Медоед и жираф

Медоед и жираф

Я, как обычно, ехал на пары, на местном трамвае. На улице шел сильный дождь. Единственный, у кого нет зонтика, это конечно же я…

Вода затекала за воротник, вымокшие джинсы противно липли к ногам, а старый портфель из дермантина разбухал на глазах. Остальные пассажиры — сонные, укутанные в плащи и куртки с капюшонами, косились на меня с тем особым презрением, с которым люди думают: «Ёп вашу… Кто его воспитывал». Я хотел, как все — как они. Ну честно! Каждую осень я покупал зонт. И каждую осень я его терял, ломал или отдавал кому-то, кто промок сильнее. Потому что я — Азвас. И у меня не получается так, как я представляю.

Из кармана куртки я выудил очередную жвачку — «Love is…» с очередной дурацкой картинкой про счастье. Развернул, сунул в рот, а фантик аккуратно разгладил мокрыми пальцами. Дома, в моей «Современной экономике промышленности» (которую я ни разу не открывал по назначению), их уже двести тринадцать штук. Каждый фантик — это мой маленький день, маленькая жевательная победа над хаосом. Люди коллекционируют марки. Я коллекционирую то, что можно «выплюнуть», буквально.

Трамвай дернулся, и я увидел его через грязное стекло. Техникум. Трехэтажное здание цвета унылого бетона, где преподаватели делились на тех, кто учил, и тех, кто делал вид. Сегодня у нас должна пройти экономическая теория. У Савелия Аркадьевича. Человека, который, казалось, сам не верил ни в одну из своих лекций. Но это не главное. Главное то, что он не ходил на пары.

Не так, как вы подумали. Не прогуливал. Он просто… отсутствовал. Систематически. По средам. Иногда по пятницам. Все студенты радовались. Отдых, курево в подворотне, можно списать лекцию по истории, у Весты.

Все, кроме меня, становились счастливыми.

Потому что я — Азвас. И я не выношу несправедливости.

Я выскочил из трамвая, промок до нитки, черные короткие волосы прилипли ко лбу, закрывая старый шрам на правой брови — это память о драке в девятом классе, когда трое решили, что я слишком много на себя беру. Они быстро передумали.

В вестибюле воняло тушенкой и сыростью. На подоконнике спал «техникумовский кот». Он чёрный сверху, будто в смоляной шубе, но с подбородка до хвоста по животу, идеально белый, словно кто-то макнул его в молоко. Я не знал его имени. Но мы чем-то похожи: он тоже чужой среди своих. Коты обычно или все черные, или все белые. А этот — ни то ни другое. Он приоткрыл глаз, глянул на меня с ленивым презрением и снова зажмурился. Мол, иди, Азвас, иди. Я знаю, что ты сделаешь.

-(Ник) Ас!

Я обернулся. Ник (Николас). Мой единственный друг. Ростом под два метра, кудри торчат во все стороны, как у пуделя после электрошока, а на носу, носит круглые очки, вечно сползающие. В руках всегда раскрытая книга. Кажется, Маркес и что-то там про сто лет. Или кто там у него. Ник читал всегда. На ходу, в столовой, даже в туалете. Из-за чего регулярно врезался в косяки, пороги и один раз, даже в нашего физрука, который вышел из-за угла. Физрук тогда сказал: «Ты, очкарик, смотри под ноги». Ник извинился. Я бы не извинился. Вот объективно, оба виноваты.

-(Ник) Ты мокрый, как дворняга. У тебя опять нет зонта?

-(Азвас) Есть. На том свете. Ты Савелия Аркадьевича видел

Ник вздохнул. Он всегда вздыхает, когда я начинаю этот разговор.

-(Ник) Ас, ну его. Пара отменяется. Все рады. Давай в библиотеку, я тебе «Сто лет одиночества» подсуну, ты наконец… Не успев договорить.

-(Азвас) Перебив. Нет. Он не имеет права.

-(Ник) Восклицая. Он преподаватель! Имеет. Ас, не начинай. Пожалуйста. Я прошу тебя как друг. Ради меня.

Я посмотрел на него. Ник, единственный человек, ради которого я иногда стараюсь идти другим путём. Более мягким. Более… нормальным, как мне, кажется. Потому что Ник не любит конфликты. Он из тех, кто уступает место в автобусе даже тому, кто его толкнул. Я его за это защищаю. Мы познакомились на волейболе год назад. Он пасует под сеткой, причем идеальные мягкие передачи. Я бью. Перекрикиваемся, показываем пальцами жесты, чтобы спутать соперников. Ну там короткий, длинный или обманка и удар! Потому что я только и умею, что бить. По мячу. По обидчикам. По жизненным обстоятельствам. Ник называет меня «Ас». И когда он так говорит, я почти верю, что я крутой, а не просто злой, хотя не злой. И мы оба — это понимаем.

-(Азвас) Ладно. Ради тебя.

Ник облегченно выдохнул, уткнулся в книгу и тут же споткнулся о чей-то рюкзак. Я подхватил его за локоть, даже не глядя. Уже привычка.

Мы поднялись на второй этаж. Коридор гудел, как всегда, все радовались отмене. Кто-то уже доставал карты, кто-то сворачивал «козью ножку» (из-за дефицита). Пара должна состояться в 347-й аудитории. Я случайно глянул на дверь, и замер.

Савелий Аркадьевич стоял у доски. Живой. С указкой. И собирался что-то писать.

-(Азвас) Он пришел. Озлоблено всматриваясь.

Ник поднял глаза от книги. Очки его блеснули.

-(Ник) Ас, нет. Нет! Только не сегодня. Ты обещал. Помнишь?

-(Азвас) Я обещал не начинать. А он начал.

-(Ник) Что начал? Он просто пришел на пару! Схватил за плечо Азваса.

-(Азвас) Не принужденно отдёрнул плечо. Именно. Он пришел. А предыдущие четыре среды? Ответ нет. И никто, ты слышишь? Никто, ему ничего не сказал. Потому что все рады. А я, вот не рад.