что люблю.

Называть вас «моими любимыми музятами» и «клянчить звёздочки» не собираюсь. Как сказала классик нашей эстрады: «Мои люди всегда со мной».

И последнее. Задержите дыхание и задайте себе один честный вопрос: на кой чёрт вы вообще открыли этот черновик?

Приятного чтения тем, кто остался.

Глава 1: Оживший оникс

В динамиках раздался спокойный голос: «Чеховская. Переход на станции Пушкинская и Тверская». Знакомый гул, ритмичный стук колёс. Всё сливалось в монотонный фон, от которого веки тяжелели всё сильнее. Я закрыла глаза всего на секунду…

А потом стук в дверь. В метро так не стучали. Никогда. Я открыла глаза. Со стены на меня таращился «Сатурн, пожирающий своего сына». Требовательный стук повторился. Я подскочила на кушетке. Не дожидаясь ответа, дверь открылась. В проёме возник мой брат Арсений.

— Евангелина, душа моя, ты вернулась.

Арсений прижал меня к себе. Затем чуть отстранился, продолжая рассматривать мою одежду.

— Отец ждёт тебя в столовой. — Он потрогал синтетическую ткань моего худи. — Полагаю, он не выкажет ни малейшего изумления. Лишь отметит, что ты опоздала к обеду ровно на год.

Он ещё раз оглядел меня и добавил, уже стоя в дверях:

— В том мире все портные вымерли, а зеркала запретили?

Арсений ушёл, а я осталась стоять, сжимая в кулаках ту самую синтетику, которая для меня была последней связью с реальностью. Ветер через оконные щели принёс запах гниющих водорослей с реки. Лавенция так пахла перед большой водой.

Он сказал, что здесь прошёл год. Три года против одного. За эти три года в Московии я выучила наизусть вкус чая из пакетиков, вид на здание морга через дорогу и даже научилась сомневаться в том, что видела.

Раз в неделю я садилась на кожаный диван и смотрела на человека, чьим ремеслом было мягко внушать мне, что Лавенции не существует. Доктор Лесицкий. Когда мы впервые встретились, я словно в бреду открыла ему свою душу. Я вывалила на него нашу жизнь, наш особняк с атлантами.

— Ещё, ещё, Ева. Расскажи подробнее.

Хитрый сукин сын. Я рассказала ему даже про то, как вампир Аврелиан запер меня в башне с грифонами.

— Ева, твой мозг проделал колоссальную работу, — внушал мне Лесицкий. — Лавенция XIX столетия — это идеальное убежище. Когда реальность становится невыносимой, сознание катапультируется в это пространство.

Удар колоколов прервал мои воспоминания. Одна за другой проснулись остальные церкви. Звуки затихли так же внезапно.

Когда я спустилась в столовую, отец уже сидел за столом.

— С возвращением домой, Евангелина, — мягко произнёс он, указав на пустующий стул напротив. — Наш повар сегодня превзошёл себя.

Разнообразие блюд на столе было избыточным.

— Попробуй вот это, — отец пододвинул ко мне поджаренную бриошь с рокфором, политую мёдом. — Знаешь, я иногда думаю, что вся эта суета вокруг серьёзных дел не стоит одного такого вечера с дочерью. Просто беседовать, перехватывать по кусочку…

Отец говорил это с такой искренней интонацией, что на мгновение я почти поверила. Он ел так самозабвенно, что было легко представить, будто мы — самая обычная семья.

— Меня не было год, папа.

Отец отложил нож и поднял на меня глаза, в которых читалось лишь вековое спокойствие.

— Для этого дома ты никуда не уходила.

Он накрыл мою ладонь своей. Это было настолько правдоподобно, что сама мысль о Московии с картонными стаканчиками с кофе начала казаться затянувшимся сном. Но память, как назло, подкидывала мне самые горькие эпизоды.

Как-то раз доктор Лесицкий положил на стол передо мной пару номеров глянцевых комиксов и улыбнулся мне сочувствующей улыбкой. Пролистав их, я увидела наши лица: вот Арсений с его меланхолией, вот Лев, вот и я сама, застывшая в крике. Там отец стоял на коленях, лишённый своего обычного величия. Из его спины торчал нож с незнакомой гравировкой.

