Матвей и волшебные коньки

Матвей и волшебные коньки

Посвящаю моему любимому сыну Матвею.

Расти умным и смелым, заведи много друзей, всегда верь в свои мечты и стремись к ним.

Предисловие
Наблюдая за тем, как мой сын делает первые шаги на льду, падает, но упрямо поднимается снова, я думал о том, как важна поддержка в самом начале пути.
Эта сказка родилась из часов, проведённых на катке, из детского восторга, страхов и маленьких побед.
Я захотел написать историю, которая напомнит и детям, и взрослым: волшебство живёт не только в сказках, но и в наших сердцах — когда мы верим в себя и своих близких.
Надеюсь, история Матвея согреет и вас.

Далеко в Сибири, в маленьком городке, засыпанном снегом с ноября по апрель, жил мальчик по имени Матвей. Ему было шесть лет, и у него была очень сокровенная мечта.
Каждую субботу папа включал телевизор, и они вместе смотрели хоккей. Матвей забирался на диван с ногами, прижимался к отцу и не отрывал глаз от экрана. Игроки летели по льду — быстрые, ловкие, бесстрашные. Шайба мелькала так, что её почти не было видно. Трибуны ревели.
— Пап, — спросил однажды Матвей, — а это сложно? Так кататься?
— Поначалу — да, — ответил отец. — Но если очень захотеть…
Он не договорил, но Матвей понял.
С тех пор он начал замечать коньки повсюду. В витринах магазинов. На картинках в детских журналах. Во сне. Иногда, сидя у окна и глядя на заснеженный двор, он представлял, как выходит на лёд — и едет, едет, едет, обгоняя ветер.
Но коньков у него не было. А на городском катке другие мальчишки носились наперегонки, и Матвей стоял у бортика, засунув руки в карманы, и смотрел.
— Эй, чего стоишь? — крикнул ему как-то Димка, его друг. — Давай к нам!
— У меня коньков нет, — буркнул Матвей.
— А-а-а, — протянул Димка и покатился дальше.
Матвей шёл домой и думал: Ладно. Когда-нибудь. Обязательно когда-нибудь.


Однажды ранним зимним утром папа разбудил Матвея.
— Вставай. Нам нужно съездить в одно место.
— Куда? — Матвей потёр глаза. За окном ещё было темно.
— Увидишь.
Папа улыбнулся — странно, загадочно, как будто знал что-то очень важное.
Наскоро позавтракав, они оделись и вышли в морозное утро. Машина завелась не сразу — мотор ворчал, как сонный медведь. Но потом справился, и они тронулись.
Ехали долго. Город остался позади, потянулись заснеженные поля, тёмные ели вдоль дороги. Матвей сидел на заднем сиденье и смотрел в окно. Деревья мелькали, как кадры в старом кино.
Куда мы едем? — думал он. — Почему так рано?
Спрашивать не хотелось. В этом утре было что-то особенное — и Матвей боялся это спугнуть.


Через час — а может, два, Матвей потерял счёт времени — они свернули с главной дороги на узкую просёлочную. Деревья расступились, и впереди показалось здание.
Матвей прильнул к стеклу.
Это был магазин. Но какой странный! Старинный, деревянный, с резными ставнями. Над окнами горели фонари — хотя небо уже посветлело. Над дверью висела вывеска, но буквы на ней будто плыли, и Матвей никак не мог их прочитать.
— Это что за место? — прошептал он.
— Скоро узнаешь. — Папа заглушил мотор. — Идём скорее.
Они вышли из машины. Снег скрипел под ногами. От магазина веяло чем-то странным — не холодом, нет. Чем-то вроде ожидания. Как перед Новым годом, когда ёлка уже наряжена, но подарков под ней ещё нет.
Папа толкнул дверь. Над головой зазвенел колокольчик — но звук был необычный, будто кто-то тихонько рассмеялся.
Внутри пахло деревом и чем-то ещё — свежим, холодным, как утренний лёд. Свет падал из высоких окон, но казалось, что он идёт не снаружи, а откуда-то изнутри самих вещей.
Матвей огляделся. Прилавки, полки, стеллажи — всё было уставлено спортивным снаряжением. Но каким! Клюшки переливались всеми цветами радуги. Шлемы поблёскивали, будто только что отполированные. Перчатки лежали парами, как спящие зверьки.
— Подожди здесь, — сказал папа негромко. — Мне нужно поговорить с владельцем.
— А где он? — Матвей закрутил головой.
Папа кивнул куда-то в глубину магазина, где между стеллажами мерцал тёплый свет, будто там горел камин.
— Ты его не увидишь. Он… не со всеми разговаривает. — Папа помолчал. — Осмотрись пока.
Он подмигнул сыну и ушёл. Шаги затихли странно быстро — будто папа не уходил по коридору, а просто растворился в воздухе.
Матвей остался один.
Он медленно двинулся вдоль прилавков. На первом лежали клюшки — разноцветные, яркие. Красные, синие, чёрные с золотыми полосами. Одна — ярко-оранжевая — вдруг шевельнулась.
Матвей замер.
— О-о-о, — протянула клюшка низким, хвастливым голосом. — Гляди-ка, кто к нам пожаловал. Ты хоть знаешь, кто я такая?
Матвей открыл рот, но не смог выдавить ни слова.
— Я — та самая клюшка, которой забили победный гол на чемпионате! — продолжала оранжевая клюшка. — Ну ладно, не я забила, а мой хозяин, но это почти одно и то же!
— Не слушай её, — буркнула чёрная клюшка рядом. — Она всем это рассказывает. Даже швабре в подсобке.
— Швабра была очень впечатлена!
— Швабра не умеет разговаривать.
— Откуда ты знаешь? Ты с ней разговаривала?
— Я не разговариваю со швабрами.
— Вот поэтому ты ничего о них и не знаешь!
Матвей почувствовал, что губы сами растягиваются в улыбку. Страх отступил. Он перешёл к следующему прилавку, где лежали шлемы.
Один из них — массивный, вратарский, с поцарапанной решёткой — будто посмотрел на него. Глаз у шлема не было, но Матвей каким-то образом понял: шлем оценивает. Изучает.
— Хм, — произнёс шлем низким, скрипучим голосом, как у старого тренера. — Худоват. Стойка неуверенная. Плечи опущены.
— Я… просто смотрю, — сказал Матвей.
— Все «просто смотрят». А потом выходят на лёд и получают шайбой в лоб. — Шлем качнулся. — Впрочем, для этого я и существую. Защита — дело серьёзное. Запомни: голова у тебя одна. Береги её.
Рядом с ним лежал шлем поменьше, детский, ярко-красный с белыми полосками.
— Не пугай мальчика! — пискнул он весело. — Примерь меня, примерь! Я красивый!
Матвей осторожно взял красный шлем и надел. Тот сел точно по размеру — будто был сделан специально для него.
— Идеально! — восхитился шлем. — Я так и знал! У меня чутьё на хорошие головы!
Старый вратарский шлем хмыкнул, но промолчал.
И тут Матвей услышал звук. Тихий, частый, нетерпеливый писк. Он доносился из деревянного ящика в углу.
Подойдя ближе, он откинул крышку. Внутри лежали шайбы — чёрные, круглые, одинаковые на первый взгляд. Но одна из них буквально подпрыгивала на месте.
— Наконец-то! — затараторила она. — Думал, ты никогда сюда не дойдёшь! Ты так медленно ходишь! Давай играть! Прямо сейчас! Ну давай-давай-давай!
— Мне нечем, — растерялся Матвей. — У меня нет клюшки.
— Уже есть, — раздался голос сзади.
Он обернулся. Оранжевая клюшка каким-то образом оказалась прямо у его ног.
— Я решила, что ты достоин. Бери. Не благодари.
Матвей поднял её. Клюшка легла в руки идеально — будто всегда там была.
Он положил шайбу на пол и осторожно ударил. Шайба скользнула вперёд — легко, послушно.
— Ещё! Ещё! — запищала она. — Хочу крутиться!
Он ударил снова, сильнее. Шайба завертелась, как маленькая юла, и счастливо взвизгнула.
— Неплохо, — признал старый шлем из-за спины. — Неплохо для начала.
— А я тебе говорила! — объявила оранжевая клюшка. — У меня чутьё на талантливых!
— Это моя фраза, — возмутился красный шлем.
— Была твоя. Теперь моя. Я её улучшила.
И тут — все вещи разом замолчали.
Матвей оглянулся.
В дальнем конце зала появился папа. Но не один. Рядом с ним стояла высокая фигура в длинном свитере — таком длинном, что полы почти касались пола. Лица Матвей не видел: свет падал со спины, и человек казался просто силуэтом. Только глаза блеснули на миг — как лезвия коньков.
Папа что-то тихо сказал. Фигура кивнула и отступила обратно в тень, растворившись между стеллажами.
А потом папа повернулся к Матвею.
В руках он держал коньки.
Матвей забыл обо всём — о клюшке в руках, о шлеме на голове, о стрекочущей шайбе. Он видел только их.
Белые. С серебряными лезвиями. Они не светились, не искрились — но казалось, что весь остальной свет в магазине чуть потускнел рядом с ними.
— Это… — начал Матвей, но голос не слушался.
— Тебе, — сказал папа. — Ты ведь о них мечтал.
Тишина. Вещи молчали. Даже нетерпеливые шайбы замерли в своём ящике.
А потом коньки — едва слышно, почти неразличимо — прошептали:
— Здравствуй, Матвей. Мы тебя ждали.