— Кто посмел украсть нашу жизнь и выплеснуть на эту паршивую бумагу? Откуда это у вас? — мой голос сорвался на хрип.

В тот день мир начал трещать по швам. Я бродила по улицам, сжимая проклятые журналы в руке. Доктор нашёл объяснение моим видениям — криптомнезия. По его словам, комиксы, увиденные в детстве, я ошибочно приняла за собственные воспоминания, выстроив вокруг них целый замок из галлюцинаций.

Как бы я хотела сейчас схватить Лесицкого и впечатать его носом в этот тяжёлый стол. Чтобы он почуял запах фазана, чтобы он захлебнулся этой реальностью, которую так старательно стирал из моей головы.

Мои размышления нарушил громкий удар створок дверей.

— Лавенцию заперло. — Мой старший брат, Лев, зло швырнул промокшие перчатки на консоль у входа. — Ни один корабль не выйдет в море, пока шторм не прекратится. Но Конрад успел приплыть из Торстейна. Его карету видели у ворот Ингеровского замка.

Он сделал ещё один шаг, и только тогда его взгляд упал на меня.

— Евангелина?

— Здравствуй, Лев. Я вернулась домой.

— Очень вовремя. Вот только у нас больше нет дома. Конрад решил проявить заботу и выкупить дом целиком, со всеми нашими долгами, теперь он наш спаситель и хозяин одновременно.

— Это что, дурная шутка?! — я резко обернулась к отцу. — Вы меня разыгрываете?

— Милая моя, давай мы просто доедим этот прекрасный ужин. К чему предаваться бесплодным сожалениям, — перебил он меня, аккуратно отделяя крылышко от костяка.

Его спокойствие казалось не мудростью, а трусливым бегством. Оставаться здесь стало невыносимо тошно. Извинившись, я покинула столовую.

Как Конрад в одиночку завладел нашим домом? Почему отец был так спокоен? Я бежала по коридорам. Обида перехватывала дыхание. Я искала Арсения. Забежав в его комнату, я захлопнула дверь так, что по коридору прокатилось эхо. На столике оплывали свечи. Арсений листал страницы книги, удерживая в пальцах длинный мундштук.

— Пришла вдохнуть немного жизни в наш фамильный склеп? — он стряхнул пепел в яшмовую пепельницу, не поднимая взгляда от книги.

— У нас всё продано, — сказала я. — Дом. Долги. Мы.

Он перевернул страницу.

— Не мы, а ты.

Я села напротив.

— Повтори.

Он закрыл книгу и наконец посмотрел на меня.

— Конрад выкупил всё. С условием. Когда ты вернёшься, ты переходишь к нему. Дом остаётся нам. Ты — нет.

Глава 2: Капитализация безумия

Мне снился кабинет доктора Лесицкого. Он сидел за столом, а вокруг него повсюду стояли картонные коробки с документами. Стопки папок громоздились повсюду.

— Итак, Ева. Страница четыреста восемнадцатая. Ты утверждаешь, что в возрасте одиннадцати лет тебя запер в башне с грифонами вампир Аврелиан. Однако записи социальных служб Московии говорят, что в тот период ты жила с бабушкой в районе Шрамово и не покидала город.

Он перелистнул страницу.

— Страница восемьсот девяностая. «Дом Мечей». Ты описываешь его как особняк с атлантами. Но взгляни на архитектурный план вашего района, — Лесицкий постучал кончиком ручки по карте. — Здесь нет никаких готических шпилей, есть только панельные многоэтажки. Никаких горгулий или лепнины. Только асфальтированная дорожка вдоль пруда, обрамлённая плиткой.

Он начал зачитывать дальше, монотонно и беспощадно. Тысячи страниц доказательств моей «нормальности». Цифры, даты, чеки из супермаркетов, записи с камер видеонаблюдения, где я просто иду по улице, а не лечу сквозь пространство. Каждое его слово стирало Лавенцию, превращая мрамор в бетон.

— Твоя реальность — картон, — подытожил он, и щёлкнул пальцами. — Пора проснуться.

Я вскрикнула и распахнула глаза. Сердце колотилось в горле. «Это сон. Это просто сон», — повторила себе я. В комнате было темно. В камине больше не было огня, только серая зола, а в окна барабанил дождь.

Мне нужен был воздух. Нужно выветрить из головы остатки кошмара. Закутавшись в шерстяную шаль, вышла в коридор. Толкнув створки, я оказалась на террасе. Но я была там не одна. У балюстрады, спиной ко мне, стоял мужчина. Он стоял под дождём без зонта, и вода стекала по его пальто.

Мужчина обернулся. Лунный свет упал на его лицо, и я невольно закричала. На меня смотрел доктор Лесицкий. Но этот был другой. Лицо грубее, кожа обветренная.

— Простите, я не хотел напугать вас. Я — Конрад, ваш гость.

— Вы просто… вы так похожи на одного человека, — судорожно прошептала я, прижимая ладонь к груди.

— Надеюсь, этот человек не был вашим врагом, — он позволил себе едва заметную тень улыбки.

Он подошёл ближе. Прищуренный взгляд, глаза с плотно нависшими веками. Густые брови. Неуместная ухмылка. Он был копией Лесицкого, но какой-то побитой жизнью версией.

— Отдохните, — его голос стал тише. — Утром за завтраком я намерен сделать вам весьма интересное предложение, которое определит не только будущее этого дома, но и ваше. Я бы хотел, чтобы вы дали положительный ответ, который будет продиктован здравым смыслом.

Лесицкий три года убеждал меня, что Лавенция — плод моего воображения, а теперь Конрад, его двойник, стоит и требует, чтобы я приняла его условия. Я вернулась в комнату. Сон не принёс облегчения, а когда я открыла глаза, рассветное небо уже заглядывало в окна.

Утро в доме выдалось подозрительно тихим. Оказалось, что у отца и братьев внезапно возникли обстоятельства чрезвычайной важности: старые пакгаузы на Варфоломеевском острове, которые годами служили лишь пристанищем для чаек, внезапно посетил ревизор из Таможенной канцелярии.

Когда я одетая спустилась, Конрад уже ждал меня в малой столовой. Его глубоко посаженные глаза смотрели с той уверенностью, которая обычно свойственна людям, ни разу в жизни не слышавшим слова «нет». Аккуратно зачёсанные назад светлые волосы, очки в золотой оправе.

Стол был накрыт на двоих. На столе лежала открытая бархатная коробочка с перстнем. Зелёный камень переливался в утреннем свете.

— Доброе утро, Евангелина, — произнёс он, не меняя позы. — Присаживайтесь. Ваша семья сегодня занята.

Я понимала, это не совпадение. Члены моей семьи синхронно ретировались, оставив поле боя тому, кто сильнее. Он пододвинул ко мне блюдо с дрожащим желе из ягод. Тошнотворное зрелище. Оно было в виде застывшего красного сердца, но из-за избытка рыбного клея помутнело.

— Евангелина, я не стану ходить вокруг да около. Если вы согласитесь стать моей женой сегодня же, я аннулирую все долговые расписки вашего отца. Дом останется за ними, очищенный от позора и закладных. Своим замужеством вы выкупите их свободу.

Конрад смотрел на меня в упор, не мигая. Он просто ставил перед фактом, и его убеждённость в собственной власти вызывала у меня физическое отвращение. Мне хотелось размазать это желе по его лицу.

— Вы покупаете меня за свободу моей семьи?

Мне все происходящее казалось нелепым сном. Я надеялась, что с минуты на минуту я проснусь в Шрамово. И ещё один вопрос, который меня рвал изнутри: на черта я вдруг ему сдалась?