Они ехали обратно другой дорогой. Матвей прижимал коньки к груди и боялся выпустить. Лезвия холодили руки, но это был приятный холод — как первый снег в ноябре.
— Пап, — спросил он, — а мы домой?
— Нет. — Папа смотрел на дорогу. — Сначала нужно проверить твои волшебные коньки, правда?
— Но я… — Матвей запнулся. — Я ведь не умею кататься.
Папа улыбнулся, но ничего не сказал.
Через полчаса они подъехали к катку. Большой, открытый, почти пустой — только несколько человек скользили по льду в дальнем конце.
Папа помог Матвею надеть коньки. Затянул шнурки — туго, надёжно. Потом они вместе подошли к бортику.
— Готов? — спросил папа.
Матвей кивнул. Сердце колотилось.
Он ступил на лёд.
Нога поехала в сторону. Матвей взмахнул руками, попытался удержаться — и рухнул. Колено ударилось о твёрдую поверхность. Ладони обожгло холодом.
— Ничего, — сказал папа, протягивая руку. — Давай ещё разок.
Матвей встал. Попробовал снова — и снова упал. Больнее, чем в первый раз.
Мимо проехала девочка. Маленькая, младше него, в розовой шапке с помпоном. Она скользила легко и уверенно, будто родилась на коньках. Даже не посмотрела в его сторону.
Матвей почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы.
— Пап, — прошептал он, — может, поедем домой? Я не умею. Коньки… они, наверное, не такие уж и волшебные.
Он посмотрел вниз. Коньки молчали. Никакого шёпота, никакого сияния. Просто коньки. Холодные. Равнодушные.
Папа не стал поднимать его. Вместо этого он присел на корточки рядом — так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я тебе кое-чего не рассказывал. Когда мне было столько же, сколько тебе, дедушка привёл меня на этот самый каток. Я упал семнадцать раз. Считал. На восемнадцатый хотел снять коньки и уйти.
— И что? — спросил Матвей.
— Не снял. Упал девятнадцатый раз. И двадцатый. А на двадцать первый — поехал.
Папа поднялся и отступил на шаг.
— Я буду рядом. Но ехать тебе придётся самому.
Матвей остался один. Колено ныло. Руки замёрзли. Девочка в розовой шапке проехала снова — теперь задом наперёд, легко, будто смеясь над ним.
Он посмотрел на коньки. Просто коньки.
А если папа ошибся? — подумал Матвей. — Если волшебство — это всё враньё? Сказки для маленьких?
Но потом он вспомнил магазин. Хвастливую оранжевую клюшку. Ворчливый старый шлем. Нетерпеливую шайбу. И тихий шёпот: «Мы тебя ждали».
Может, — подумал Матвей, — волшебство не в том, что коньки едут сами. Может, оно в том, что я должен им поверить.
Он глубоко вдохнул. Упёрся руками в лёд. Встал.
Ноги дрожали. Колено болело. В голове билась мысль: сейчас снова упаду.
И тут — едва заметно, на самой грани слышимости — коньки прошептали:
— Давай.
Одно слово. Больше ничего.
Матвей оттолкнулся.
Покачнулся. Взмахнул руками. Чуть не упал — но устоял. Сделал шаг, другой. Ноги слушались. Лёд больше не казался страшным.
Он поехал.
Сначала медленно, неуверенно, с дрожью в ногах. Потом чуть быстрее. Ещё быстрее. Ветер ударил в лицо, и Матвей вдруг рассмеялся — громко, на весь каток.
Он сделал круг. Потом ещё один. На третьем почти упал, но удержался. На четвёртом уже не боялся.
Подкатился к папе — раскрасневшийся, запыхавшийся, с мокрыми от снега коленями, но сияющий от счастья:
— Пап! У меня получилось! Ты видел? У меня получилось!
— Видел. — Папа улыбнулся. — С двадцать первой попытки. Как и у меня когда-то.