— Я вкладываю деньги в ваш потенциал, Ева, — продолжал он. — Ваш брат Лев был крайне разговорчив, когда описывал мне, как много лет назад вы впервые исчезли. Вас искали по всему городу, обшарили каждый канал, каждый подвал. Думали, вы утонули или сбежали. Но через несколько месяцев вы просто появились в той же самой комнате, из которой исчезли. Дверь была заперта на ключ снаружи. Вас обнаружила горничная. Вы лежали в дорожном плаще и с пылью на ботинках, которой нет ни в одной части Лавенции.

Я застыла. Чего ради Льву понадобилось рассказывать это.

— Должники очень наблюдательны, когда на кону их шкура, — Конрад словно прочитал мои мысли. — Он подтвердил, что вы физически покидаете это измерение. И это именно то, ради чего я здесь.

Он подошёл ко мне сзади, схватив руками спинку стула, на котором я сидела. Я посмотрела на сверкающий камень. Несколько раз крепко зажмурилась. «Проснись, да проснись же!» — шептала я себе. Но нет, надо мной по-прежнему нависал этот амбал.

— Ваше молчание затягивается, Евангелина, — в его голосе послышалось опасное нетерпение.

— Хотите, чтобы я надела кольцо и варила капусту в вашем замке?

— Мой замок — не место для девичьих грез. Идея о том, что я проделал такой путь ради удовольствия делить с вами завтраки, льстит вашему самолюбию, — отрезал Конрад. — Этот брак — не более чем фасад, за которым ваш отец спрячет свой позор, а я — свои намерения. Мне нужны ваши способности. Кстати, за вами уже идут те, кто не будет предлагать вам завтрак и кольцо.

Глава 3: Анатомия молчания

Дерево. Повсюду было дерево. Открыв глаза, я увидела над собой низкий потолок каюты, обшитый деревом. Кровать не просто качалась, она убаюкивала. Словно медленно перекатывалась с одного бока на другой. Это было странно приятно. Я ещё несколько минут просто лежала, ловя этот ритм — вверх и вниз.

Наконец, я села на край постели и натянула на себя одежду, оставленную на кресле. Стараясь сохранять равновесие, вышла из каюты и попала в кают-компанию. Конрад сидел в кресле, погруженный в чтение бумаг. Солнечный свет от иллюминатора золотил его волосы. На нем был шерстяной кардиган. Рукава небрежно закатаны до локтей. Стоило мне сделать шаг, как он мгновенно поднял взгляд.

— Проснулась? — его низкий голос идеально гармонировал с уютом каюты.

Я села в кресло напротив. На столе стояла массивная керамическая кружка. Он налил мне крепкого чая, добавив туда молока.

— Пей. На севере это единственный способ заставить кровь двигаться быстрее.

Пол под нами ощутимо накренился. Судно встретило высокую волну, и кружка скользнула по дереву. Конрад, даже не подняв взгляда от бумаг, выбросил руку вперёд и вернул кружку на место.

— Отец меня продал со скидкой?

— Твой отец считает, что я оказал ему услугу, избавив его от тебя. Так что, можно сказать, я получил тебя с хорошей скидкой, — ехидно улыбнулся он.

Конрад листал старый выцветший дневник и внезапно замер, наткнувшись на какой-то абзац. Затем посмотрев на стол и решив, что одной кружки чая недостаточно, принёс откуда-то деревянную доску. На ней лежал ломоть тёмного хлеба. Рядом он положил брусок солёного масла. Холодного и жёлтого. Быстрыми движениями ножа он нарезал копчёный окорок.

— Угощайся, Евангелина.

Я взяла кусок хлеба, с трудом намазала его маслом, а сверху припечатала ломтиком окорока. Я жевала медленно, глядя прямо перед собой в иллюминатор. Там, за толстым стеклом застыло ослепительно-синее море.

— В дневниках таких людей, как ты, есть закономерность. Когда они постоянно меняют миры, они частично теряют память.

Он на мгновение замолчал, рассматривая моё лицо с какой-то бесцеремонностью.

— Детство обычно ускользает первым, — продолжил он. — Посмотри на эти записи. Люди записывали имена близких, любимые цвета… всё, что они отчаянно пытались удержать, как только заканчивалось перемещение.

— Дневники таких, как я? И как они у тебя оказались?

— Ответь мне, ты помнишь своё детство в Лавенции? — спокойно спросил Конрад.

— Конечно, помню…

Я осеклась. В следующую секунду я словно наткнулась на невидимую стену. Чем больше усилий я прилагала, чтобы вспомнить хоть какую-то деталь, тем больнее мне было это делать.

Конрад подался вперёд, в его глазах читалось только сосредоточенное наблюдение.

— Я здесь, чтобы спасти то, что ещё не выветрилось из твоей головы, — продолжал он, не реагируя на мои вопросы.

Я посмотрела на него, и меня осенила внезапная догадка. Она же заставила меня сжаться внутри. Его зрачки были слишком широкими для этого солнечного света, а пальцы, которыми он перебирал бумаги, едва заметно подрагивали.

— Кто-то рождается с даром скользить сквозь ткань бытия, — уклончиво ответил он, — а кто-то, наделённый волей и жаждой познания, обречён вечно созерцать лишь одну реальность.

Он резко встал, его движения были чересчур быстрыми. Подойдя к небольшому саквояжу, Конрад достал стеклянный пузырёк с бирюзовой жидкостью. С маниакальной тщательностью он капнул три капли в мою остывающую кружку.

— Пей до дна, — приказал он. — Это поможет вспомнить моменты прошлого, что ещё живы.

Эта жижа, его лихорадочный блеск в глазах, безумные речи о спасении…

— Ты выглядишь хуже, чем я, Конрад, — я отодвинула кружку кончиками пальцев. — Твои руки дрожат. Ты предлагаешь мне вспомнить детство или хочешь, чтобы я разделила с тобой твоё безумие?

Конрад накрыл мою руку своей. Его кожа была горячей. Он сжал мои пальцы, не давая убрать руку от кружки.

— Ты думаешь, я безумен? — его губы тронула усмешка. — Ты говоришь, что помнишь дом? Помнишь семью? Хорошо. Как звали женщину, что родила тебя, Евангелина? Какой у неё был любимый цветок?

Я открыла рот, чтобы ответить. Он был прав, я ничего не помнила. Я даже не помнила, была ли у меня вообще мать.

— Вот видишь, — в его голосе прозвучало торжество. — Суть осталась, но детали сожраны пространством. Ты помнишь мать, но её имя уже принадлежит не тебе, а пустоте между мирами.

Он кивнул на кружку. Я притворилась, что сделала глоток. В этот момент Конрад, собиравший бумаги со стола, замер. Его взгляд приклеился к моей руке.

— А это что? — его голос стал жёстким.

— Это… подарок Арсения. Этот перстень ничего не значит, просто память…

Конрад выпрямился, и я невольно вжалась в спинку кресла.

— Память? — он прошептал мне в ухо. — Ты хоть понимаешь, что ты на себя нацепила? В Доме Посохов детей в первый же год учат: любой артефакт, касающийся кожи — это либо инструмент, либо кандалы.

Его рука мёртвой хваткой вцепилась в моё предплечье.

— Сними его. Сейчас же!

— Нет! Оно помогает мне не забыть… — я попыталась вырваться, но его пальцы вошли в мою кожу, как тиски. Боль была острой, отрезвляющей.

— Помогает помнить что? Твою слабость? Ты позволяешь им вешать на тебя магические замки и удивляешься, почему у тебя нет ключей от собственной головы. Сними! — это был не приказ, а рык.

— Оно не снимается! Оно… — я кричала, потому что он начал тащить меня к выходу. Мои ноги цеплялись за ножки стола, я едва не опрокинула горячий чайник.

Он выволок меня из каюты. Мои ботинки грохотали по ступеням трапа. Выброшенная на палубу, я упала на колени. Холодный ветер тут же хлестнул по лицу, запутывая волосы, но Конрад не дал мне опомниться. Он схватил мою руку и вытянул её вперёд, наваливаясь всем своим весом, придавливая меня к мокрым доскам палубы.

— Ты думаешь, я позволю какой-то безделушке контролировать твой разум? — Он схватил мой палец.